написать мне письмо
от автора
лирика
одуванчика след
весна вечности
красоты наваждение
светлое похмелье
люди всегда найдут сказать
росинки с губ твоих
я - гражданин
любовь живет всегда
лавка старьевщика
лирика
рассказы
опьянение трезвостью - повесть
разводы с бахусом - пьеса
ключи от рая - перевод
жить трезво
материалы аа
управление своими эмоциями
форум аа

форум лирики
дружественные сайты - ссылки

графика Евгении Ильиной www.javax.ru

Весна вечности

Дата обновления 17.01.2017

Во мраке холод пустоты,
во вдохе шелест мерзлоты,
а выдох, как предсмертный стон,
от напряженья в горле ком
ознобом по спине сбежал,
и ноги судоргою сжал.
Воды! - хотелось молвить мне,
но вдруг видение в окне.
махнуло ласково рукой
как метка выпала. Судьбой
я был обласкан, но порой
местью сжимался разум мой,
мгновенно чёрною дырой
он становился для добра.
Во мне желание греха
взбухало, пенилось, лилось…
А заповедь? Всё прервалось,
и заносило в поворот,
и заливало кровью рот,
в бельмо закатывал глаза,
и не держали тормоза.
По наждаку асфальта плыл,
сдирая кожу, молча выл,
но чертыхался и вставал:
«Кто я и где?» Не понимал…
В который раз к кресту взывал,
потом на это я плевал…
И повторялось вновь и вновь:
стакан, запой, обвал, любовь…


***

Капель, как струна гитары.
Звенит мелодия весны.
Девушка стучит каблучками,
её волосы светятся солнцем.			
Росинка на лице - слеза радости
и возрождения.	
Мы оттаиваем от зимы.
Под белым покрывалом малахитовая травка.
Подснежник радует  белорозовым бутоном.
Синица отказалась от сала,
ищет в траве что-то летнее.
Земля не согрелась,
дышит испариной пробуждения.
Воробей чирикает на пушистой вербе.
Дятел барабанит, его шапочка на солнце,
как шиповник на берёзе.
Лес не шумит листвой, не шуршит под ногами. 
Прозрачный, сморчок высунулся на тропе.
Весна наступила, пахнет прелой листвой. 
Роса набегает на вспухшие почки, набухает и 
летит на голову лягушке,
которая греется на пеньке.

***

Я не жалею ни о чём,
- поёт Эдит Пиаф с надрывом,
как Катерина над обрывом,
сгибает руки калачом.
Язык французский не понять.
В словах трагедия земная,
мурашки в нервы заползая,
заставили меня рыдать.
В короткой песне иногда
тома печальной мелодрамы,
всплывают наставленья мамы,
что не исполнил, никогда...
Сосредоточенно учу
житейской мудрости я внучку,
она жуёт при этом ручку,
я от бессилия ворчу.

Встреча с однокашниками

Мы изменились?! 40 лет!
Плелись или порой летели?
Мы встретились и онемели…
Да! Неожиданный сюжет.
Все пополнели, поседели,
дедами стали для детей,
но светом молодых страстей
наши глаза опять блестели.
И не хотелось идти спать.
К нам юность снова возвратилась,
за окнами уж тьма сгустилась,
Мы же студенты и кровать,
естественно, нам только снилась,
хотя себе я говорил,
что с юностью давно простился,
я суть свою не победил,
вчера в студента превратился.
Старость, как видимость была,
юность во мне, седея, тлела,
не надо было - не горела.
Зачем же ей сгорать дотла!?

***
Рассечённый лескою туман,
принял рыбака в свои объятья.
Я застыл - сакральный истукан,
ожидая рыбного причастья.
Дрогнул от поклёвки поплавок,
и куда моя сонливость делась.
Лопнул от подсечки поводок,
выдернуть добычу не терпелось.
Надо было рыбку поводить,
напряженье снять борьбой тягучей,
но надежду мне не усыпить,
я блесну веду под самой кручей.

***
Для тебя мне и солнца не жалко!
Попросила – ласкайся в лучах!
Ну а если покажется жарко,
есть река и роса на лугах


***

Ушла родная, тихо дверь закрыла,
не понял я, что это навсегда.
За девять дней душа моя застыла,
и высохла печальная слеза.
Я погружался в голову руками,
и становилось стыдно мне, поверь!
Что оставалась за семью замками,
открытая при жизни к маме дверь.
Что толку плакать? Встреча состоится.
Я ставлю свечку на алтарь души,
и умоляю маму не сердиться,
за то что было! Отдыхай в тиши.
Уверен я, тебе нашлась забота,
скорей всего, ты помогаешь мне,
когда по жизни бьёт меня икота,
Ты помогаешь мчаться на коне!

***
Твоя ладонь, как мотылёк
по моей памяти порхает,
и в меланхолию кидает,
снится весенний тополёк,
он пухом в мою жизнь стреляет,
и как из прошлого стишок
уснувшим чувством прорастает.
Мне мнится, что-то закипает,
но тщетно, засипел гудок…
Всё в туне! Счастья хуторок, 
как ни стараюсь, исчезает

***
Помню, садились мотыльки
на твой живот слегка дрожащий.
Не мог я говорить шипящих,
но млел… мы были «я и ты».
Вдвоём, под сводом мирозданья,
всяким наветам вопреки,
не надо нам шептать признанья,
в какой-то неземной любви.
Сплетались руки, ноги, губы…
Сипел от жажды, весь горя,
играли ласковые трубы, 
и не мешала нам заря.
Я понимаю, в сказку эту 
поверить трудно, всё отбрось…
Сомнения доверь сонету,
чтобы в душе отозвалось.

***
Ты как на модном приговоре,
явилась, Золушкой на бал.
В твоих глазах я видел море,
всё остальное отстранял,
но жизнь, иронией стилиста,
меня заставила страдать,
я полюбил этюды Листа,
Моне, Роденовскую стать.
Своей античной красотою 
легко взяла меня ты в плен,
я понял, что тебя не стою,
в эпоху жёстких перемен.

***
Я недостоин, может быть,
Твоей любви, не мне судить,
но ты никак не оценила
порыва ветреной души,
а я всегда скажу что ты, 
так как могла, так поступила.
Имеешь право на свободу,
но не надейся на совет.
Не пой сопливому «уроду»,
надежды солнечный сонет.

дата обновления: 22.07.11.

***
Твои зелёные глаза,
как будто в осень пожелтели,
они куда-то улетели,
как в штормы с моря бирюза.
Твои искристые глаза,
как будто в льдинки превратились,
и лёгким инеем покрылись,
чтоб разобрать было нельзя:
Твою реакцию на радость,
Твою реакцию на боль.
Допустим, кто-то сделал гадость,
не стоит всё делить на ноль,
чтоб бесконечность получилась,
не важно радость, или горе.
Мне этой ночью Ты приснилась,
легко лежащая на море,
Ты улыбалась мне глазами,
Ты улыбалась мне губами…
Мой крест с руками и ногами
светлел в воде под облаками.
Не вечно знаем длится день,
не вечно длится тягость ночи,
и чтобы люд нам не пророчил,
не верим в это - хоть убей.
Я рад, что Ты передо мной,
Я рад, что слышу голос в трубке
- Как жаль, не встретились в Алупке!
В ответ я слышу хохот Твой. 

***
Хочу быть нежным и желанным,
восторгом наградить тебя,
но часто был я стельку пьяным,
совсем не помнящим себя.
Порою жить мне не хотелось,
но я сквозь зубы повторял,
- “Вы не дождётесь!” Мягкотелость
в себе всегда я подавлял.
И когда мыслью суицида
практически был обречён,
я повторял, - “Какая гнида.
Товарищ Сталин, я прощён?”
И понимал, волею судеб
я самых близких не продал,
поэтому и роль Иуды
нутром сердечным понимал.
Всё человеческое в вечном,
а в настоящем – «на кресте»,
поэтому не будь беспечным,
когда висишь на ‘колбасе’.
Цивилизованным трамваем
поуправлять не довелось,
мы по привычке власти хаим,
того что ждали не сбылось.
Вот именно, мы только ждали,
совсем не думая о том,
что создадут для нас едва ли,
счастье, которого мы ждём


	Белла

Твоё имя из сказки Печорина,
Ты в романтику сразу звала.
Суицид, это бал для Тригорина,
неприемлем совсем для меня.
Для дуэли я создан классической,
дунуть хочется мне в пистолет,
и кричит мой Грушницкий панически,
- “Ненавижу тебя сто шесть лет!”
Ты была Карагёзом оплачена,
и скучать не давала Ты мне,
да, “Живёт такой парень” и ‘тащиться’
на ГАЗоне по русской земле.
Я тебя рисовал мелом Розовым,
совершенством в поэзии кружев,
дни прошли, и Ты стала мимозою,
идеалы мои, не разрушив.
Но я сам в алкоголь погрузился,
и в сочувствии утром проснулся,
стало легче, когда похмелился,
засмеялся, но вдруг поперхнулся…
Как Твой стих в алкогольном тумане
оставался прозрачным и чистым?
Не пристало Тебе хулиганить,
и при Партии слыть горнистом.
В этом лагере с “кодексом чести”
мне приятнее быть скандалистом,
я Тебе говорю без лести,
- “Нет в Тебе волоска одалиски!”
Мне по ящику смерть объявили,
Беллы нет, прошептала мне муза,
переходят в металлы кумиры,
дальше он, чем пролив Лаперуза,
где я весел, свободен, беспечен,
задираю штаны и по броду,
гороскопом из ЗЕКовских песен,
выстилаю свободы дорогу.
Благодарен я Белле за оды,
отвратили меня от решётки.
Сталин-культ, осуждали годы,
и галдели все, как трещотки.
Ты тоскливо смотрела на небо,
и оно проливалось слезами…
Ты была, и вот сразу нету,
Ты во мне и конечно с нами…

***
Нет траура во мне,
жила Ты Белла на земле,
теперь на небе и в душе…
Столько прекрасного в Тебе!
Я задохнулся радостью блаженной,
по мне, Ты стала совершенной…
В любви, и в нежности,
в жаре и снежности, 
нам нет поспешности,
рисовки, косности…
Тебя, читая очертя,
в своём убожестве
не понимал 
и думал, - “Сложности”,
бред алкогольного дурмана,
а то, что это была рана,
не догоняло, не накрывало,
видать, не ткалось покрывало
и к трезвости моей 
глухой протест,
как крик истошный,
- Я не с этих мест…
Нет, я не пил с Тобой,
возможно ль, это было?
Сидеть напротив…
Мне Шестнадцать,
Вам Двадцать восемь.
Как параллельные миры,
Вы на подлёте в кумиры,
меня же кроют кумары
похмелья, дьявольщины, бреда…
Не дотянуть мне до обеда,
слух режет тонкая струя,
- Сынок такое пить нельзя!?
Шептала мать.
- Если не выпью то умру,
и насовсем я в ад уйду!
Мне наливали валерьянку,
я превращался в обезьянку,
свинью, собаку, даже волка…
Сто грамм с утра, не много толка
на час, как будто бы хватает,
спокойно бездну открывает,
а там беспутные миры,
таблетки, семечка, шмали
и монастырь, как в рай отмычка…
Вино – подумаешь привычка,
колёса, просто срамота,
распущенность и суета.
Смотрю, а мир трезвее птички,
во мне зависимости дичка,
зажала горло, рот и душу…
- Мой друг, под кайфом я не трушу.
Горячка, ужас, недомолвки,
вены попрятались – иголки,
ежи, надолбы, дикобразы,
младенцы эти куртуазы…
Короче, Белла - Ты принцесса,
Ты не пропала, не исчезла,
живёшь стихами, дуновеньем,
чудом явившимся мгновеньем,
а на Ваганьковской табличке
всего две даты, дань приличью

***
Ваша фамилия на “Ах”,
как восхищение народа.
Анна и Белла, о Аллах!
Ты не настаивал, и Бога
они избрали по душе.
Не без желания туше
на поприще литературы,
и не как древние авгуры, 
что, нет, мол истины в вине?
Об эгоизме и стреле,
которую, резвясь, амуры,
порой пускали и в строфе 
мы чувствовали шуры-муры,
но надоело им сие.
Да, жизнь изнанкой повернулась.
Пришлось ломаться, не согнулась
их самостийность на челе,
нахмурилась и огрызнулась,
и по бумаге растеклась…
Не приняли они разгула,
что назвалась “Советска власть”,
наш паровоз, по шпалам мчась,
ведущей Партией придуман.
А лозунги? То буйство бума?
От страха ёжились, крича
призывы: “Вычистить!” Не думав.
- Дадим побольше кирпича!
Врагов народа ловим в ГУМах!
Казнить, во имя Ильича,
или ещё кого, бездумно.
Увы, уехал я от женщин,
которым силился сказать,
что подвиг их совсем не меньше
того что Родина, не мать
от нас хотела. Ваша стать 
во мне осталась и страдать
мне стало легче, хоть на малость
***

дата обновления: 15.09.10.

***
А твои серые глаза
за сорок лет не погрустнели,
хотя отчаянно терпели,
то что творил по жизни я.
Я не скажу о сожаленье,
громадное ярмо вины
порою давит, но свершенье
произошло, и той поры 
уж не вернёшь, хотя недавно
я прочитал, что можно мне
вернуться к прошлому – втуне,
оно грызёт меня исправно.
Любовь попробовать вкачать,
туда, где нет ещё галчат,
и внучки с тёмными глазами,
которая зачата нами,
была не явно в двадцать два,
кто думал, что пройдут года,
тысячелетье оборвётся,
былое ядом отрыгнётся,
и мне придётся пожалеть,
что не умел любовь беречь.
А растворил её в стакане,
порою, обещая маме,
Тебе и тёще, и отцу,
ещё тогда, когда к венцу
меня судьба приговорила.
Но вышло так – не убедила
меня ревущая толпа…
Я алкоголик! Боль моя,
до наших дней неизлечима,
но можно сделать, чтоб почила
она в работе, в суете,
не угнетала, как точило
на шее при Младом Петре.
И наступило отрезвленье,
которого я ждал порой,
не без желанья продолженья,
но с жаждой обрести покой.
И вот грядёт свершенолетье,
мне восемнадцать стукнет вновь,
тире, иль даже междометье 
определились, и любовь
вновь в моём сердце встрепенулась.
Я не хочу сказать вернулась,
вся та восторженность моя,
с которой плоть моя не гнулась,
и насладиться не могла…
Прошу простить мне годы эти,
и те которые, как в клети
меня по градусам несли,
не долготы и широты,
не по горам, морям и весям,
порой, как свойственно повесам,
и по законам алкоты,
которые меня пригрели,
но, слава Богу, не сгорел,
а те уже своё отпели,
кто мне поверить не сумел.

***
Грешно над старостью смеяться…
В судьбе не надо полагаться,
что к ста моим седым годам
я буду также домогаться
и доводить до смеха дам,
которые прищуря глазки,
лукаво говорят, - «Не дам…»
Как будто я прошу салазки,
чтоб покататься по горам.
И тает их аром-парфюм,
не оставляя мне надежды,
хотя внутри ревёт тайфун…
Любовь и вдохновенье те же.
Когда влюбляюсь в юность я,
на возраст стоит ли сердиться,
ругать, жалеть и материться?
Коль это только страсть роиться,
как животворная водица,
она бессмертна, как душа.
Божественна и хороша!

***
По крыше, рассыпая дробь,
дождик весенний встрепенулся!
Он как ребёнок в мир вернулся,
напомнил, что родился вновь.
А у меня в душе тоска,
а у меня на сердце мжичка,
я непрерывно жду звонка
перегорела перемычка?
И вновь её не возродить,
в который раз всё повторилось,
я помню, что любовью ныть 
по жизни мне не приходилось,
но не забылся образ мне,
такой классический и умный.
Но истрепался я в вине,
бомжом я оказался в урне.
А красота Твоя цвела…
В моём убогом проживанье,
Ты как звезда меня звала
на восхожденье и закланье.
В недоумении порой 
толпа меня не избегала,
хотя к перилам прижимала,
и от брезгливости страдала.
- За дефицит терпеть могла!
Смешны теперь мне цацки эти,
что из Парижа, иль Москвы
везли? Лепили на рассвете
здесь у Ашота? Иль в Нерли!?
Перемешались два столетья,
как жаль, что середины нет,
Невдалеке кресты и склепы…
- Давай-ка отдохнём сосед,
надкусим сочный клубень репы,
и на троих в гранёный кубок
нальём мы водочки, как в прошлом
куснём сырок, надкусим бульбу,
затянем выть про горе пошло…


дата обновления: 30.08.09.

***
Твои глаза и руки
и пальцы ног твоих
в моих губах
щекоткой бьются…
Я твой! Есть ли судьба
прекрасней? Мечталось
в тебя спеть песню
вместе с поцелуем,
танцем кружась,
чтобы звенели
восторгом «Ты и Я»,
как струны в арфе.
Зелёным блеском из ресниц
любовь в меня летела.
Дрожащей паутинкой на губах,
эллипсом рта,
изогнутым от страсти.
И бледность на щеках,
снежком «Шанель от N»,
Твоим лишь ароматом
туманит душу мне,
желанием напиться
вина запретного,
росой с волос от
рук Твоих поднятых,
в ущелье ног уткнуться,
травинки пощипать
и флером задохнуться,
настойкой Твоей чудной,
что выступает в лепестках
у лона Твоего,
в меня, амброзией вливаясь,
которой нет вкусней
от юных дней моих.
Примите благодарность
«Рапсодией на голубом»,
небесном куполе
от Гершвина. Мне так хотелось
слова расположить,
как танец у Матисса,
который Ты сплела
в моём пространстве звука.
В ответ мои стихи
стекают по любви
из сердца на бумагу
Орфейной нотой
Я пою Тебе, чтоб знала!

***
Падает снег…
	Почему-то весной,
когда уже всё отцвело.
Снег падает,
	на мои чувства.
Я поднимаю голову
и вижу Тебя…
Твои глаза. Твои чувства 
фиолетовой радугой
накрывают меня.
Снег падает на Твои губы,
Твои ресницы,
на Твой божественный носик.
Купол цвета не защищает нас. 
Я вцеловывааюсь в тебя, 
но снег не тает, 
он скрипит на моих зубах,
наполняет равнодушной суетой, 
которую мне не понять.
В нашей весне нет лета,
и сверкающего солнца,
которое накаляло чувства,
и окрашивало пространство
розовыми и красными ромашками.
А лепестки переливались
и превращались в сверкающий
снег нашей любви

***
Мотыльки желаний на груди, 
на губах, на пирсинге, на коже.
На друг друга они так похожи,
прячут Твои прелести в тени!
Но взлетают от прикосновенья,
поцелуя, моего волненья,
погружают в бездну обладанья,
исполняя все мои желанья.
Мне хотелось бантики «отличий»,
развязать иссохшими губами, 
целовать и разрывать зубами,
отрекаясь от «людских» приличий.
По спине мурашки от «мороза»,
от которого я уставал стесняться?
Не успел Тобой налюбоваться…
Поделом! «Стыдливая мимоза»…
Так сложилось, так уж воспиталось,
стыдно отдаваться без остатка,
вспоминалась «Красная палатка»,
на снегу там «Клава» целовалась.
А когда в объятиях Морфея,
Ты садишься рядом на кровати,
Я целую, бессловесно млея,
и колечко, и прелестный «бантик»!
А когда желание Эроса,
выгибает в страсти мою спину,
растворился в миг, тот знак вопроса,
про Татьяну, Риту и Марину.

***
Здесь, на часах 
в меня Вы оглянулись!
Толпа прохожих мимо
несла свои миры,
которым несть числа.
Плохи иль хороши?
А сон переменился
от нежности к Тебе,
такой внезапной
и пьянящей. 
Но ей не вторил я.
А Рай - второй и третий,
вдруг наступал.
Не верил я себе, 
порой Тебе,
но Ты не уверяла 
меня ни в чём.
А лишь молчала,
болтлив был я.
И вздрагивала от вопроса
о мне - в себе.
Я вспоминал Миноса,
но остров не хотел, 
мне Ты была наградой,
и глубина из глаз
пленила Ренуаром.
Хотелось стать, 
единым целым…
- Из двух одно, 
на время, навсегда..?
Прохлада тела Твоего, 
и жар внутри
сжигал мне естество…
Сплетались руки в губы, 
немели пальцы
желанием груди Твоей,
а плоть звала в себя
и только, да! И да!
Тончайшим эхом
стонали наслаждения… 
Прости меня!

***
В озёрах глаз Твоих, не утонуть!
Но очень хочется!
И в ветре губ Твоих. - Не захлебнуться!
Но так и тянет задохнуться!
В объятьях рук Твоих,
мне не забыться!
Хотя мечтаю! Но не сбыться,
моим словам.
В смородинке груди Твоей,
мне мниться молоко!
Из той поры, когда младенцем
я упирался и не хотел от сытости.
Но голод зрелости не утолить,
но как же хочется испить
-Твоё «волненье матери»
и радоваться жизни,
что от Тебя и от меня
с истошным криком в мир вошла
и отдалась Тебе,
а от Тебя ко мне.
Хватаем ручками за пальцы,
и Ты любимая стоишь,
и смотришь, улыбаясь,
на то что вдруг связало нас,
на кой мне ляд сейчас Парнас,
и слава – суета. Лишь Ты!
И эта жизнь, ценней мечты!
Целую руки я Твои,
целую губы я Твои,
целую ноги я Твои,
прости любимая, прости!

***
Душа светилась на лице,
душа светилась!
Ты появилась на крыльце,
ты появилась!
Случайно в жизнь мою вошла,
но кто поверит?
Ты объяснение нашла?
Святой кто верит.
Постой, а надо объяснять?
Святое дело.
Дано ли нам в миру понять,
где часть, где цело?
Зачем в полях растёт трава?
В озёрах рыба?
Леса даны нам на дрова,
гора - лишь глыба.
А небеса, как ни кидай,
пустое место.
И океан, обширный край,
но жить там тесно.
Так стоит ли всё объяснять
и тем кичиться.
Могу я числа умножать,
пора лечиться. 
Предел, реактор, интеграл.
Верхи незнанья.
Пропойте богу мадригал,
ЗА МИРОЗДАНЬЕ!

***
Твоё дыхание упёрлось мне в спину.
Я проснулся и некоторое время
не мог понять, что это?
Но когда до меня дошло, я вспомнил и засмеялся.
Когда-то дыхание твоё проносилось 
по лицу и жаркая волна желания
охватывала и погружала меня
в твои волосы, губы, глаза, груди,
которые вишнями перекатывались в моих губах.
Казалось, это никогда не закончится.
Дыхание твоё упиралось мне в грудь,
я просыпался.
Чувствовал запах твоих волос,
в них был весь прожитый день:
институт, магазин, улицы, которыми ты ходила,
люди с которыми встречалась.
Твой неповторимый аромат
                – аромат моей любимой женщины.
Иногда его хватало на целый день, он наплывал,
как наваждение, дуновеньем зефира,
и исчезал растворяясь.
Твоё дыхание упирается мне в спину.
Прошла вечность.
Мне не надо поворачиваться к тебе,
я тебя помню и ощущаю
каждой клеточкой своей плоти, я тебя чувствую.
Ты для меня молодая, свежая и красивая всегда.
Время не властно над этим.
Любовь вечна.

***
В моменты чувственных волнений
ты молодеешь, бьёшься, млеешь,
своим дыханьем часто веешь,
в меня не смотришь и немеешь,
губами сохнешь. Грудью пенишь
моё безумие любви.
И говоришь потом: -  «Ты страшен,
ты первобытностью окрашен.
В тебе огонь, топор, пещера,
древнеегипетская эра,
все наслоения времён.
Ты истекаешь, ты пленён»
И в истомлённом повороте,
не до тебя как будто мне.
А на столе? А на капоте?
В купе, а если в самолёте?
Любовь причудлива? Вполне.
Её не будет на одре.

***
Холодок от соска твоего
меня как бы внутри заморозил.
Я не спал. По постели елозил,
ощущая упругость его.
Задохнулся я флером твоим,
онемел, оробел и излился,
так казалось, но сон и не длился,
а растаял снежком голубым.
Ну а явь вся тобою дышала.
Твои волосы, шёпот, каприз,
как далёкий пустынный Тунис,
где меня ты в мечтах обожала.
Ты пришла по мольбе, по молитве,
как награда источником водным,
возопила маня гласом «одным»,
на использованной палитре. 

***
Я накрыл губами зайчик
на груди твоей.
Будет девочка иль мальчик
от любви моей?
Я не думаю об этом.
Я блаженство пью.
Не рождён анахоретом,
женщин я люблю.
Розоватость, персиковость,
закоулков сласть.
Единенья известковость,
в губы разлилась.
Выдыхались поцелуи
сквозь любовный ряд,
И забылись АЛЛИЛУИ,
коль сердца горят.
В этой пенности любовной,
пустынеет кровь.
Но рассвет зарёю ровной
наполняет вновь.
Ты опять как откровенье,
как вода в жару.
Век – любовное мгновенье,
Божий дар - в миру.

***
В тумане ожидания живу,
я знаю, что взаимность прозаична.
А жизнь? Она порой косноязычна.
Но я, как мальчик, верю и люблю.
Твои глаза седой голубизной,
меня стрелой желания пронзают,
но твои губы страсть мою не знают,
и не влекут истомленной волной.
Я жду, от нетерпенья задыхаясь,
твою непредсказуемость зову.
Часы бегут, и, в месяцы слагаясь,
как искры годы гаснут на лету.

***
Мне тяжело в твоём недуге
себя в спокойствии хранить,
заботиться о нежном друге
и отстраненно - не любить.
Твоих капризов проявленье,
всё это комплексы мои,
давно забытые мгновенья,
увы… минувшей старины.
С тобою я уже треть века,
в твоём дыханье тайны нет.
Сейчас не два мы человека,
а из-за зеркала портрет.
Мы продолжение друг друга,
и потому болезнь твоя
для излечения недуга
на время станет, как моя.
И в этом верно избавленье
от повседневной суеты,
ты - как пропавшее мгновенье,
с оттенком лёгкой маеты.

***
Помолись, родная, помолись
о себе, о детях, обо мне.
Оглянись родная, оглянись,
и забудь, это было во сне.
Я сейчас по-другому живу,
и смотрю на тебя по-другому.
Рюмки нет. Что страдать по былому,
всё ушло в алкогольную мглу.
А у нас поспевает рассвет,
разливается наше мгновенье,
ты во мне, я твоё проявленье,
а любовь - как весенний букет.
И забавны вихри февраля
вперемешку с твоей сединой,
ты сказала тогда: - «Я твоя»,
и осталась во мне молодой.
Только страсти роса на губах
мелким бисером вдруг выступает,
Ты и Я как одно остывает.
А мой грех - в негативных молвах.

***
По улицам брожу, где ходишь ты,
я воздухом дышу, им дышишь ты,
с подружками здороваюсь, их знаешь ты
Цветы на стенах, их сложила ты.
Тебя так много, только оглянись.
Поговорить хочу, Христу молись.
Тебя я позабыл? Так возвратись.
А грустно станет, просто улыбнись.
Разлуки в жизни нет, 
а есть тоска скупая, 
а от ума не свет,
а только тьма глухая.
 
***
Ах, эта ранняя любовь,
внезапность дней её красива.
Слегка взбурлившаяся кровь,
а будни мимо, мимо, мимо.
Живейший интерес подруг,
вопросы, сплетни, недомолвки.
И погрустневший школьный друг
уж прекратил свои уловки.
Не провожает и не ждёт,
а только смотрит вслед тоскливо.
Воробышек, подбитый влёт,
он взгляд отводит суетливо.
Но кто? По молодости дней
жалел страдающие души.
Нет, не жалели мы коней,
рубили их словно баклуши.

***
Вы, как реликтовое диво,
как сфинкс, во круге пирамид.
И древний шейх Али-Хамид,
покой таинственно хранит,
а ненароком, кто схамит,
мгновенно янычар без ока,
в турнирных поединках дока,
слуга эмирова порока,
злодея «сделать» норовит.
А Вы спокойно улыбнулись,
от солнца к жизни встрепенулись,
глазом зазывно повели,
Гуан, сердечко береги!
Все командоровые мысли
поблекнут. Вы, себя кляня,
начнёте вдруг тужить о лести,
- вас обсыпали не тая
своё любовное томленье,
жадно ловили умиленье,
и не заметили глумленья,
экстаз, ирония, гоненье,
и нет иного избавленья,
от этой магии затменья.
Прости мне, Боже, отреченья,
ты знаешь, красота не шутит,
она не вечна под луной,
а заменяется другой,
ты прав, конечно, молодой,
скажу себе: «Старик постой»

***
Движенье воздуха от губ твоих
я встретил.
Казалось, сил нет никаких,
но ветер
чувств и волнений
шепнул лукаво: «Ты же гений».
И крылья, что во мне росли,
меня в туманность понесли,
её я выдумал в тебе.
Её я вспоминал в «нигде».
Твоих укоров я желал,
ты била, я тебя ласкал.
И мазохизм моих желаний
намного выше обожаний.
Кто там лопочет при луне:
«Не вожделенен ты вполне».

***
Волна руки твоей, размах ресниц,
след аромата, шёпот сновидений.
Ты для меня порой мираж и блиц,
ты жизнь Божественных мгновений.
И нисходят порой из вершин
Боттичелли, Шарден, Модильяни.
Мы со свитой таких величин,
словно древнее биеналле.
Незнакомки, венеры, бомжи,
голубые, скопцы, лесбиянки,
комильфо, по степи и во ржи,
и гранитные глыбы «лубянки».
Левитан, Карамзин и Толстой,
Лиза, Света, Богема, Наташа.
Это всё от земли той родной,
То Россия - страдалица наша.
Но не надо, ребята, стонать
и винить настоящее в яви.
Доведётся ли внукам алкать,
что не жили они в эти хляби.

***
Представь, оказия случилась,
ты мне навстречу с гор спустилась.
И в удивлении своём – остановилась.
Твоя улыбка в дождь сгустилась.
Мне странно, ты не веселилась.
И возрастом не изменилась,
Но, мне сдаётся, огорчилась,
тому, что это только я,
и, удивление храня,
ты как бы в сторону смотрела,
меня, тем самым онемела.
А даль в то время вечерела.
И я не мог никак сказать,
то, что пытался написать,
всего мгновениями ране,
всё посвящал какой-то Мане,
а не тебе, душа и плоть,
астрал, минтал, фантомы ночи,
пророк, порок и вожделенье.
Пришло желанное мгновенье,
я оказался - не готов,
любви заветной взять глоток. 

***
Твои тонкие пальчики,
букетиком в воздух взлетали,
поскучневшие мальчики,
откровенно зевали.
Восхищённые женщины,
замерев от испуга,
зима эта снежная,
и откуда здесь вьюга?
Этих чувств неиспытанных,
этих чувств непробуженных,
в магазинах растоптанных,
на базарах разложенных,
от моркови и свёколки,
до борщей и соляночек.
Всех поблекших смугляночек,
где же сонм ваших ямочек.
Звуковая фантазия,
нас пленяет феерия,
где Европа, где Азия,
всё любовь и мистерия.
И вдруг стало мгновение,
за смычком исчезающим,
иль любовь боле-менее, 
стала ближе страдающим.
Эти такты волшебные,
эти струны душевные,
исчезают ущербные,
вырастают красивые.
А вокруг то же самое,
только звуки не ясные,
и глаза те прекрасные,
твои губы атласные,
напряженьем Эроса,
в этом месте несносно,
даже думать об этом,
Бог с ним с этим поэтом.

***
Перебирая старые записки,
стишки, открытки, долговые списки,
я фотографию твою увидел
среди этюдов. Профиль и пробор,
костюм какой-то странный цвета мидий,
и вспомнил, я тобой ещё не бредил,
ты для меня была, ну как набор
искусов женских, персиковость кожи,
ткань бархата, и театральность ложи,
анфас и профиль, стройность скрытых ног,
весна уже растаявших снегов,
игра почти не говоренных слов,
среди дежурных фраз немая серость,
как у детей привычная опрелость 
отходит от присыпки до годов.

*** 	
Я бы ветром тебя целовал,
и вдыхал бы тебя непрерывно, 
чай на ложе тебе подавал,
созерцал бы тебя неотрывно.
Но порыв одинокой души
лишь говенье строкой заполняет.
Объеденье вредно для любви,
кто любил, это внутренне знает.
Недоступность – вот крылья любви.
Обладанье - вода ледяная.
Но надежда должна быть, «Увы»,
страсть моя это блажь роковая.

***
Этот розовый шелест желаний,
жажда жизни, дыханье вдвоём.
Эта томная слякоть страданий,
о свиданье случайном, дневном.
Бесконечность таких свершений
привлекает своей простотой,
а отсутствие сексотношений,
добродетельно жизнью пустой.
Словно в жерла пещер и туннелей
ты молитвы бросаешь свои,
а в ответ никаких треволнений,
дни за днями, одни только дни.

Княгине Ольге. Что в имени мне твоём? Месть за Игоря диким древлянам, иль желанье креста над Днепром, коляды по российским полянам. Алость снега дуэльной зарёй, возле рощи давно растопилась. Слава Богу, осенней порой, ты опять к нам на свет появилась. И у каждого внове рассвет, и у каждого внове рожденье. На подходе Олег, Пересвет, Сергий, может быть, начал движенье. Именины твои – хоровод, позабытых в веках, поимёнок, жизнь спираль – сейчас твой оборот. Уцелей среди чёрных воронок. В тот же час, в тот же знак, в тот же день. На земле ты была непременно и твой глас: - «Это он!» прозвучал так надменно. И топор над моей головой, отражаясь по стенам лучами, отодвинул наш спор роковой, разлучив на земле временами. Тот же знак – внове надо терпеть. Тот же знак – я в поре увяданья, остаётся, без сил лицезреть, или биться, ища пониманья. В тот же день распадётся опять связь времён, чёрно-дырной спиралью, ты на картах мне станешь гадать, в красной шляпе под чёрной вуалью. И пиковым тузом снизойдёт, благодать нашей встречи случайной. Если было что? То уйдёт. И останется нашей тайной. Только взгляд твой скользнёт из мечты, вновь разбудит в душе наважденье. жизнь моя, это вовсе не ты, а твоё, как во сне отраженье. *** Волна волос твоих пшеничных, сменилась чёрной бахромой. Асфальтом городов столичных, придавлен «маленький немой». И всё как прежде - взгляд без цели, знакомый пенный разворот. В аллеях тёмных те же ели, туман, роса, солнцеворот. Но нежной мягкости не стало, кивок головкой не такой, нет, ты блистать не перестала, строгой, античной красотой. Сам мрамор светел и телесен, он не блондин и не брюнет, он сам собою интересен, он излучает ясный свет. И говорят - помочь лишь надо, чтоб нимфа вышла изнутри. Тебя ваять - душе отрада, ты гений чистой красоты. *** В морозном выдохе тумана, в окне напротив ты видна, как наваждение обмана, в мечтах греховных. Ты одна. И не добавить, не убавить грехов, на сущность бытия. Готовы мы лелеять, славить непостижимость жития. В морозном выдохе тумана, порою видишься мне ты, как наваждение дурмана, как гений чистой красоты. Поэт был прав: на этом свете ценна прекрасность маеты. А в положительном ответе предназначенье суеты. *** Я ловлю дыхание твоё, лёгкий ветр полуденного зноя. Карл Брюллов, Сарьян, испанец Гойя, предрекли моление моё. Они знали то, что не понять. Сколь не бьюсь, а ясность отступает. Нет, не стоит строками рыдать, тайна жизни жить нам помогает. И когда мадонны чистый взгляд разрывает сердце нам на слёзы. Верю я, магический заряд переходит нежно в наши грёзы. И от этого в прекрасный день становлюсь податливым и нежным. От мирского, до святого лень, нам идти путём почти безбрежным. *** Солнце, снег и морозный туман, в этом есть элемент обновленья, непонятная чудность мгновенья, и слегка леденящий дурман. Гололёд и зеркальная свежесть заполняет пространство вокруг, и приходит неясная нежность, и желание тёплых губ. Наступленье зимы поражает, вдруг вокруг уже ниже нуля, быстротечность снегов убеждает, что любовь не для ночи - для дня. *** Обожаю своё обожанье, как молитву в себе я люблю, ясный взгляд. И твоё дыханье, я ловлю, лелею, храню. Галатея неясных фантазий, ярких снов, отражение рая. Ожидание встреч и оказий, как гроза солнценосного мая. Этих улиц объятья немые, твои тени на камне вечном, я их вижу, как фрески земные, только годы, увы, быстротечны. Я не знаю, что думаешь ты, и не чту я твоих раздумий. Ты не книга, твои мечты для меня, как уснувший Везувий. *** Нет! И нет! Твоих глаз голубых, с серовато зелёным отливом, заливал я вином или пивом, разделяя печаль, «на троих». Но на дне этой бочки пустой, в темноте горячечных страданий, меньше не было стылых метаний, только смрад алкоголя густой. Только Богом дорога не та, предо мною легла на закате. Я ослаб в этом жутком захвате. Есть ещё, кой-какие лета? Чтобы в жизни чуть-чуть разобраться, и себе хоть скотом не казаться. *** Не получал от вас письма, что в клеточку, на белом фоне, как бы на радость и на горе оно разделено. Весьма обманываться рад, я фантазирую ответы, не властны надо мной сонеты, мне ближе русский авангард. Когда до смысла не дорыться, и в отражении времён, я подсознанием пленён, и от любви мне не укрыться. Закружье красок, ощущений и фантастический мотив, ком-счастья мчит локомотив, бессилен против вдохновений. *** Неужели обрыв? Неужели конец? Легковесный порыв, а не сладкий венец. Неужели туман? Ослепительных чувств, мотыльковый обман, не лечу и не мчусь. Ироничен и зол, не на мир, на себя. Я один, как Могол, а вокруг тишина. Медитации плен, он магичен и глуп, надо мной Гуинплен и созвездие фуг. Иоган и Моцарт раздирают меня. Я хватаю эфес, Чур, меня, Чур, меня. Я внутри пустоты, твой шатеновый тлен, это мрак густоты, зелень глаз твоих, плен. А залив на закат романтичный похож, Мутабор, Мухаббат и помятая рожь. *** Я обнимаю вашу тень, слезами оживить хочу, мною придуманную сень. А жизнь я пресную влачу. Ну, встану в семь, коль захочу. Ан нет, не спится. Пот, дрожь сомненья, страхи, могу спиться? Родные - Ахи! Не годится! Шляхта и ляхи - снится … и луг зелёный и пестривый, конь энергичный и игривый, свет солнца в сноп твоих волос упёрся. Я до небес тебя вознёс. Смеётся. В ответ я слышу – «Ты земной, И тем мне дорог» Но я поэт! «Ах, дорогой, На снег брось творог». Наверное, она права. И остаётся. Просто сказать «Сим – сим трава» и всё проснётся. *** Сквозь пальцы протекает тень, солнцеворот бредовых песен. Мир без тебя трагично пресен, а я как пень. Осенний лист помят и бледен, дождит с утра. А я традиционно (беден), читал «Мопра». От мыльных чувств, могильно склизок ментальный мир. Желтков, по жизни, очень близок, почти кумир. Мои к Вам слёзы, умиленья. В ответ, лишь смех. Страданья, аханья, томленья. Полны (потех). Но зря вы нехотя плюёте, в «младую» искренность мою. Моё вы сердце не склюёте, я раньше пил - сейчас пою. *** Я по жизни измучен тобой. Непогашенные нами страсти, и туманных мечтаний напасти, что-то сделали мне с головой. Я по жизни приручен тобой. До тебя, сия мысль доходила? А обида мне сердце мутила, что нашёл ты под жёлтой луной? Я по жизни излюблен тобой. В пароксизме безумных алканий, ты во мне, как вулкан без дыханий, не дай Бог потревожить. Отбой не придёт по велению звука, не обуздана эта наука, про любовь - вот такая докука. Есть ли более сладкая мука? Я по жизни счастливый тобой. Ты на улице, в городе этом, дышишь, светишь сиреневым светом, так мне нравится – это покой? *** Вы мне снились в лиловом, золотисто ольховом платье, сшитом лучами угасавшей зари. А я в шоке кондовом, словно мраком закован, всё пытался очнуться и взлететь изнутри. А Вы всё расплывались, а Вы всё размывались, акварелью ложились на бумагу души, мои крики срывались, мои жилы взбухали, но не дрогнули в озере в драме той камыши, А Вы всё удалялись, в небе вы растворялись, лёгкой дымкою тая, меж сосновых столбов. Вы вселенной казались, меня чем-то касались, вызывая тем самым помутненье умов. В Андромеду втекали, в Скорпион вытекали, это Ваши созвездья в перекрёстьи миров. Вы не слышно ступали, помню я, Вы витали почти рядом - ложился первый снежный покров.
графика Евгении Ильиной www.javax.ru
Авторский сайт  ©  Все права защищены