написать мне письмо
от автора
лирика
одуванчика след
весна вечности
красоты наваждение
светлое похмелье
люди всегда найдут сказать
росинки с губ твоих
я - гражданин
любовь живет всегда
лавка старьевщика
лирика
рассказы
опьянение трезвостью - повесть
разводы с бахусом - пьеса
ключи от рая - перевод
жить трезво
материалы аа
управление своими эмоциями
форум аа

форум лирики
дружественные сайты - ссылки

графика Евгении Ильиной www.javax.ru

светлое похмелье

Дата обновления: 17.01.2017

Прощёное воскресение
Каждая секунда с тобой – капля весеннего дождя
в солнечный день. Каждая минута - подснежник на проталине скучной жизни. Каждый час – наслаждение ароматом весны, по которой
тосковал зимой. Твои движения и мимика восхищают меня, освещая зайчиком
солнечного настроения картины Боттичелли, Гойи и Рафаэля. Твой голос завораживает, как элегия Масне
в исполнении Шаляпина. Твои пальчики, ласкают меня мотыльками удовольствия,
порхая в душе восторгами наслаждения. Аромат твоих волос пьянит, я вдыхаю его, надеясь,
что он останется во мне до следующей встречи.
Желание парфюмеров найти аромат женщины становится понятным. Льдинки глаз - озеро, в которое я погружаюсь. Твои губы останавливают меня, не давая утонуть,
и наполняют божественной силой любви. Я благодарен Богу за каждое мгновение, проведённое с тобой. Паутинка твоего очарования околдовывает,
несёт энергию созидания,
даёт веру, что жизнь прекрасна, удивительна, неповторима. Прости меня за всё! *** В голосе что-то изменилось: пещерная немая злость, разлукой нашей возмутилась, и засвербела в горле кость. Огонь последнего вагона давно померк, увидел я меж рельсов серая ворона, ходила будто без крыла. А впереди по пепелищу, в туманной серой пелене, похожая на сон мой вещий Яга летела на метле. Мне захотелось засмеяться, но поперхнулся тишиной. Непросто – взять и отказаться, предать, оклеветать молвой… Я знаю мерзость этой грязи, что пролетев тебе вослед, ко мне вернётся, и от мрази я стану красен, но не сед. Я стану бледным от позора, багровым в ярость упаду. Несносна тяжесть приговора: Я всё равно тебя люблю *** Живой «Умирающий лебедь» «Кармен», леденящая кровь, сумел Боже Майю отметить Он ей подарил лишь любовь к движенью и танцу в балете, и годы муштры за станком смеялись от радости дети от «Вальса цветов» за окном. Вы «Дама с собачкой» и Анна, вы Бэтси Тверская в кино. Внезапный уход это рана, принять мне её нелегко. *** Что мне милее? Дождик в декабре, или когда снежок леплю в июле? В Москве, Париже или Теберде, в забытом Богом крошечном ауле, который в облаках прилип к скале. Попав туда, случайно заблудился: Горянка опускается к воде, я обомлел, душою восхитился. В разрезах гор прекрасна и стройна, мне захотелось прошептать ей: «Белла…» Она холодным взглядом повела и голова мгновенно опустела. Сон растворился в буднях тишины. Реальность: шкаф, хрусталь, картина в рамке… Лишь аромат небесной чистоты и эхо колокольни той, что в замке. *** Шаповалов и Тату! «Я сам создал свою болезнь!» И думал - это будет песнь, которая поможет в страсти, и уберёт мои напасти, облегчит путь, покажет мир… Даст ощущенье: Я кумир! Моё стеснение уйдёт… То перелёт, то недолёт, то перепой, то передоз… Жизнь превращается в навоз, который надо убирать, но нет желания вставать. Мне умываться тяжело, и понимать что я трепло, уже устал, пришёл в тупик… Укол не помогает вмиг, надо ещё вкатить в себя для поддержания огня. Ван Гог и его кафе В кафе возможно умереть, не отходя от барной стойки. Вопрос: «Иметь иль не иметь?» Исчез за радостью попойки. Он отключился от миров, глаза открыл лишь в понедельник, а сладострастие пиров слагает миф, что он бездельник. Он пять недель с ума сходил, неистово писал пейзажи. Кому-то он не угодил, закрыли на пленер вояжи. В психушке тёмной, в тишине обнял он голову руками, ему казалось в вышине чёрт машет чёрными крылами. Упёрся в сердце пистолет, зрачком холодным не мигая, но Гог не вымолил билет, на поезд, что идёт до Рая. Он выстрел слышал, и во мрак ушла болезнь эпилепсии, и отступает кавардак перед всесилием Мессии. *** Мой растворяется Париж, от Секрекёр я удалился, я так неистово молился, пытался утолить каприз, с судьбой легко договориться. Махнул рукой, покой лишь мнится, надо бы водкой похмелиться… Татьянин храм опять мне снится… Могилы русских под крестами, но не Москва уже за нами. *** Мост Александра и Матисс, с Роденом выпили по триста, меня с собой, не прихватив. Мне слышались поэмы Листа, как на ладони весь Париж и Нотр-Дам, и башня эта. Мирей Матье поёт: «Шалишь… в туманной голове поэта. Как хочется опять туда, в недосягаемую юность, входить в чужие города не замечая неуютность. Не мог во сне предположить, что побываю я на Сене, а предлагалось мне служить марксистко-ленинской гиене. Но упирался я как мог, а нового не мог придумать, пил, как ремонтники сапог, чтоб о достоинстве не думать. Я не поднялся до партийца, и нет героики во мне, перед собранием напился, но не распяли на кресте. *** Стрелой лиловый кипарис, как будто небо подпирает, а месяц обожает риск и над вершинами порхает. Сегодня Лунная дорожка по морю сказочно струиться, громадная сороконожка будто решила утопиться. Лунатиком пытаюсь стать плыву мечте своей навстречу. Мне надоело ночью спать, алкаю встретить я Предтечу. Кипр Герань за кружевным забором Воспринимается, как сказка, наполнен солнечным минором, теплом тропическим обласкан. Здесь мандарины и лимоны растут свободно, как платаны. На пляже лаковые волны, как травянистые поляны. Мне пальмы чубчиками машут под небом бело - голубым, а из воды кричат Наташу, на море лучше быть немым. Звук над водою распластался, и возвратился эхом вдруг от корабля, что колыхался на рейде, как большой паук. Пляж на Кипре Солнце греет всех кто бегает. Вода ласкает тех кто плавает. Волна навязчиво болтает с берегом. На женщину собака гавкает. Ворона с голубем дружить наладились меж отдыхающих бесшумно возятся. Спасатели в песке расслабились, а скутера зигзагом носятся. А мне уже лежать наскучило, иду я медленно на глубину шагает мне навстречу чучело, ногами хлюпая по дну. *** Вы мне мечтаться перестали. Как только солнышко взойдёт, представить, что вы тоже встали туман конфуза не даёт. Покрепче чай! Он раздвигает границы личности пустой. Частенько кто-то вспоминает, что было в юности лихой. Мы с сибаритством не дружили, но часто на диване я лежу, конечности застыли, натри их внученька моя. *** Не пишутся стихи, видать не слышу Бога. В машине, у реки не пью я больше грога. Но этим не унять бессонницу в подушке, украсть, пропить, отнять… А трезвость это лучше? Сравнение идёт, но многие не верят. Без водки Новый год? Нормально? Пусть проверят. А Кипр под крылом, итог Двадцатилетья. Мой эгоизм – облом; Грехи, противоречья… Давайте же друзья, не зазвеним бокалом, нам больше пить нельзя, пойди, займись вокалом. Цветы лежат, висят, кресты, серпы и копья. Пасли нас как ягнят, а выросли холопы. А жёлтые глаза в траве весной резвятся, а майская гроза, взялась тренироваться. *** Хочу целовать Твоё сердце, для этого взял большой нож, нарезал я лука и перца, и стал на себя не похож. Страданье и горечь утраты, не стоят почти ничего, а слёзы от лука накатом, стекают на пол и в окно. Казалось бездонны фонтаны, печали не видно конца, платок от воды намокает, плеснул на салатик винца. Зачем мне теперь Твоё сердце? Стопарик на солнце горит, не думаю больше, как Герцен, я ныне известный пиит. *** Нет, не уйти мне от себя! И дай мне Боже обмануться, поверить - можешь ты вернуться, а я опять влюблюсь в тебя! Мне лучше поискать покоя. Я днём и ночью без огня, какая-то седая мгла, из смога розы и левкоя. Мне лучше не писать стихи. В душе ненастная погода, слова прозрачны, а природа полна дремотностью сохи. Душа с компьютером не дружит. Смотрю в экран на букву ХА, рифмую старая доха, на сердце виртуальном стужа. *** А если вас не заманить, искрой надежд на возвращенье? Растёт интимный аппетит: от глаз зелёных вожделенье, фигуры трепет, стройность ног, волос волшебное круженье. Мне показалось это рок, моё снотворное виденье. Судьба на небе расписалась, когда рука меня касалась, любовь Христова завязалась? Оставьте эти враки! Жалость, во мне проснулась и споткнулась, на нежность Божью натолкнулась, и отлетела матерясь… Я прозреваю леденясь, - Мальцы ругаются трекратно… Откуда знают этот сленг? Зевает в подворотне мент, его спокойствие отвратно! *** Одно безумие с другим соединяются в стакане, как часто обещал я маме… и этим был неповторим. Травят охотники про тягу, картина юмора полна, словно мы Бахусу присягу даём, не ощущая дна. Веселье перешло в проблему… Я поутру похмельем злой. Жена трещит на эту тему. Очередной был перепой. Ну всё! Пора остановится! Освободиться от оков! Моя мечта давно пылится, на чердаке среди узлов. *** Капель, как струна гитары звенит мелодией весны. Девушка стучит каблучками, её волосы светятся солнцем. Росинка на лице - слеза радости, ожидания и возрождения. Мы оттаиваем от зимы. Под белым покрывалом малахитовая травка. Подснежник зазвенел белорозовым бутоном. Синичка отказалась от сала, ищет в траве что-то летнее. Земля не согрелась, но дышит испариной пробуждения. Воробей чирикает между пушистыми вербными ветками. Дятел затих, красная шапочка в солнечных лучах, как шиповник на берёзе. Лес не шумит листвой, не шуршит под ногами. Прозрачный, сморчок высунулся на тропе. Весна наступила, но пахнет прелыми листьями. Тающая роса набегает на вспухшие почки, набухает вместе с ними, летит на голову лягушке, которая греется на пеньке. *** Фужер показывал мне дно, он управлялся с моим другом. Как в зеркале, чрез взгляд в окно, себя я зрю за этим блудом. Руки метались в беспорядке, не сознавая где и как, играли мы реально в прятки, хотя всё это кавардак. Из чувств, эмоций и придирок. Спираль, длиною 40лет невнятный юности папирус: зачёт, стипендия, обед. Кому-то на средине лет приятны чтения копирок, которых в обиходе нет, они как хохмы из придирок Мобильник, ноутбук и сеть, нам игнорировать нет мочи, но захотелось просто петь, хотя живём пока «не очень». *** Вы мне не верите? Двенадцать шагов по жизни в самый раз, чтобы забраться на Парнас. Изображу поэта вкратце: Не пьёт, но пишет под заказ, душой истерзан он напрасно, сердце пиита не алмаз, но вдохновение прекрасно! *** Непобедимая тоска меня схватила вдруг за горло. Вчера сидели у костра, шашлык, вино и карта пёрла… Я пил свободу из стакана, а на закате понял вдруг, всегда не поздно и не рано затормозить, не заглотнув… Я замер, выдох, облегченье… И побежали по крови, спрессованные в заточенье, желанья мести и любви. Бумажный домик, без комфорта. Квадратный корень минус два? Одеколон из-за ботфорта, когда нет водки. Но братва! Всё было в прошлом, а сегодня заупокойный тост за тех… Дыхнула хладом преисподня, смрадом затерянных утех. Мы жизнь гасили безвозвратно, летели втуне дни мои. Свобода! Молвить мне приятно, - Сейчас я трезвый! Мне не лги, ограниченье церкви новой, я вспоминаю каждый день, «Сегодня трезв» не богословом. Отринул спириту-с, как дзен. Псалмом Давида подпитался, «Живые помощи» при мне. Я успокоился! Не рвался летать по небу на метле. А зарождение сверх новой, такая встряска - стоит петь, я без наркотика готовый дышать, надеяться, радеть. *** Пытаюсь обойтись без лести. Ломаю шапку, слёзы лью, о той, которую люблю, и в ней ищу я смысл песни. Но сомневаюсь? Значит вру. *** И новизною трезвой жизни, обрадован сегодня я. Я не пою по пьянке тризны, ведь это тоже жизнь моя. Я рад сегодня рядом с вами поднять за нас пустой бокал. Другие нас поймут, едва ли… Они не в курсе. Свой «Байкал» мы выпили, достигнув ила, глубоко врезавшись в него. Не помогала нам Текила в раздумьях сердца одного. Невмоготу остановиться нам было с вечера, с утра. Переставали тупо злиться, лишь опрокинув внутрь вина *** Осознаю бессилие своё перед простыми трудностями жизни. Со спутника волнение твоё, сродни средневековой укоризне Библейский опыт не для всех подходит, запретов много, а вот жизни нет. Экклезиаст гипнозом хороводит, нет новизны, всё было, как в обед. Не исчезают - только наступают одновременно прошлое и явь, когда в окне узоры намерзают рекомендуют чаще протирать. Но я молюсь, глаза подняв на небо, или стою в поклоне на земле. Видения, фантазии, - нет хлеба!? Блокада в Ленинграде, жуть в Москве. К Уралу рвётся свастика с Европы. Химеры продолжают наступать. А мы, словно оброчные холопы себя всем позволяем унижать. дата обновления: 22.07.11. *** В зелёных облаках похмелья давно не пребываю я, но не свободен от явленья, которое зовёт меня в успокоенье через рюмку, стакан, бутылку и вино… - Привычно всё, я режу булку, и безразлично зрю в окно. Там солнце светит, зелень юга, сосульки плачут, иль пурга… Проснулся в сене, иль у друга, осталась Ты, или ушла, дверь хлопнула Тобой упруго, я не услышал ни шиша… Сейчас, когда расправив веки, я вопросительно смотрю, милы мне страсти в человеке, которого я так люблю. Он в зеркале почти знакомый, слегка опепленный в висках, молчит, стеснительный и совый, скорбит у прошлого в тисках. Но изменить я быль не в силах, свободен только здесь, сейчас, трезвею тихо, не для милых, живу же радостно! Аллах, Христос, Атон, светлейший Будда идут навстречу в трезвом дне я им не противоречу. - “Добился, что желал во сне?” *** Не слышал я Твоё, - “Не быть!” Мне только “Быть” в Тебе светилось, и сердце вдохновенно билось, сонет хотелось сочинить. Но это дело непростое, мне из Шекспировской поры Джульетта машет из норы А целомудрие? Пустое… Архаика из глубины, которая сейчас в простое. Нет спроса, много суеты… Сплошное Шоу, свистопляска, и в “Бытие” ‘Златой телец’ поднялся на шесте! Фетяска, уж не вино. Сплошной писец! Ящик навяливает образ, которого в “Завете” нет. А Заповедь уже не компас, гигиенический пакет, который пролетел над урной и шлёпнулся на тротуар ночной кошмар был очень бурным: публичный дом, рулетка, бар… Киём в безумии я тыкал, шампанского всем наливал, своей блевотиною брызгал, по простонародному, рыгал. И слёзы лил под вой гитары, давя на жалость через стон, казалось, всюду лишь фанфары, а я, по-прежнему, влюблён… *** Твои зелёные глаза тоской невнятной наводнялись, губы порой улыбались, но горечь всё-таки видна. Твои зелёные глаза при разговоре заискрились, и чувства наши задымились, но разобрать было нельзя, оттенки новых проявлений, на фоне бытовых волнений, и моих искренних хотений переступить черту… Друзья! Хотелось молвить неохотно, чему противился дремотно, должно свершиться, поворотно, другие вымолвим слова… Я повторял, - Не изменились! Благодарил Бога за милость. Тебя за преданность! Кому? Остолбенел, остановился… В тебя по-новому влюбился, представил явно, Ты в руках и нежность, что была в волхвах вновь наслажденьем проявилась, и всё внутри перекрестилось. От аромата замутилось во мне мужское естество, вдруг стало вежливо, легко, но на Тебе не отразилось. Мы пили чай, как Хуато в воспоминания бросало, я слушал молча, воскресало в виденьях прошлое моё, которое не потрясало, но и Тебе не помогало. Осознавал я лишь одно, - “Ему слабо освободиться, пока по жилам и мозгам, Его всесилие струится и безнаказанность. Богам Его проблема и не снится! Он здесь, но мысленно он там”. Переворот, когда наступит, и мрак посмешища придёт, в отвале он, а не тот сброд, который, ну… не так живёт… Дышит отчаянно махоркой, не понимает сути “Торка”, его не прёт, не зависает, он прост и не неприкасаем. Копает землю, хлеб растит, и ежедневно не торчит, а раз в неделю, после бани входит во плоть привычно к Мане, с которой уж двадцатый год с тремя детьми кой-как живёт… Но я такой же, как ни странно, но есть бессилие во мне, от перепоя зародилось. Моё, конечно, ЭГО злилось, порой беснуется сейчас. Время нас лечит, день как час, слагаются недели в годы, но алкогольной нет невзгоды, лишь только трезвости анфас. И ты, сидящая напротив, и ангел над тобой в полёте, опять стрелой меня пронзил. Ты позвала? – “Нет моих сил решить задачу!” Дьявол плоти, его на дозу посадил. Наверняка, Вы не поймёте, от обязательств оградил сказал, - “Вы точно не умрёте…” А он? Проси духовных сил… Не надо думать о почёте, в Библии сказано, - Проси! Вы всё в итоге обретёте… *** Я понял, сколько б ни молил, мне не затронуть Вашу душу, от нежности поэт скулил, - “Свою свободу я разрушу!” А вдохновение и муза, не обитают в пустоте, представьте – “Вы уже не те…” Я разгадал, и миг конфуза, вдруг испытал. Без сожаленья, слов мне не выкинуть, и честь не пострадала от презренья, которое не перенесть. Стоя под дулом пистолета, глядя сопернику в глаза, я вспоминал, как была одета одна на бале, и толпа молча от зависти истлела. Поручик бился об заклад, кадриль, мазурка прогорела, на вальс надеялся - паяц. Вдруг подошел, перчатку бросил… Такое было не впервой. Дуэль? На каторгу конвой? А вдруг убьёт? Под случай скосит. - “Стреляйте, гордо он сказал”. Мне было жаль. Обычай жёсткий, не я, так он меня убьёт. А жизнь игра? Напиток острый? Дымок рассеялся…”Койот” бежал по гребню из долины, солнце входило в оборот, мне предстоял процесс обрыдлый. - “А Вас раскаянье кольнёт?” - “Нет!” – “Вы не слышали, об этом?” Сплетники в свете побренчат, - “Стрелялись на обрыве с Бергом?” - “Так, потешались на зайчат…” - “Не поделили?” И внезапно, но пуля-дура - не вполне. И как бы ни было отвратно, мне на Курилы, Вам вовне… *** А снег упал на нас опять, но не как Божья благодать, а как препятствие. Вставать мне не хотелось. Танцевать снежинки в небе продолжали, уже сугробы наступали. Бутылку брать и шевелиться мне не хотелось… Похмелиться утроба жаждала вполне, себя в миру не сознавая, не помнил, где был, зажигая? А очутился вновь в зиме. Мне не уютно на земле? Нет, не сказал бы. Зависть сука, с утра врывается докука, не оценив, в меня плюют, и мой талант не берегут. О право! Им какое дело? Какая звёздочка взлетела? Какое солнышко светило? Луна над морем… Это было? С тобой лежали мы на сене, смотрели в небо и в себя, прекрасней не было Тебя. Всё это много лет назад… Мне жить обрыдло! Невпопад, порою утром дует ветер, Твой взгляд не тот, друг не ответил, дочь не заметила меня, ушла. Дверь хлопнула тревожно. - “И так мне жить? Нет, невозможно непонимание терпеть, и на воде одной говеть”. Бесшумно в рюмку наливаю. И удовольствие “Предтечей” даёт мне радость и калечит, но я мгновенно оживаю, по жилам кровушка бежит, Эго желанием манит. Огурчик хрустнул меж зубами, - Ребята не Москва ль за нами!? *** Кто защитит меня от героина? Когда лишь в нём я гармоничен, все страхи пролетают мимо, и смерти я не безразличен, но это не страшит меня. Смрад предисподнего огня, лишь греет жаром кости мне, не чувствую - на вертеле наркотиков и алкоты, распались детские мечты, о кораблях и океанах. Сплошное море диких пьянок, глаза печальнее воловьих, под пеплом опийной тоски, виски, зажатые в тиски, когда влетаешь в отходняк… Было, иль не было на днях? Всходило солнце иль луна? Река в степи куда текла? Роса на травах сединой? Дождь в радуге, почти слепой? От яркости и красоты, вдыхаю мякиш пустоты, и опьяненье от воды, как мозгу пункция. А ты? Растаяла, как тучка в небе, Шерлок преследовал на кебе, Ватсон, с набором инструментов, принял алканье алиментов, без матери и без отца, как сумасшествие яйца, как призрак никому не нужный… - “Байстрюк? Нет, кое-что похуже!” *** Я говорю себе,- “Не надо слёз”. Я говорю себе, - “Не надо смеха”. Жизнь в трезвости? Миру потеха! Мне наслажденье, лучше, чем наркоз. Когда игла пленяет моё тело, душа от одиночества дрожит, а сердце, что под горлом дребезжит, порою уже просто околело. Мне кажется, меня зовут миры, мне кажется, что я дитя вселенной, то марафет помойки глубоченной, где ценности простые не видны. А чистота и трезвость – родники. В пустыне, без духовного прилива, валялся и был синий, словно слива. Я думал, жизнь сплошные пикники. Сейчас во мне весна и лето, приходит зимняя пора, и осень, влажная с утра, не погружает меня в ЭГО. Марихуана не влечёт и опий не берёт за горло. Навстречу мент, а мне почёт… Беру под козырёк…Прикольно! *** Я заигрался в Вашу трезвость, я заигрался в трезвость Била. А жизнь текла, ну не как мерзость, нет наслажденья у камина. Всегда чего-то не хватает: нет упоения процессом, внутри меня кто-то алкает, склоняет к ветреным эксцессам. Мне без вина безумно скучно… Я признаю себя поэтом, а водка капает беззвучно, совсем без пузырьков при этом. Спиртное заполняет душу, уж за неделю до попойки, я без вина постыдно трушу, а с ним валяюсь на помойке. С Кагором выбор очень скуден, Алиготе не помогает, мне кажется, я не подсуден, когда во мне Алкаш играет. Но ночь короткой оказалась. Глядь, в зеркало – себя не вижу… Зачем ко мне тень привязалась? Её я просто ненавижу. Ты вышла, вздохом облегченья опохмелил себя я разом. Стакан? Нет, он не увлеченье, а рабство сходное с оргазмом, но без любви и без волненья, как онанизм, не оторваться… Нет аромата, нет волненья. Чувство вины! Опять усраться, мне довелось в запое диком, не помню где, и с каким ликом… 18 лет трезвости! Как относиться к этой дате? Гордыня рвёт с утра меня, я как оракул на плакате, - “Зачем ты пьёшь, себя кляня?” Вокруг брательники и сёстры, не собутыльники уже. Они, былые в прошлом монстры, сейчас улыбки-неглиже, кипят средь нас такие страсти, которых водкой не залить; пожар, запойные напасти, переживали не запив… Чай, кофе, молоко, водичка, всё что без спирта, лишь по мне. А на стене висит табличка, “Служа, в единстве здоровей!” Когда берём друг друга в руки, и просим Бога отрезветь Мы молим, - О, святые муки! Как нам с бутылки на день слезть? *** Вино не лечит пустоту, на время только заполняет, во мрак кромешный нас швыряет, и мы воняем за версту. Очнувшись, долго сводим глазки, от удивленья в тошноте одна лишь мысль, - где взять закваски, глотнуть и снова на метле бабояговской лихо мчатся, совсем не думая о том, ресурсу свойственно кончаться, не ждёт блондинка за углом, все лишь шарахаются, хором, меня по матушке кляня, я просыпался под забором, и часто не без фонаря… Сие случалось и нередко, обрыдл затасканный мотив, как в сказке, виновата репка, так выросла, нас не спросив. А мысль, – “Пора остановится!” Частенько приходила мне. Да, горько, не «звездой» родиться. Как пить? Неведомо… В узде? *** Да, не пристало мне хвалиться, тем, что по силам выпить мне, пива ведро и отвалиться, или разлечься на траве Бутылок шесть взорвать Абрау, для здравомыслия Дюрсо, пяток Анап больших по праву мог опрокинуть “мим Марсо”, бутылки три ‘Смирновской’ водки, мог раскатать с восхода я, сургуч, без козырька пилотки, сгрызал зубами, дрожь гоня. Сейчас утих. Потехам этим давно себя не отдаю, рыбалка, горы на рассвете, куплет, который не пою, меня уже не будоражит, а мерка “на троих” страшит, хотя я слышу, - Валя блажит, он только хвастает - пиит. Уже отпил хмельную брагу, намного баррелей вперёд, от спирта обретал отвагу лупить, крошить, и анекдот не увлекает бедолагу, который милостью живёт Христа, Аллаха, Будды, Кришны, молюсь на день – воет койот, во мне похмелья и надежды, «Бессилие» не подведёт. *** Во мне агрессия стихает, петух к обеду замолкает, ишак не воет по ночам, лишь волк насилие ногам, но голод, это ведь не тётка. Призывно глянула молодка, и резанул взгляд “казака”. - “Не позабавиться ль слегка?” И молча сабли мы скрестили, воздух в железо изрубили, летели искры и толпа хотела крови и ждала, чья же аорта разорвётся. Где слабина – известно рвётся. Меня улыбка вдруг взвела, и далее не отпускала, - “А вдруг молодка не звала? И ‘казаку’ не обещала?” Нам красоты в квартире мало, нам надо много и моё, чтоб подо мной она стонала. Всё позади! Она вздыхала, ломала руки и звала, детишками всё попрекала. Зачем же поединок сей? Мы рубимся за дорогое, а жив остался - нет покоя. Счастье, оно же не стальное? Искрит пока соперник жив, а нет его, так просто спит. *** Домой не хочется идти, по трезвому, после пяти. Вот бы накинуть грамм пятьсот, тогда уляжется осот, из недовольства, недомолвок, из шпилек, мелочных подколок, недобрых взглядов и оценок, совсем не к месту, мелких сценок, претензий – чавкаешь перловкой, скребёшь кастрюлю ты шумовкой, кофе засасываешь шумно, ведёшь себя всегда неумно. Сие понятно для меня, в России “горе от ума” уж не болезнь. Назваться дурнем, уснуть, обнявшись с грязной урной, а даль дороги столбовой, всегда проходит по кривой, по буеракам и холмам, машина вдребезги, как хлам. То бишь условия - ни к чёрту трезветь, любить, глазеть на шорты и ноги стройные из них, меня волнуют. Мой притык на водке вдруг остановился, в неё родимую влюбился, она раскрашивает мир. Импрешен, арт-модерн, кумир, джаз и симфония во мне тонут торжественно в вине, и уж не стоит напрягаться, нежности женской домогаться. Вдохнул для кайфа коноплю, не помню ту, кого люблю, кем увлекался вдохновенно, вдруг всё растаяло мгновенно, в желаньях жёстко нахамить, похерить, бросить, оскорбить, орать, скандалить и мятежно себя вести. Уснуть небрежно… Пьяным, усталым, грязным, мокрым, мочой пропахшим, обормотным. Глаза открыть, но не проснуться, пока до водки не коснуться, сухие губы абстинента, пора заканчивать – омерта… *** А что если поволочиться? Слово прикольное, не спиться сегодня мне на этом свете, жужжат шмели, сдувает ветер с дерев последние листы, дятел стучит из пустоты, личинку чью-то достаёт. наполнен солнцем этот год. Декабрь жарою удивил, зима с окрестностей Курил на нас, конечно, не нагрянет, Москва под снегом и он валит по всей России. В ледоставе река Москва, Урал не в сплаве, Волга привстала, слава Богу, ждём ледохода. По сырому всё по лесу ещё хожу, вдруг на грибочек набреду, для декабря такое диво, а море плещется смазливо, в себя поплавать приглашает, - Не холодно! Он утешает… *** Хотелось мне стать всемогущим, но прошлое не изменить. Давно я стал почти ползущим, только умеющим просить. - “Ку-ку”, сказала мне кукушка, и страх мурашками в спине залез под кожу, “Бормотушка” не помогала больше мне. Зелёный, глупый попугайчик присел на кресло у окна, о чём мечтал “Хороший” мальчик? Девица, персик с полотна мне протянула, улыбаясь, и солнца лучик золотой вдруг указал ту, что качаясь, на шаре прыгала с косой. Мадонна сразу поседела, младенец с синей бородой, а Мона Лиза угорела, вышла из рамы пред толпой. И не было во мне волненья, и не было во мне любви, неповторимости мгновенья… Хотелось выпить, не могли помочь мне в этом виноделы, шампанское и коньяки. Фужеры, рюмки были целы, я пуст и холост, у реки валялся грязный бомж рогатый, пытался встать, иль отползти, а виноват был тот пархатый, не мог голгофу обойти. Прошу прощения у Бога, у со зависимой семьи, я удалился от порога, что отделяет день от тьмы. *** дата обновления: 15.09.10. *** Как важно полюбить Тебя, не пятясь пред Тобой в испуге, не чувствовать - тону в недуге… Как недруг думает о друге, желая встретить, но гоня сие мгновенье, как похмелье. Оно и манит, и страшит, когда внутри вся грязь кипит уже не страшно. Эйфория несёт по пастбищам огня, в стакане видно лишь края, которые не ограничат, не срегулируют запой, не повернут, только накличут проблем по жизни шмельный рой. А остановки нет простой, как на трамвае “по заявке”. Жизнь не по правилам канавки, которая от сих до сель… Хотел про нежность и постель, восторг, эрос и озаренье, набросок маслом иль пастель, а получилось про похмелье, про мрак и копоть чувств моих, вином загаженных, чужих. А где источник чистоты для заполненья пустоты? А кто наполнит ароматом? Кто делает меня крылатым, и заставляет уважать, и добродетель и тетрадь уже кончается. От мрази не помогают “AVON” мази, не помогает “ORIFLAME,” налей подруга мне полней… *** Я благодарности боюсь, и кажется её стесняюсь, не потому что в прошлом гнусь Тебе наделал - просто каюсь, что за похмельем эйфоричным, Тебя оставил в жизни я, чтобы одеться, и отлично на встречах чувствовать… Хотя, как это выразить “приличной” не выглядела жизнь моя. По понедельникам сползала с мозгов алкашных пелена, я отрывался у вокзала, иль на базаре допоздна. Где накануне жадно пили, и похмелялись по пути, а наши души жадно ныли от одиночества и тьмы. Казалось всё, до дна приличья, уж точно опустился я, но находил всегда отличья погон, звезда и шпала та, ещё не пали, и опричня меня сегодня не взяла. А жизнь не длинной оказалась, и, слава Богу, не снесло мне голову и мал за малость на трезвость волю повело, когда надежды погорели, память в истерике слегла, стало казаться, что затлели наши усталые сердца. И вот сегодня, вспоминая десяток на четыре лет, декабрьским Рождеством играя Ты пригласила и в ответ, я встрепенулся, в одночасье, указку Бога разглядел, Тебе желаю только счастья, прости, я болен – обеднел… И двадцать лет внутри бутылки беспутно билась жизнь моя, ночами файлы и картинки, как разрывалась вся семья, моим лихим алкоголизмом эгоцентричен, мелок я в своих пристрастиях, привычках и отношениях, в кавычках, напудрил, натуманил всем, да можно, так сказать, - “Пострел, вдруг неумело встрепенулся…” И надо же опять надулся, на этот мир, на эту осень, на голове уж всходит проседь, а бес в ребро меня пронзает, опять куда-то завлекает, дурман мне голову толкёт… Семья опять меня клянёт… *** Меня притягивала пошлость, и хамство видно подпирало, и увлекало быть несносным, когда смущение хватало, терпенье было минимальным, а соглашение не модным, решение не тривиальным, а уморительно курьёзным. Так рассуждаю, сединою я иронично усмехаюсь, - “Всё это было не со мною…” А с тем, кто жизнь учить пытался, лишь по газетам и журналам, Толстому, Пушкину поверил, с жуиром, шулером, обманом я встретился по полной мере… Когда усы уже пробились, то мне сказали - Ты не парься! Разлили на троих по-братски, наутро мы опохмелились… Не сразу кандалы похмелья меня за горло придушили, Шампанским мы огонь гасили. Не был гусаром и, хмелея, бесился в спиртовом елее, не сознавая яда в этом, хотя дубняк, по всем приметам, уже мозги сковал, и летом не понимал, где зимний вечер, весна забылась в аромате, а я ревел в площадном мате, коль похмелиться было нечем. Нет не стихов, нет и рассказов, ни пьес, ни романов с подругой, с деньгами было очень туго, и стало не до куртуазов… ‘Тройной’ иль ‘Свежесть’, smell ‘Жасмина’ мне выворачивал нутро… Какая тут была причина? Да жизнь - ну просто жуть, - фуфло!? *** Я пропитался алкоголем внутри, снаружи в окруженье… Я умер? В деловом движенье, давно уж ноль. Заложник боли, которая не знает раны, и на рентгене не просветишь, нутру паскудно и надсадно? На это просто не ответишь, меня касается поскольку, для помутнение рассудка нашлась гранёная посудка, а в ней вина глоточек только, а осуждающие взгляды меня давно не пробивают. Людишки – мнимая преграда, чего они там понимают? “Очень сложна моя наличность?” В ней мудрость и талантов куча, зачем стреноживать и мучить… Что в ней первично, что вторично? В дожде из винного фонтана, такая лёгкость и беспечность, а я упал просто с дивана, что возле мусорки на Пресне… Смотрю на белые я стены, и раздвигаю их как шторки: Бернар, Орлова, Одри Хепберн, со мною пили на пригорке… Смешно, досадно и обидно, я непонятен всему свету, наивно думаю, – “Завидно”, что я свободен от конфеты, что выдаётся за служенье, за результат сексотных действий, мне наплевать на ваше мненье, немного ширки – я кудесник… От передоза, иль от “белки” я околею на рассвете, не будут плакать мои дети, по мне на травке и планете… Уйду тихонько-криминально, менты замнут, – “Нет уголовки!” Я жил мне кажется анально, нет права на переигровки. Реинкарнация паскуда… – Пивной ларёк на тракте Римском… Нерона свита многолюдна, а я опять в похмелье диком… *** Ничем иным, как не ответить, Вы отличиться не смогли. Пытался Вас я окуплетить, но вы от правды отошли, и предпочли иносказанье: про телевизор, телефон. Так SMS не приказанье, и мой звонок не приговор. Я часто упрекал других, что истина всего дороже и бил порой по пьяной роже, кого словами не убил… Сейчас в недоуменье всё же, чем же я Вам не угодил? *** Я не мечтал смотреть во мрак из мрака! И жить в помойке - точно не желал… Никто не хочет низости и краха, каким бы геном он не обладал. Но иногда всё движется трагично, рассвет похмельем ржавым освещён, и нет желанья выглядеть прилично, а ум безумьем пьяным осенён. И этот ритм стихов мне неприятен. Упрёками в себя наполнен он, Некрасов мне, естественно, приятель за стопкой и на картах он партнёр… Да кто из нас надежд не подавал? И кто из нас на славу не молился? Но слава Богу, позади подвал, и по утрам не тянет похмелиться!!! *** 22. 04. 2010. *** На мне дыханье пустоты, от прошлой, мрачной маеты, что на портвейне настоялась и мир менялся - хоть на малость… А тут покапало слегка, и на крылечке два братка стакан пустили по рукам, - “Зачем он вам?” – ‘Однако хам!’ Не след из горлышка сосать, кляня при этом Бога, Мать… А день рожденья Ильича проходит молча, без кича, без славословий и наград, не приглашают на парад, и на кладбище под Кремлём никто не плачет уж о том, кто указал дорогу нам юдоль библейским письменам. А сам видать обрезан был, болтать, естественно, любил про справедливость и народ, который беспробудно пьёт, только и думает про хлеб… - “Так мы заменим сей объект!” Но революция тупик, понять же сразу – вот притык, нам просто так не удалось, казнили вместе и поврозь, по преимуществу своих, когда судили на троих, для устрашения чужих. И превратились все в рабов… Не много люди знали слов, писали, в будущее тычась, - Мы не рабы! Свобода! Личность! Успел доносец написать…? Чтоб комнатёнку враз урвать, тех подсидеть, оклеветать, ссылаясь, - ‘Берегу как мать!’ “Отчизну”, учит КаГБ, Как "Отче Наш"…АБВГ… И понесло народ вперёд… И стала жизнь, как анекдот… Сия трагедия во мне, и нет надежды - станет вне… А лицемерить недосуг, - “Налей за Ленина мой друг!” *** Я не хотел расстаться с питиём, настолько, что расстался с бытиём, и перед Богом голенький стоял. - “Зачем мне ты?” Он мне тогда сказал. - “Ещё не вечер, возвращайся в ад, тебе необходим сей маскарад, и роль свою бомжа, сыграй «на БИС»!” И отвернулся. Я плохой артист… Окурки, шкурки, мелочь, шелуха… Явилось утро, натюрморт стола указывал - похмелья нет на нём, пора вставать, не думать о былом - “Только сегодня!” Накатить хоть раз… Занять полтышь, не поднимая глаз… Остановиться!? Отказать себе!? Или кому-то, кто живёт во мне!? Он просит, умоляет, лебезит, - Налей стаканчик!... Совесть тормозит? Не долго я противился ему… Что толку жить, не зная сам кому необходим и дорог я сейчас? Я клякса на бумаге - педераст!? *** Я до сих пор в амбициях живу, - “Я самый лучший алкоголик в крае!” Я завязал! Но как и почему? Не рассказать, я этого не знаю. Встаю навстречу новой жизни я, всего на день, почёсывая перед, и зад, коли докука довела… смотрюсь в зерцало, - “Экий бледный перец!” Зарядка, душ и кофе с молоком, молитва, и настрой «без спирта», осознаю на опыте своём жизнь протекает в состоянье флирта. И в голове, и в теле тяга есть, но Бог дарует прелесть осознанья, чем мне в бутылку оголтело лезть, понять бы лучше прелесть мирозданья, где луг и лес, река и море, и небеса, и облака мне неизвестные, доколе ко мне программа не пришла. И Бог своею благодатью, вдруг осенил меня и всё, вдруг осветило мягкой статью суетное житьё-бытьё. Чрез грани водки и стакана, уже на мир я не смотрю. Вот так, не поздно и не рано, за каждый день благодарю. От Бахуса мне похоронка ещё по почте не пришла, рука не дрогнула. Палёнка, Старка в стакан не налита… Полон бессильной я отваги, не завалить бутылку мне, пускай бурлят цистерны браги, на отрезвлённой мной меже. *** И лёгкий дождь упал мне на лицо, смеялась Ты открытыми глазами, я любовался… Было всё равно, что будет в мире - дождь или цунами. Не слышно стало радиоволны, и оборвался вечер с полуслова, не оценил волнения души, и не сберёг, что поимел от Бога И вот теперь, когда в ответ гудки, и вновь и вновь я нажимаю кнопки, мне хочется, чтобы пришли глюки не важно в телефон, или под окна. Перед глазами сумеречный бред, фантазии одна другой трагичней… Я Вам не дозвонился…сотней бед Я объясняю… только ироничным уже не стать? Рассвет взглянул в окно… И летний луч, калейдоскопа веер… Не ожидал? На счастье повело, в которое мне трудно и поверить… - Без телефона, телека, в подполье, как большевичка в Базеле живу! Мне стало легче в этом поприколье, хотя ни чёрта в Вас я не пойму… Порой мерещится, что правду жизни Бог в женщину простую заключил, и вопреки мужицкой укоризне мы ищем, познаём и тормозим. *** Я начинал с вишнёвого ликёра, полироваться Старкою любил. А надо мной сейчас бомонд смеётся, не то видать, я выпить предложил. Текила для веселья существует, коньяк “Теннеси” ну сплошной гламур… Тройной, Кармен и Шипр, я не блефую, ну как “Шинель в поту?” Коко, Бонжур! *** Когда с тревогою я жду в твоём движении страданья, уходят все мои желанья в ту алкогольную молву *** И каждый раз, когда хрипел петух сдавал Исуса я за опохмелье… Моё «большое жертвоприношенье», как наваждение навозных мух. В своём старании себя уверить, что пропоёт ещё он раза три, и я успею 200грамм отмерить, и стану на ноги часам к пяти. Остатки разума тонут в стакане, и час за часом я в отвале дня, вокруг завистники, те же миряне, а я “особенный”, лишь от вина… *** Из сероватых облаков стекает мрачная тревога, если бы я не верил в Бога давно бы был уже таков, но то, что Он меня отметил, и то что Он меня пригрел, я на иконе заприметил, душой к Нему я прикипел, и на предложенную рюмку я говорю Господне - Нет! Хотя во мне кипит задумка про ненаписанный куплет, про недопитое страданье, которого давно уж нет, опять мне мямлить оправданья, придумывая камуфлет. Сырок, бычки и корка хлеба не строят трезвость и гамбит! Я говорю не надо неба, на водке не взлететь в зенит. Цена, объёмы и акцизы меня не трогают совсем, менты, миазмы, белки, визы пропали, сгинули во мгле. И каждый день я улыбаюсь навстречу первому лучу, похмельем я уже не маюсь, с утра я денег не ищу. *** Тонул стремительно в вине, его я, разбавляя пивом, казалось сущее извне мне изумительно красивым… Калейдоскоп через бутылку, и перевертыш на игле, но я упрямо рыл могилку, не для кого-нибудь – себе. Но эта истина простая, не шла спокойно в разум мне, не видел я в начале мая, что происходит на земле… Порой я удивлялся снегу, иль солнцу, что слепит глаза. Варил себе из мака негу, и удивлялся – ‘Наркота?!’ Всю жизнь мою застопорила, перевернула, замутила, но мне казалось – та коза ещё вернётся, и желанье во мне разбудит, понесёт… Но банка пива не полёт, не увлекает в мирозданье. Как плешь у сталкера - не прёт, отпугивает, оправданье само приходит и желанье вдруг исчезает и признанье, - “Падаю я в водковорот… “ - “Я самый лучший на груди не орден, только - шар желанья и стон, - Прошу Вас! Отпусти от алкогольного алканья, хоть через муки отврати!” Прошу, лишь только без обмана, хоть на голгофу пригвозди, но дай простой воды напиться, дай этой волей насладиться, дай помолиться за всех нас… За здравие пивал не раз, но что я думал, не скажу, боюсь я этим наврежу… Тосты кричали, только СПАС меня не тот, кто тихо льстил, а тот, кто искренно любил… Кто неустанно упрекал, меня из грязи поднимал, порою бил меня в лицо, краснел на пасху, как яйцо, которое несло спасенье. Никто не верил в воскресенье, но больше всех конечно я, - Спасибо вам - моя семья! дата обновления: 30.08.09. *** Заворожила ты меня, каким-то странным вороженьем, иль выраженьем, иль влеченьем, мальчишеским воображеньем, что я туманом рисовал, замарывал и вновь черкал, стирал, заглатывал, спивался, в сердечный ступор погружался, смрадом спиртовым пропитался и вновь истерзанный вставал. Не удивлялся: дом-вокзал, чепок, компания, похлёбка, вся жизнь, ночная лишь парковка. В тебе прощение алкал, а получивши, забывал, и вновь запоем упивался, не сразу – потерпев слегка, Мимо вонючего ларька, не мог пройти без поклоненья. Прости мне эти отклоненья! Врачи сказали я больной, в вине я находил покой, трагедию и мелодраму. Мне было жаль тебя и маму, я спорил с тестем и отцом, клялся и нимбом, и венцом. Христос отвёл меня от плахи, надел я чистые рубахи, костюм, работа, увлеченья прекрасны трезвости мгновенья. *** От неожиданной любви я по весне не похмелился, я Вами, как росой умылся… Расстались? Горечь от вины! Не от вина, хмелея Вами, я, окунаясь в зелень глаз. Забыл Венеру и Данаю, весь поэтический Парнас. А в суматохе перекрёстка, стучат шаги по мостовой, неуловимый знак вопроса, в улыбке утренней, простой. Знакомым, тонким ароматом, вся натуральность естества в меня врывается…крылатым я становлюсь от Ваших «Да!» Под шляпкой льдинкой изумрудной, искрят любимые глаза, как в сказке были обоюдной… Что разделило нас? Гроза? Всё было розово и мило, вначале и в закате дня. Мы шли навстречу, только мимо, Вы вдруг шагнули от меня. Тоскливо, горько и печально пить одиночество в толпе, как трудно жить любовью тайно, но это всё приятно мне! *** Не надо только уверять, что вы внезапно охладели, начав в усталости клевать, словно не спали две недели. Но вы спросили, - Почему такая вспышка восхищенья? Я Вам ответил, - Не пойму… Вы стали ближе. Откровенно?! - Крепло доверие во мне, и основательность в порыве. Не ждал удара по спине, и отомщения во гневе. Мячик на вашей стороне, Я сам в «off side» очутился, теперь Вы только снитесь мне, и существуете вовне. Никто не может поручиться, нет «истины то, и в вине!». Поэтому и волочиться было охотно за любой, Вы вдруг ехидно улыбнулись, - «Постой красавица, постой!» В ответ, брезгливо отвернулись. *** Мне трудно в прошлое смотреть, не сожалеть и не болеть… О тех, кто выдержал? - Cлабо! Моих претензий на хапо… Я полз в другие города, чтоб не встречаться никогда, ни с тем кто мил, ни с тем кто горд, такой уж пьющий был урод. А кто-то на погосте спит, душа моя уж не болит. Не мог за них решать, «как жить?»: любить, развратничать, иль пить, колоться, низко лебезить, взрываться, в страсти умолять, забывшись, матом посылать, пытаться чем-то обаять. Без водки целовать в глаза, терять надежду, тормоза. Я возвратился в этот мир: - Дышу, влюбляюсь, трезвый пир подвластен ныне для меня, и к Вам, волнение тая, Я обращаюсь в строках этих, Я счастлив тем, что я Вас встретил, Я счастлив тем, что Вас люблю, Я по-другому не могу! *** На ускользающих мгновеньях, вряд ли удастся устоять. Стихи, звонки и уверенья, конечно слабость, так сказать… Вольны и Вы в своих желаньях, уйти иль скрыться. Стоит ли? Мне захотелось вдруг напиться, осмыслил мизерность мечты. Хотелось дольше в изумрудном в тумане Ваших глаз побыть, трудно собачкой быть приблудной, нет, не пристало мне скулить. Судьба спешит распорядиться, как розги поперёк спины, мне помогают прибодриться слёзы от матушки зимы. Май, он названием трагичен, от маеты не убежать. Я Вам, конечно, безразличен, но сам стал просто обожать. *** Вы превратились в мелодраму души моей, судьбы моей. Я часто вспоминаю маму, что говорила мне, - «Не пей!?» Но я упрямо возвращался, в обман туманный пития, чуть пригубляя, нажирался цивилизованность губя. Казалось, вот уже стреножил я алкогольного коня, но бьётся жилочка под кожей, ещё чуть-чуть и, - «Я твоя!» Как в вожделенном опъяненьи, остановить похмелье мне? Любовь искриться лишь мгновенье, словно шампанское в окне. *** Сырым туманом из тоски, душа, поблекнув, отсырела, надежда мумией истлела горем зажатая в тиски, из обвинений и упрёков, которых в жизни не слыхал. Нет! Не сгорал я от похвал, не слыл кумиром опресноков. А тут ни два, ни полтора?... Обидно стало мне невольно, я снеговик посредь двора, метлу сложивший добровольно, рога торчат из-под ведра, лужа оттаявшая… Больно! Надраться хочется с утра, хотя душа кричит, - «Довольно!» Да, прошлый опыт обратим, опять в бреду от «этуали», мне алкоголик побратим, А Вы? Вы лучшая? Едвали… *** Освободившись от любви, Вам в одночасье полегчало? А приглашение в начало несвоевременно? - Увы… Мне гадко, стыдно и обидно и в одиночестве с лихвой, я понял как неблаговидно, я разговаривал с Тобой. Порой топтал, порою комкал, себя вносил на первый план, а надо было выпить «мокко», сходить в театр, или наряд Вам подарить…Увы, мгновенья мне прошлого не возвратить, примите эти уверенья, - Я научился Вас любить. *** Сошла с полотен Пикассо! Ты в голубых и розовых ажурах, но авиньёнки и Сафо мечтали о таких амурах. Не повезло! Не смог я оценить, всю высоту подарка – «на мгновенье». Неотвратимо разрывает нить Ваше немое повеленье. Не залечить абсентом рану мне. Слабо, конечно ромом наглотаться? В той непроглядно-мерзской глубине… Увы, увы…Живым мне не остаться. Выбор наивен – жить! И ждать! Не может быть? Меня Вы позабыли? Как хочется порою закричать, - «Неутолённой жаждой Вы мне были!» *** Я оказался в пустоте. Вакум внутри, так и снаружи, тоска затягивает туже ремень - я будто в нищете. Отрывки розовых мгновений, сей цвет видать моей любви. Я жду ответа от молений, но тщетны потуги мои, мои алканья ко святыням, только упрёк – всё это грех: бездонные иль голубые… Глаза? Желание утех? Грешно ли порно? Полно братья мне ли советовать святым, не пережить такого счастья, что разведёт любовный дым. Что мне заменит откровенье, исповедь сердца и души… ДА! ДА! Экстаз это мгновенье… Попробуй это опиши. И в упоенье сладострастья, проваливаясь в зелень глаз, готов опять я и опять я, любить, терпеть, молиться, ждать *** Всмотреться Вам в глаза, сказать люблю, чтобы поверили… - Ответа я не жду, он интересен, спора нет. В подробностях он суета сует? В кругу событий, дат, рождений и смертей. Смысл лишь в любви… Она мой красит мир, что был крещён Христом, но не осмыслен… Остался, как завет, сказаний, мифов, притчей. А сил уж нет… В бессилии весь смысл, он не постигнут мной, как бесконечность, а жизни нет иной, в ней быстротечность. А дубля нет, всё сразу на экран, Господь нам не бульвар, где сопли и плевки, измены, алкоголь и ширка. Я бублик жизни съел? Осталась дырка? *** Ты Ангел над городом! Первым чувствовал это Шагал. Я опоздал, рассказать о Тебе мазками, по Филоновски расспектрить, что скрывается в белом тумане бумажном. Меня Пиросмани кубком вина поманил, раскрасить в духане, Вас на клеёнке. Я отказался. -Куклы твои мне не нравятся! Он не обиделся. Выпили вместе, за всех наших женщин. Он одинок был… И слёзы закапали осенним дождём… Старуха смахнула их на пол. Просохли. Мы вышли на улицу, запели фальцетом, так волки в мороз не выли от стужи. Вверх посмотрел - Ангела нет… Он внутри у меня бьётся в истерике, рвётся к Тебе, но Ты улетела в другую галактику, и нет притяженья от Вас. *** От Вас пришёл «Билет в один конец», без права на обратную дорогу, не страшен был мне «горький леденец», я совершенно не впадал в тревогу. Годами продвигаться по кольцу, всё было и спокойно и отрадно, не обещать, что поведу «к венцу», не городить какой другой преграды. Но вы придумали сюжет иной: Я не включён в программу не неделю, там нет меня на месяц, нет на год. Аншлаги есть! А мне играть Емелю. Видать не вышел лоском и умом, нет дорогих машин и телефонов, простите мне, я был таким овном, что рассказал про даму «вне бомонда». А Вы в достоинствах своих росли, а я в Вас незаметно погружался, Вы стали и прелестны, и горды. Я пил из Вас любовь – не напивался. Я целовал Вас всю, и в удивленьях весь, порой от наслажденья содрогался. Из суеты, из древности и тьмы, я к Вам почти с Плутона возвращался. «Билет в один конец» - трагедия во мне с утра до вечера бессильно бьётся. «Письмо в один конец», читают или нет? Только надежда остаётся. *** В окошко смотрится рассвет… Пора! Действительность очнулась, боль головы вдруг окунулась в бытовку моих личных бед. А как не хочется вставать! В душе паскудно мне и гадко. И дом мой вдруг, как та палатка, в какую каждый может ссать… Десяток лет тому назад, свободно взял бы я бутылку, тогда плевал я на «бутырку», и на семейный мой разлад. Нырял в трясину избавленья, где столько радостей лихих, совсем невнятных для мирских людей, что требуют стремленья и, не скрывая изумленья, Не верят! Алкоголь… болезнь? Легко придумать объясненья, и не за что не отвечать, но это Каина печать, а не «ТА ТУ», и исцеленья придётся мне всю жизнь алкать! *** Море внизу вертолётом пенится. Мы на подиуме, как на острове, наполненном радостью, и сиянием трезвости. Нет желаний забыться, только жизнями слиться, взять и влюбиться, как в юности? Вдохом твоим оглушиться, взглядом воспламениться, флером волос задохнуться, от трухи отряхнуться, в будущее метнуться. Дальше нельзя – явь взорвётся, связь времён оборвётся, как я без прошлого, вспомню будущее? Манящее неизвестностью. Только смириться? В себя углубиться? В надежде, что всё проститься? Вновь возродиться? *** Твоё, - Нет! Я люблю тебя! До сих пор в голове, только помнится, «НЕТ!» Всё исчезло в тумане времени, которое разделяет нас. Солнечно, где звенело: Да! Я люблю тебя! Улыбнулась розовым цветом. Я ликовал… Естество возбудилось, но оказалось, это приснилось. В радужном небе «НЕТ» проявилось, далее «Да» от рассвета смутилось. Только волной по губам прокатилось. Был поцелуй твой? Нет! Всё испарилось… *** Я понял, встречи избежать, Как ни «легко», но мне придётся… Но как разлука отзовётся? А стоит ли о ней кричать? Видать, я просто, не у дел, в живой логичности не нужен, мне кажется, что я простужен, вас заразить могу средь дел, их невозможно отложить, дня не хватает переделать… Я вынуждена! Что поделать? Невольно с вами временить, я отказалась вам звонить, в торговой круговерти буден, возможно, нежный случай будет, нам выпадет поговорить?! Но время чувства наши студит, порой по-волчьи бы повыть, на снег мерзлятину излить, народ за это не осудит. *** Веер розовых желаний потемнел на черно-белом. Он реальней оказался в монотонности холодной. Но надежда не сложилась, в преисподне не исчезла. Порой манит хвост павлина, раззадорить птицу надо. Тихо молвить заклинанье и исполнится желанье встречи с чудной красотой. И в туманности топазов, и сверкании алмазов, Лебедь белая с небес, на закисшие озёра, как с соседского забора неожиданно падёт. Жизни странный оборот А казалось, видел часто, Но смотрел в неё бесстрастно: на ворота, на плетень, на косу, от солнца тень. Ты последняя матрёшка, Отделилась от гнезда. Неожиданно слеза щёку мне защекотала, В рюмке водки всплеск – упала… Бред, запой, бездарность, скука… Трагедийна вин наука! *** Мы танцевали вместе – по весне, и поцелуй случайно получился. Вы не противились, не отстранились «вне». Мне выпало, я – насладился! Улыбкой озарились вы слегка, мы задержались в плавном повороте, а на губах вишнёвая смола, уж испарялась мотыльком на взлёте… Вальс с ускорением по кругу шёл, Я видел, иль казалось мне? Едва ли? Что я вам мил, и чуточку смешон, иль мнилось – вы на ухо мне шептали. А по щеке, ваш лёгкий завиток, как одуванчик, парашют игривый, скользнул, и как в жару глоток, лишь возбудил желанье выпить пива. Не удержался, вновь к губам припал, и пил пока хватало мне дыханья, открыл глаза, как оказалось, спал, обманчивым был трепет обладанья. *** Ты в ревности своей прекрасна! Как и в любви… Только не веришь мне напрасно, прошу всего лишь, – ты пойми!» в своих симпатиях не волен свободно притворяться я. Не перед каждой я безволен, как травит про меня молва, но только стоит разобраться, в изменах, что винят меня. Могу свободно отрекаться… - А стоит ли, Душа моя?! Мы столько лет не расставались, мы столько лет на пару шли, мы столько в жизни нахлебались, так стоит ли колоть горшки? Я знаю, лучше человека Господь мне в жизни не припас, нам пятьдесят – в отчале века. Ты самородок и алмаз. И я нисколько не жалею, случилось сорок лет назад. Я до сих пор от страсти млею, когда сливаюсь невпопад, Или "впопад», ну как случиться. Я вмиг пьянею без вина, и взгляд твой из низу лучится, и вся опять ты молода… *** Порой мне в юности казалось, что я не по себе живу. Со стороны в меня врезалась чужая воля, и скажу их совершенно не касалось, как и насколько я пойму жестокий смысл подчиненья, который, что ни говори, скорее воле угнетенье, чем проявление любви. Но безответственность – кривая, срони намереньям благим, а правда твёрдая – «прямая», мне не по силам. И безвольно плетусь по жизненным волнам, сказать: - Доколе? И довольно! Мне не по силам. А как вам! *** Сок персика росою на губах, на подбородке светится, на шее. Вы прочитали страсть в моих глазах, и подаётесь медленно слабея. Меня в себе уж нет, не вижу я ни зги И пальчики твои пропали в поцелуях, за ласковым движением ноги, мелькнула плоть, на мольбы Аллилуйя… Божественна Ты существом своим, не ведал я прекраснее мгновений, совсем не то, катясь по жизни пил, сейчас я говорю вину: - Изыди! Пьянишь пока лишь Ты, полётом сновидений, привязан я к Тебе. И не припомню зла! За мимолётность прожитых мгновений, я пред Тобой в долгу, и жду Тебя всегда! *** Твоя рука в моей руке, и лёгкий шрамик на запястье, всё это называю счастьем, я от любимой вдалеке. Налево тёмные оконца, направо рыбки за стеклом, скамейка, стол, на нём солонка, и чёлка над высоким лбом. Чуть подведённые ресницы, помады модные мазки. И мы листаем, как страницы, встреч наших редкие деньки… На мой вопрос, слегка запнувшись… ответили: - Скорее да» Таким ответом захлебнувшись, обрёл я радость, как всегда. Но время подошло проститься, засуетилась Ты слегка. Я начал вдруг неслышно злиться, понёс дежурные слова. Но стрелки уж разъединились, рука растаяла в руке, мы только что с тобой сходились, а оказались вдалеке. В толповороте перекрёстка исчезла в переходе Ты. В груди стучало сердце жёстко И таяли твои черты… *** И вдруг навстречу – Вы идёте! Не верю я своим глазам, закрыл, открыл, на повороте, подобно божьим образам, Явились! В темноте достойной вы приближались! Онемел… Я часто думал многословно, встречал, прощался и горел. Но неожиданность кидает меня в секундный паралич. Ваш образ уж заметно тает, и всё вослед во мне кричит, я весь в неистовом порыве готов Вас в руки подхватить, но ноги, как к земле прибыли я вдруг проснулся – прямо в жизнь! *** Наутро белая дорога до горизонта пролегла, небо прозрачное до Бога переливалось из-за льда, он сталактитом драгоценным со стрех соломенных повис. Я вышел, бодро пробежался, присел, десяток раз отжался, мороз парком меня обдал, я от восторга зарычал. Легко порою посыпаться навстречу пасмурному дню, когда я женщину люблю, когда от жизни что-то жду, когда желанье поцелуя меня на улицу манит, и аромат Твоих ланит приходит сразу, и не жду я, когда случайно, как магнит, меня подхватит «менингит» любовной страсти «ниоткуда» *** Моё волнение во мне, с тем, что вы рядом согласилось. Ваше присутствие во вне невероятно долго длилось. Робость, смущение, позор, как будто заново родились. А мне казалось, это вздор, поэты так договорились». По поводу прекрасных глаз, волос, улыбок, тонких талий. Я в водке по уши увяз, а под столом не до регалий! Вы чуть в смущении вошли, - Лука!» Представились внезапно. Мы незаметно – алкаши… Переглянулись. Не понятно?! В чём тут сюжетный завиток? Про Лук различных мы слыхали, но чтобы женщина? Амок! Пример в истории? Едва ли? Мы согласились с правотой сей эксцентричной Этуали, «Ростов и Вы» – передо мной картина репина «Не ждали» *** Я написал бы ваш портрет, желанье есть – таланта нет. Я написал о Вас квартет диагноз с детства – слуха нет. Я написал о Вас стихи, слова бесцветны, как мелки.. Я написал о вас роман, развязка в нём – сплошной обман. Всё не сложилось. – Исписался. Фантастика – я надорвался! Писал о том, чем и не жил, представь – «горбатого лепил». Просто похожим быть хотел, на тех, кто от любви взлетел, кто радостно кричал во тьму, плевал в людскую кутерьму, от страсти в трансе выгорал. Ругался, падал и вставал, всех ненавидел, клеветал, кидался драться, предавал, глумился, плакал, унижался. вину безвольно отдавался, но проходили времена; эта казалась уж не та, блондинка крашеной была, брюнетка для меня стара, а рыжая – на что смотреть? Окислилась с годами медь. На негритянок падал глаз, Но нет их рядом, вот абзац! *** В голосе что-то изменилось. Какая-то немая злость, во мне от серости взмутилась, и на бумагу пролилось. Огонь последнего вагона давно померк. И в свете дня, я ощутил, стою у моря все покаянного огня. Но впереди по пепелищу в туманной, белой пелене, похожая на сон мой вещий, Яга мелькнула на метле. Мне захотелось засмеяться, но поперхнулся тишиной. Так просто – взять и отказаться, предать, оклеветать молвой. Я знаю мерзость этой грязи, что полетит тебе во след, ко мне вернётся, и от мрази я стану красен, но не сед. Я стану синим от позора, багровым в ярость упаду. Венчанье – тайна приговора, я всё равно тебя люблю! *** Во мраке холод пустоты. Во вдохе шелест пустоты. а выдох, как предсмертный стон, от напряженья в горле ком, ознобом по спине сбежал, и ноги судоргою сжал. Воды… хотелось молвить мне, но вдруг видение в окне махнуло ласково рукой, как метка выпала. Судьбой я был обласкан, но порой скукой сжимался разум мой, в секунды чёрною дырой он становился для добра. Во мне исчадие греха взбухало, пенилось, лилось. А заповедь? Разорвалось… И заносило в поворот, и заливало кровью рот, и затекали в синь глаза, и не держали тормоза. По наждаку асфальта плыл за слоем слой, от боли выл и чертыхался, и вставал… Кто я и где? - Не понимал, в который раз к Кресту взывал. Потом на это я плевал и повторялось вновь и вновь… Стакан, запой, обвал, любовь… *** Мне счастье выпало любить! Пришлось по жизни всяко плыть, через пороги и валы, порою люди были злы, и все и вся были виной, весь мир обрушился войной, и только – «Я тому виной» мне в голову не приходило. *** «Не помню» – вдруг сказали Вы «твоё признание в любви». И мрак наехал на меня. Абсурд весь в том, «При свете дня». И сердце бухало с трудом, возник внезапно в горле ком. Замешкался – не показать, как разрушалась моя стать. Не дай Бог вдруг взгрустнётся Вам, старался волю дать стихам. А завершился разговор, как в душу кто-то кинул сор, так, мимоходом, не скрывая. Жизнь, как известно, не немая, у правды легче быть в узде, хотя конечно не везде на первый взгляд. А на второй? Ответь любимая, - Я твой? *** Как хорошо было вчера! Стаканы тостами звенели, их проглотив, мы зеленели зубами истово скрипя. Второе падало на пол, мы этого не замечали. Мир съёживался, я молол, и откровенно все скучали голубизна игривых глаз тонула в винном отупеньи. Я пил, старался иной раз, не падать в буйном опьяненьи. Мир расширялся и темнел, он наполнялся русским матом, я становился «не крылатым», но мне казалось – Я летел! Иль плыл, руками вертухался, как в проруби говно болтался, то говорил, а то немел, порой краснел, или бледнел, то истерически смеялся, то вдруг вставал, на всех бросался, и в одночасье отключался… - Ну вот, сказали вы, - Напился! А говорил и клялся мне, что пить не будет на одре? - Так только к этому одру я рвусь и добровольно пью. Хотя не верю… - Не умру!!! Я выпил рано поутру, ожил…опять «Курок на взводе!!!» И это при любой погоде… Освобождался от похмелья: мороз, ненастье иль жара. Как хорошо было вчера! Как отвратительно сегодня?! *** Запах «Мартини» с губ твоих перемешался с перегаром и для меня было ударом несовместимость нас двоих. Окно лучами озарилось, я осмотрелся: - Боже мой! В кого моё «хочу» влюбилось? Не принуждал меня конвой? А вожделенная охота вдруг просыпается в чреслах, И погружаюсь я в болото. Но грудь у нас всегда «в крестах». Но я в тумане опьяненья совсем другое существо. Дни и часы, почти мгновенья, а водка Рай! – Не вещество… *** Страдать мне легче под дождём. Он вымывает пепел грусти, Христос мучений не допустит, которые ведут на слом. А неудобства и проблемы Даны, чтобы желая жить. Не ждать прихода «Ойкумены», через препятствия любить, работать, верить, не сдаваться, спокойно жизни предаваться… Другой не будет. Верь Христу! Доверься своему кресту. Порой он давит – невозможно, не разогнуться, не шагнуть. Душе паскудно и тревожно, навек хотелось бы уснуть, но наваждение надежды преступно было бы терять, храните «Белые одежды» тогда не страшно умирать. И в покаянии высоком, на книге жизни пред Царём постигну я, под Вечным Оком зачем был на земле рождён… *** Из прошлого в упрёк – глаза напоминают о былых ошибках, химеры в сероватых свитках заставили нажать на тормоза. И дежавю хмельного бутылька, на воздухе мне так приятно пьётся и на «любовь» услужливо ведётся, та, что казалось строгой. А пока по жилам разбегается река из недовольств, упрёков и трагедий, обид, раскаяний, комедий всего, что есть у памяти Вина. Он так услужлив, алкогольный мрак, он агрессивен, мелок, гадок. Напалмом ревностных догадок, он высушит счастливый брак. И вот спиртовая слеза, Скатилась по усам на пиво… Один ?! А рядышком блудливо Уже рогатая коза… *** «Любе «АА» из Самары!» От неожиданной кончины застраховаться не дано, и не находится причины, чтобы утешиться, зело нежданная потеря, влетела вторник в жизнь мою. Остолбенел в рывке, не веря, бессильным волком вдруг реву. И поздравляю в помраченьи, я днём рождения себя. Была ты Богом вдохновенна, но вот не стало, и любя, координация сознанья совсем потеряна во мне. Вы были частью мирозданья, теперь растаяли во мгле. А называется кончиной сие прощание со мной, и нет ещё такого чина, с иммунитетом пред «косой». Вы утекаете незримо, в совсем неотвратимый тлен. Я остаюсь! Судьбой хранимый, боясь тлетворных перемен. *** Вы мне мечтаться перестали? Вы в свете на балах блистали? Во сне меня вы не застали? А мне так легче – не стенали меня «жалельщики». В круги я мира возвратился… Велик Господь! Опять влюбился я в день, и в ночь. в рассвет, закат, в росу, туман, в реку и слякоть, а в хлебе, полюбил я мякоть. Мои друзья опять со мной, а вы завесой бытовой сокрыты. Кисея забвенья, от вас не будет избавленья, а будет праведный покой, тому основа – я любой, а не единственный. Но это, достойно надо пережить. Коль нет любви, так что тужить? О! участь всякого поэта! *** И своим примиреньем седым, я детей раболепством стращаю. Нет, не быть мне уже молодым, но так хочется… Я восхищаю этих мной не испорченных дев, я мечу бисеринки испуга перед свинством и хамством недуга, монотонно усердие плуга, эта Бахова Христовость фуга, растворённое ЭГО у луга, а достоинство – ряженый лев, что уснул. И усами рисуя, просто так – ну ничем не рискуя, Троцкий, Сталин и этот - Мигуля, спят примерно и красен рассвет. *** Ты как симфония звучишь, и осязаема духовно, ты многомерна, – безусловно, ты наполняемо молчишь. Когда сочувствуя с тобой, один в миру я цепенею, я над загадкою немею, какой наполнена волной, моя душа? Воспоминаньем, на много месяцев полна, ты как бы вышла и вошла, чего-то вынесла, внесла? Ты говорила? Иль шептала? В меня смотрела, не мигала. Твой аромат, классик «ля русс» во мне живёт. Один я пуст. Ты наполнение моё. Собой меня ты выражаешь. А воскресение - оно в тебе со мной запропастилось, и мне намедни долго снилось рождение детей твоих, но, мне казалось, и моих. Хотя попал тебе в немилость, но что-то видно всё же слилось, а, может, всё-таки слилось, коли в душе отозвалось. *** Ты вербной веткой зацвела в притворе древнего собора, такого я не видел сбора от пионерского костра. И все стараемся попасть под брызги крестовой купели, мы сорок дней мясца не ели, и надо же, смеёмся всласть. Пред воскресением Христовым въезжаем, как бы на осле, так было, и не стало новым иносказание сие. И только три зари минует, переменимся мы в лице, в кроваво-крашенном яйце, нас благодатью обцелует, и волосами промокнет, блудница внутренняя наша, гордыня власть себе возьмёт и на голгофу вознесёт Христа! И молча Он снесёт, это предательство людское, и нас за то не клянёт, а молча скажет: «Всё пустое, что люд сей ценит и скребёт по всем сусекам, и чужое своим пред братом назовёт». Не ведаете, что творите, и не удержите мошну, не вызывая тошноту, когда отца вы продадите, и землю ядом оскопите, а мать в могилу застолбите. Что вам останется? Мамона! Траур Хатынового звона? Пока не поздно, у амвона, прошу прощения у Бога, за то, что сдал Его тогда, сейчас сдаю, как недотрога что спит и мнит себя в раю алкает - лёгкая дорога необходима. А Ему всё было ведомо, но чашу он от себя не оттолкнул, надеялся на совесть нашу и сам на крест легко шагнул, простив грехов моих парашу. *** И приходит прозренье порой, как испорчен я был большевизмом, нет, не суффикс, окрещенный «измом», это выстрел в душевный покой. Это выстрел в духовный союз, поклонения Богу и ближним, выход в свет в бельеце своём нижнем, под пугающий сталинский блюз. Это выстрел в простой этикет, поклонения богу и чести, не сгибаясь под натиском лести, идёт в горы святой Алитет. Во мне стержень размят правовой, я внутри порождение власти, и кипят во мне натиска страсти вопреки заповедной напасти. Как Христос на голгофе живой, истекаю я злобой и местью, на всё то, что страдал и любил. А спасибо военное тестю я всегда от души говорил. *** Руки твои заломлены, глаза твои отуманены, губы твои иссушены, и в какой-то неистовой неге, я в тебя погружаюсь, в радужье глаз твоих окунаюсь, я тобою купаюсь. Мелкие мурашки кожи твоей, отрывают меня от пространства, захватила магия танца, не хватает поэзии станса. Родниковость твоего дыханья наполняет жаром обладанья, но взглотнуть мне хочется тебя, такую сказочную и земную, в этот миг я тебя не ревную, ни к кому, но сие уплывает. Лучик солнца тобой обладает, ветер, шкодник, тебя обнимает, дождь кислотностью осеменяет, а луна, о феерия ночи, с тобой делает, что захочет, забирая тебя от меня, и уносит, в туманность маня. И цыганка несчастие прочит, разорвать этот круг уж нет мочи, человек, не огребленный кочет, что инстинктом ублажить готов, хоть табун из изысканных снов, что исходит от таинства ночи. *** Дни нашей жизни быстротечны, и вы сейчас слегка беспечны, глотая радость бытия, не вспоминаете меня, тем ещё более маня, чем если б помнили и млели от песен, что слагаю я, из сна, из воздуха, из дыма, по чувствам знают пилигрима. А есть ли мерзость бытия? Любовь! Любовь! – Всегда права. *** Мне недостаточно тебя, и в мыслях, и в стихах моих, в мечтах нескромно голубых, в глазах закрытых и немых, в словах пространственно пустых, но не встречаешься… Ни дня. В безумствах мира нет тебя. И холодок тоски земной, берёт за горло. Сам не свой, бреду по жизни. Боже мой! А что, как не было тебя, ведь жил, религию кляня, молясь на ленинский зачёт, вымпел, знамёна и почёт, и водка, что рекой течёт, в водоворот меня влечёт. Не открываются глаза, жена как фурия – коза. *** Не уживаются во мне презрение и обожанье, и это позднее стенанье, уже осмеяно в «туне». И это зрелое прозренье, когда любовь не только тело, неуловимое мгновенье, в горах, как будто солнце село. А жажда – вот за поворотом, на остановке, над капотом, на рынке, в поле, у ручья, ты вся – поэзия моя. *** След мотылька на стекле запотелом, это чувства мои… исчезают они и частично и в целом, как в пространстве тают. Хотя изначально бьюсь я на стекле желаний, перед тобой открытый, и слабостью своей испылённый. А ты смотришь в квадрат окна немытый, и думаешь, если он с моей стороны, то его можно размазать иль выпустить. Но я опять прилечу. Ты свет окна в мою мечту, как притчу, вплели твой образ, твой разговор, твои руки, что порхают расчёской, и всё осязаемо близко, прозрачно и чисто. Но нет тепла от стекла, скорей бы осень, затем зима холодами остудила меня. Моль упала на слив и дождём смыла, маня птиц, нахохлившихся ознобом, а ты рисуешь его с усами на туманности тёплой стороны. И никто мечты не получает, и никто ничего не теряет. Вновь мотылёк возвратиться, на твоём стекле след напылится. Знаешь ли ты, как бессильно? не уцепиться, не застолбиться, просто так, на виду биться. Ни сказать, ни черкнуть слово любовь. Святой Иов сумел сокрыться, затем открыться в чувствах своих, возопил и я: - «О кто их придумал, на волю мою надавив». Но как мне без них? *** Серёжки спелые ольхи пожухли на крутом морозе, и вновь, как старое кино, читаю про любовь обмолвки. Ох! Истомлённое вино несостоявшейся помолвки, устал уже я встречи ждать и на случайности молиться, кофейной гущею гадать: «Что может в жизни приключиться?» Тебя по яви, в жизни нет, но образ зримый, единичный, он как от вечности привет, и как земли эффект тепличный. Ты есть, я чувствую, я знаю, но жизнь твоя не зрима мне, и я молитвой помогаю вам состояться и «во вне». С годами меньше беспокойства, меньше соблазнов по весне. У жизни ценное есть свойство, а истина, если в вине, то и не истина. И полно нам бесконечно обмывать успехи мнимые невольно и безысходностью рыдать. *** В какой-то странной суете, в среде загробного дыханья не получилось фуэте. Прощанья, слёзы, упованья. Я в прошлое смотрю с тоской, не вижу радости и горя, там мой отец – он молодой. А я не понят. Маме вторя, кидаюсь в страхе на него, и забываюсь сном тревожным и просыпаюсь оттого, отца теряю…, невозможным, тогда казалось это мне и ярость дикая в вине меня жрала. Но года мне эту веру изменили. Друзья нарочно напоили, то там, то тут - сто грамм с прицепом, и увлечение. Фальцетом порой кричало и во мне хмельной желанною отвагой, свежемороженой навагой рыгалось утром. Бедолагой шёл на работу, пряча взор, вдыхая утренний позор, без опохмелья леденея. Мой Бог! О чём мы говорим? Всем прегрешением своим, как в сказке, что от братьев Гримм, лосьон, одеколон «Нивея»… Я сам от водки не храним.

графика Евгении Ильиной
www.javax.ru

*** Ты где-то в этом поднебесье живёшь, страдаешь, говоришь, смеёшься, не в пример Олесе, но для меня всегда молчишь. И как-то меркнет образ нежный, порою сам себя ловлю, на мысли сладко-безмятежной, что я вас больше не люблю. И как бы хочется проснуться, от наважденья отряхнуться, окрест наивно оглянуться, слегка улыбкой поперхнуться, от обожаний оттолкнуться и вспомнить зелень ваших глаз, копною тёмной оттененных, настоянных и углублённых всем многоцветьем жарких фраз. Ох, этот северный Кавказ, и политес, и ватерпас. Смешон сонетовский Парнас, но я хочу доселе вас. *** В декорациях улиц простых ветр желаний меня овевает. День уходит и будто зевает солнцем в землю, на окнах пустых. И не выглянешь ты никогда, вдалеке ты кому-то невеста, мне осталось уныло и пресно доживать кой-какие года. Но желание встречи живёт, угольки обожания тлеют, так что пальцы порою немеют, если образ знакомый мелькнёт. Полно, мой дорогой, суета бесконечна своим повтореньем, а любовь оживает мгновеньем, только где же любимая. Та? Нет или Да. Мне казалось, лишь нет, как хотелось услышать да. Твоё согласие – парад планет, твоё желание – никогда. Горизонт от меня «в никуда», лёгким ветром нежности, от тебя через времена и заснеженность чувств от молодости и свежести, уходит в зрелость буйств, нет интереса. Какой повеса? Тяжела завеса, не опустить и не отдёрнуть, и с прошлой ноты не запеть, и монолог запечатлеть, но возраст нам уж не отторгнуть. *** Как мне хочется встретить тебя на пороге четверти века, будто я немой, кривой калека, это боль не видеть человека, жизнь дворового анахорета завлекла, закрутила, сожгла все мечты, что к тебе приводили, мы не часто с тобой говорили, но порою вдвоем все же были. А теперь пустота неведенья хуже пьяного наважденья. От похмелья ссыхается плоть и порой поднимается злость, в роковое сплетенье событий, охлаждений, несчастий, наитий. И уходит, уходит заря, голубой розоватостью тая, налетела расцвеченность мая, только ты, как всегда, не моя. *** Заметался я днями – направо, налево, вверх. Заметался ночами – Андромеда, луна, звёзды. Мраморными плечами снежной принцессы Грёзы, руками тонкими, пальцы - стрелки инея, но таю я от касания твоего ледяного дыхания, от присутствия не явного, но очень давнего. В разговорах фривольных о чувствах окольных. Тебе не подвластно смотреть бесстрастно, как на раскопках сарматских могил, копаясь в котомках, я жизнь пропил, и нет интереса, что ты - поэтесса, что я - композитор, в писаниях - ритор. И мои речи стенанья предтечи. Падаю под забор и опять, и опять моей жизни позор истекает вспять. И твой взгляд из прошлого ничего хорошего, не несёт. И немым укором, алкогольным приколом, заставляет памятью стариться, настоящим гадится. Будущее пустыней Гоби разделено в моей утробе, потоплено. И нет в жизни смысла. Лопнуло коромысло добра и зла. Челюсть отвисла? Вы не поймёте. Слава Богу! Не дано вам. Мимо пройдёте. Какой болван. Я болен всем миром, научен Пирром, остаюсь влюблённым, навек покорённым женщинами России, нет другой Мессии. *** Амстердам закачался домами, кисея дождя туманом видится, катер на волне дыбиться, играет в пятнашки с облаками. Зелёным монстром дворец, напротив парусник, как в древности, таковы особенности местности. Но за всем творец, и мост разводной Ван Гогом выписан, светлый и сказочный, свод его арочный цепями зазвенел, жив мостовыми и канатами. Площади гвоздиками и тюльпанами усыпаны. Огни ночные их выгоняют, пусть отдыхают. Мы кофе горячий, вместе с удачей пьём и смеёмся над кухнями: греческими, китайскими, русскими, итальянскими. Восковым смыслом, как в Тюссо, нет здесь шампанского из Абрау-Дюрсо. И только сутенёры кричат «Наташа», на тарабарском, и красный фонарь, глаз кабацкий, я за доллары ваша. Приехал смотреть и вникать, непонятная жизнь, но прости, очень хочется и им до ста, в баржах, катерах, особняках книги умные листать, стирать, курить, есть, веселиться Безделица – иногда упиться, любить, цветами задыхаться, порой обижаться, не расставаться. Влюбляться. *** Мост Александра, красив, в плоть он Парижа вписался. Этот русско-французский мотив, бумерангом во мне отозвался. Сена мутные воды несёт, как Кубань, лишь глаза закрой, все похоже на сон и осот сквозь гранитные глыбы растёт. Я там был, Мопассан и Золя, Писсаро и Моне меня здесь водили. А однажды Сезан и Сёра, в Сене рыбу со мной удили. Возвратился из странствий я «Мулен Руж», ле галет, лес булонский, это наша простая земля, слышишь, герцог виндзорский? А гробница твоя, Бонапарт, из карельского камня отбита, не звучало бы столько кантат, если б знал, где последняя битва. Я роденовским садом прошёл, поцелуй и весна покорили. Ты такой, как я думал, – БОЛЬШОЙ, и не даром тебя любили. И бармен в рубашке снежной, лихо, выкрикивая: «Каффе», заставлял меня слыть невеждой, не готовым к аутодафе. Электрические коляски, в них улыбчивые инвалиды, жизнерадостны их флюиды, словно «тяпнули» фетяски. Жизнь вездесуща и всесильна, руки, ноги лежат без движенья, жажда жизни, весны мгновенье смерть пред ними бессильна. *** Этот взгляд со времён пирамид наполняет меня волненьем. Я живу настоящим мгновеньем, что ушло, то уже не болит. Но какой-то щемящей тоской твой огонь в моё сердце ворвался, так по юности в снег я бросался, холод рвал на куски голос мой. И смотрел в омут глаз я твоих, и как будто бы в топь погружался. Знал: погибельно всё, но старался отхлебнуть влагу губ молодых. Ты усмешкой меня охладила, пожеланья мои приняла, не дорос я до Аладдина. Ненароком меня позвала. Но сдаётся, мне не понять, сновидений женской души, и теперь пиши не пиши, не течёт река времени вспять. *** Моё я не существует вне тебя, моё я тебя целует вне себя. Твоё долгое молчание – ответ. Боже! Хочется услышать даже «нет». На злорадство и жестокость, не способна ты, но твою увидеть кротость не дано. Увы! Столь тщеславное желанье в омут глаз взглянуть, и во сне твоё дыханье жадно заглотнуть. Из-под слипшейся ресницы катиться слеза. За окном блестят зарницы, слышится гроза. Без желания проснуться занялся рассвет, в вожделенья окунулся, волос-то уж сед. *** В этом городе маленьком нет нам с тобой места. Ты цветок мой аленький, не сбывшаяся невеста. Даже увидеть тебя не дано, хожу мостовыми, сбивая слёзы с души. И твержу заклинанье одно: «Приди, позвони, напиши». Все письма пустотой отхлынули, мои стихи остекленели и молчат. Чувства мои, разлука хинная, в сердце моём стая волчат. Спина мурашками истоптана. Хочется тобой стать на мгновение, это неистовое вожделение. Сердце трагичностью леденеет, как пузырьками мыльными, летит, куда ветерок гонит, закоулками пыльными, там нас никто не помнит. А глаза твои в темноте волос всё это до меня придумано. Красками ящик верещит, пепельность, зеленоватость, холодность, витиеватость. Всё продаётся тюбиками, пачками, упаковками. Любовь, как автопарковка, вылита на тротуары. Использована, ею занимаются, фильмы снимаются, как собаки лаются. *** Червоточина дней и разлук, повсеместно меня догоняет. По тебе моё сердце вздыхает, от фантазий, заломленных рук. Это страсть, но не видеть тебя, безысходно, до боли сердечной. Просыпаюсь, часы быстротечно отлетают, мя в вечность маня. *** Седой бармен. Он подавал мне кофе. А за окном шумел Париж, ходил Роден и академик Иоффе, как он влиятелен. Шалишь, мой друг, и Елисейским полем я медленно искал к реке дорогу. И всё смотрел я в 21-й век через окно, что открывалось Богу, и нереальностью казались фонтаны, что небес касались. И лёгкая роса тумана, всё оседала на губах. Вкус яблок от мсье Сезанна. Здесь Ришелье, Моне, Кранах. Он всё подвески королевы считает там назло врачам. Святым покровом, Женевьева сопротивлялась по ночам. Париж собой скорей от Евы, не соблазнительный Адам. И этот пряный запах кофе, с привкусом флирта и Соффо, я не могу, как некий дофин, или как денди комильфо. Там на опорах мох и тина времён, событий, драм поток. Разум включён, Марке картина и нотр-дамский островок. *** Я встречу вас опять осенним ясным днём, сиреневый паяц на поводке льняном нам песню будет петь, в переизбытке чувств. Иметь иль не иметь? Радеть или говеть о недостатке буйств? И, выгнувшись к тебе, пришпиленный к стене, смычком струну души, натягивая в выстрел, остановись и не спеши, не всё так быстро. *** Нежность несказанных слов, туманность несбыточных снов, зовущая песнь голосов, влага упругих сосков. Листик, что лёг на ладонь, дыханья холодный огонь. Ясность открытых глаз, любви ненасытный газ. И нега в томленье твоём. Разлуки песчаный ком. Свобода в стихах души. Но где ты? Пиши, не пиши. *** И каждый день гоню я мысль: «Тебя я больше не увижу». Не потому, что жаль мне жизнь. Мне хочется с тобою ближе, хотя б мгновение побыть, услышать сладкое ворчанье, на эту звень, на эту ныть. Смотреть в тебя, и в содроганьи себя почувствовать, любить, не говорить, не лебезить, а только душу обновить тобой, без всякого расчёта, стесняясь до седьмого пота, себя в тебе сорастворить и вновь исчезнуть, не лишая мечты томлением шальным. Люблю грозу в начале мая, под нашим небом голубым. *** Среди людей порою я один, на пляже, в магазине, на футболе. И мнятся мне фиалки в снежном поле, я в лампе старой, словно Аладдин, и жду, когда её коснётся твоя ладонь в фантазиях не ясных, на улицах, естественно ненастных. И медью грусть случайно улыбнётся, из зелени хромого самовара. Мгновеньем позже, выйдет старый джин, и дудочкой глухого савояра, исполнит всё, заклятьем одержим. *** Любовь! Нет, не бывает поздно, себя надеждой одарить, и искренне боготворить, и выглядеть порою грозно, боясь поступком рассмешить, и ненароком, в униженьи, себя несчастьем растворить, и без условностей любить. За то, что есть ты в этом мире, конечно дважды два - четыре. Но как себя уговорить пройти, не оглянувшись мимо, хвалясь бесстрастьем пилигрима. Но стоит ли любовь таить? *** Мы в юности боялись пораженья. Мы в зрелости боялись униженья. А в детстве мы боялись проиграть, сейчас я не боюсь, могу сказать. Хотя на самом деле это враки, и холодком порою по спине бегут мурашки, лают все собаки. Мучители приставили стилет, и вымогают то, что мне дороже всех денег, Соломона сундуков. Просить прощенья мне у них негоже, для этого ищите дураков. Есть у меня волнение любви, есть содроганье от печали. Внемли иль не внемли, я к берегу причалил. Мне чудно всё – роса на лепестках, краснеющая синь заката, твоё лицо, в зовущих завитках, шёпот речного переката, и даже ненависть во мне, стрела разящая во вне, не благодушество вполне, но страсть, бурлящая потоком вскипела как бы ненароком от взгляда, слова, жеста мима, о глупость, ты не проходима, а красота неодолима, она везде, она всегда, как солнце, море и земля. Она в тебе, и в ней, и в той, за поворотом, у пивной, в стихах, романах, у экрана, размахом башенного крана. Цивилизация вошла в меня, в тебя, во всех. И госпожа ушла, платочком кружевным, надушенным, упала на пол, и лягушонок мерно квакал, под небом ало-голубым. *** Сказать «люблю» не поздно никогда. Святое чувство счастьем отзовётся, а молодость к нам больше не вернётся, богатство наше это лишь года, наполненные чувственным мгновеньем, немым или болтливым восхищеньем, и страстью, что ночами пепелит, хватать перо под утро нам велит, до боли, словно менингит. *** Я ироничностью пленён, последним увлеченьем странен, твоим явленьем осиянен, и счастлив проливным дождём. Мечты седые молодеют, твоей наполненностью тлеют, порою, разогнав туман горит ветшалый балаган. Слова, поступки, преступленья, страстей немые вдохновенья. Листы с признаньями поэта, судом мещанского багета, в границах серости смешны, а совершенством не грешны, лишь диссонансом режут слух, мурашками органных фуг. И от стихов немого Блока, и Северянина пророка, уходит в никуда порок, что от наигранных морок, и недомыслей непристойных, на первый взгляд почти достойных *** Моя ирония к себе жива, и сознаю я прагматично: моё сознание вторично, как после водочки «Столичной», при виде женщины приличной, я погружаюсь весь в вино. Немного флирта, недомолвки, мне здесь особенно милы, мысли поверхностно просты, в пустыне жажда, и воды вы не найдёте заменитель. Над головой Эрос растлитель, шепчет на ухо: «Победитель, ты сам не знаешь, кто ты есть. Зачем тебе любовь и честь?» *** Этот сон Елисейских полей, меня вновь наяву навещает, и шум Сены опоры смывает, шансонье мне внутри напевает, а с полотен Ван Гога взывает, фантастичность круизных огней. Я по лестницам поднимаюсь, перекрёстки узнать пытаюсь, заходил я сюда или нет, всё на карте ищу ответ. И всё кажется мне порою, ну как только глаза закрою, этот крик на две тысячи лет: сколько дней мне осталось? Билет подаёт мне скандальная дама, оглядела меня как хама. Не забыть мне этот привет от такого родного бедлама, до конца мне отпущенных лет. Я готов на повторный обет во все храмы, что я заходил, и Христа о прощенье молил, но сие, всё в руках Господних. От грехов же моих исподних покаяние только спасёт. Не греши! Тя никто не пасёт. *** Непроглядная дымность, огня не видать. В отношениях наших – одна благодать. Тебя нет и мне можно обидой говеть, без надежды на встречу любовью гореть. От жажды духовной святым всем алкать, в покое суетном одна благодать. Но что-то не сходится в сердце моём, по нраву, скорей всего, чувственный гром. Когда твои пальцы скользят по губам, когда твои серьги шуршат по глазам, когда ты пушистостью тёмных волос, струишься изысканным облаком в нос, аромом небесным, любовной стрелой, мне в сердце ударит напиток хмельной. И нет ни тебя, ни отдельно меня, есть некая сущность святого огня, а дальше, как водится, дети пойдут, скорей всего сложится, нас не поймут, а скажут: «От беса, ребро ему в бок. Нет, это не чувство, инфаркта амок. Сиди уж, стареющий горе-Жуан, фантазии это и страсти обман.
графика Евгении Ильиной www.javax.ru
Авторский сайт  ©  Все права защищены