| страницы АА | лирика | к рассказам |

РАССКАЗЫ


страница 6:
Лермонтов, Бэла и ротвейлер.
2. Женщина на персике.
3. Париж и совхоз Янтарный.

перейти на страницу первую: рассказы

перейти на страницу вторую: рассказы

перейти на страницу третью: рассказы

перейти на страницу четвертую: рассказы

перейти на страницу пятую: рассказы

перейти на страницу седьмую: рассказы

перейти на страницу восьмую: рассказы

перейти на страницу девятую: рассказы

перейти на страницу десятую: рассказы

РАССКАЗЫ


Лермонтов, Бэла и ротвейлер.

Моя любовь к Лермонтову зародилась в ранней юности, после просмотра фильма Ираклия Андроникова «Загадка НФИ». Меня поразило, как стихотворения наполняются таинственным и реальным смыслом, когда узнаёшь, кому они посвящены. Прочитал все стихи о неразделённой любви поэта, и Михаил Юрьевич опустился с небес, где по моему мнению, обитали поэты, обладающие божественным талантом.

В середине семидесятых годов я работал в проектной организации. Мы занимались ремонтом оросительных систем, которые в связи с производством кубанского риса необходимо было поддерживать в работоспособном состоянии. Должность заместителя директора по хозяйственной части меня вполне устраивала, в обязанности входило снабжение предприятия оборудованием, материалами и приборами.

Разработки велись на ватмане, копировались на кальку, с неё размножались и переплетались в тома официального проекта, поэтому множительная техника была необходима. Приобрести такое оборудование было сложно, потому что каждый множительный аппарат и печатающая машинка регистрировались в отделах Министерства внутренних дел. Это сейчас можно зайти в магазин, купить ксерокс и печатать всё, что хочет моя собственная «свобода слова». Я получил задание приобрести копировальную технику, работающую на аммиаке, и приступил к исполнению.

Выяснилось, такое оборудование выпускается в городе Лермонтов в районе Пятигорска. Сама судьба предложила мне совместить приятное с полезным. Шёл 74-ый год, приближалось 160-летие великого поэта. Я решил за государственный счёт удовлетворить своё любопытство и побывать в местах, где Михаил Юрьевич отбывал ссылку.

После необходимых действий у меня на руках оказалось разрешение районного отдела милиции на приобретение трёх светокопировальных аппаратов. Я отправился в путь на самом распространённом в те времена внедорожнике «Кубанец». Управление снабдило меня просительно-рекомендательным письмом, а самоуверенности у меня хватало. Самое трудное в этом мероприятии было то, что наша потребность в копировальных аппаратах не была включена в план завода. Если идти правильным путём, “размножаться” мы бы начали не раньше, чем через год. Мне хотелось решить эту проблему за неделю.

Завод представлял собой современное по тем временам здание из стекла и бетона. Высокий уровень секретности начинался с проходной и шататься по цехам не позволял. Я проник в отдел снабжения, которым управляла женщина лет пятидесяти.

- Мы всё отпускаем только по утверждённым фондам или по распоряжению начальства!

Такая формулировка меня не устраивала. Бухгалтерия встретила меня без энтузиазма.

- План мы выполняем, сверхплановый выпуск в распоряжении директора и главного инженера, - разъяснил мне вежливо седой главный бухгалтер.

Я шёл по служебному коридору удрученный и подавленный, когда на двери прочитал табличку «Секретарь ВЛКСМ». Вспомнил, что сам являюсь секретарём комсомольской организации. Недолго думая, вошёл в роль комсомольского вожака, который приехал обменяться опытом.

Открыл дверь и замер. Передо мной за большим столом сидела молодая девушка лет 23, с короткой стрижкой густых тёмных волос, в блузке кремового цвета и юбилейным значком ВЛКСМ в честь Столетия Владимира Ленина.

к рассказу Лермонтов Бэла и ротвейлер

- Здравствуйте, - проговорил я, смущённый торжественностью кабинета, но продолжил движение. Девушка поднялась со своего места, тоненькие пальчики опирались на крышку стола, тёмно бордовая юбка плотно облегала бёдра.

«Сто восемьдесят сантиметров не меньше», - подумал я. Пропорциональное сложение подчёркивало стройность и античную женственность, глаза тёмные, не вглядываясь в меня, пленили открытостью и приветливостью.

- Здравствуйте, - сказала она, отчетливо выговаривая каждую букву. Я с удовольствием пожал протянутую мне руку.

- Бэла Триандофилова, секретарь комсомола Лермонтовского завода приборов.

Я не ожидал такой совершенной красоты и смотрел с восхищением, наслаждаясь произведением природы.

«Высокая, тоненькая, глаза чёрные, как у горной серны, так и заглядывали к вам в душу», - вспомнилось выражение из рассказа Лермонтова «Бэла».

Пауза затянулась, Бэла выдернула ладонь из моей руки, я вернулся реальность.

- Валентин Никольский, секретарь комсомола Управления мелиорации Краснодарского края, - «мы тоже не лыком шиты», подумал я. Тонкие брови стали круче от удивления, в глазах собеседницы появилось любопытство, но голос оставался спокойным.

- Чем обязаны такому высокому гостю? – в голосе слышалась тонкая ирония.

Поняв, что пора упростить ситуацию, я сказал, что приехал за множительной техникой. И почувствовал, что попал в тупик.

- А от меня что хотите?

- Познакомиться и рассказать, зачем нам понадобилось ваше оборудование.

- Третий год работаю секретарём, но никто ещё с такой просьбой не обращался.

- Просьбы ещё не было, - отпарировал я, - но я могу её сформулировать.

Бэла вопросительно смотрела на меня. Под её взглядом я невольно расправил плечи и объяснил, что предлагаю конкретное, молодёжное дело, да ещё на взаимовыгодной основе. Я почувствовал прилив вдохновения, не хотелось выглядеть вахлаком перед красивой девушкой.

- Присаживайтесь пожалуйста, я вас слушаю, - сказала хозяйка кабинета.

- Вы живёте в городе Лермонтов, а в этом году исполняется 160 лет со дня рождения поэта. Что если организовать знакомство комсомольцев Тамани и вашего города?

- Наш город никакого отношения к творчеству Михаила Юрьевича не имеет, - спокойно ответила Бэла.

- В этом и замануха, комсомольцы Лермонтова приглашаются в Тамань, мы совершим поход, заплыв, автопробег… Все будут вспоминать об этом с благодарностью, - я остановился.

- Ты всегда такой напористый или…

- Моя цель получить оборудование. Голова устала от Ленинских зачётов, соцсоревнований и переходящих вымпелов, которые мы переносим с одного стола на другой, - выпалил я, не без удовольствия отметив про себя, что Бэла перешла на «ты».

- Я не согласна, мы выпускаем сложную продукцию, бурлит общественная работа, никакого очковтирательства.

«Она не только красива, но и умница», - подумал я с восхищением. Бэла спокойно смотрела в мою переносицу.

- Приглашаешь в гости в обмен на множительный аппарат? – ехидно спросила она, - А какие у тебя полномочия?

Узнав, что я привез бланки райкома комсомола с печатями, удивилась:

- Тебе так доверяют?

- Наша управленческая комса на первом месте в районе! (Это была правда).

- Знаю я эти социалистические соревнования! - подковырнула Бэла.

- Зато в работе помогает, - отпарировал я.

Не знаю, что её окончательно убедило, но она смягчилась, велела мне написать письмо от имени райкома комсомола и милостиво обещала отпечатать его на машинке. Я с удовольствием набросал стандартный набор обоснований предлагаемого мероприятия:

«Комсомольская организация Советского района города Краснодара просит оказать содействие в организации мероприятий в честь 160-летия рождения великого русского поэта М Ю Лермонтова…и т.д.

С уважением, секретарь Советского РК ВЛКСМ».

Я не поскупился на размашистую, уверенную подпись. Бэла внимательно прочитала письмо, подняла трубку внутреннего телефона, набрала номер.

- Николай Петрович у меня гость из Краснодара с интересным предложением, вы можете нас принять? - Бэла посмотрела на меня, улыбнулась и положила трубку.

- Пошли к главному инженеру, только веди себя прилично, - бросила она насмешливо.

Мы поднялись на третий этаж. Вошли в дубовую дверь с надписью “Приёмная”. Солидно упакованная секретарь бальзаковского возраста, сказала твёрдым голосом: Бэла Аркадьевна, Николай Петрович вас ожидает, - и окинула меня сверлящим взглядом.

Мы вошли в дверь, с табличкой «Главный инженер». Человек семь, ожидающих приёма, проводили нас недовольными взглядами.

В светлом кабинете с кондиционером «Баку» в окне, за полированным столом с множеством телефонов сидел человек лет сорока. На меня он взглянул мельком, радушно предложил присесть, улыбаясь только Бэле, произнёс: Бэла Аркадьевна, я вас внимательно слушаю.

«Втюрился в неё этот Петрович, осторожнее на поворотах», - предположил я.

Бэла спокойно изложила суть комсомольского предложения, мастерски сформулировала последовательность совместных действий и положила на стол письмо. Про аппараты не было сказано ни слова.

- Этот зрелый комсомолец, - главный инженер взглянул на меня с иронией, - Приехал за 400 км для того, чтобы пригласить наших комсомольцев в Тамань? Она нам не особо нужна, своих мемориалов хоть отбавляй.

Я осторожно заметил, что комсомольско-молодёжное мероприятие - идея Бэлы, а моя цель получить светокопировальные аппараты. Главный инженер был настроен скептически и недоверчиво спросил, всех ли я обошел, прежде, чем обратиться в комсомол. Узнав, что я прошел все инстанции, замолчал и обернулся к Бэле.

- А сколько он аппаратов просит за своё гостеприимство? - лицо главного засветилось ехидством.

- На три замахнулся, - вздохнула Бэла.

- Думаю одного достаточно, - он посмотрел на меня покровительственно.

- У меня есть выбор? - среагировал я опрометчиво.

- Выбор всегда есть, во всяком случае, у меня, молодой человек.

Но тут вовремя вмешалась Бэла и попросила написать на запросе резолюцию, заметив с улыбкой, что со мной никто второй раз разговаривать не станет. Взгляд Главного не предвещал ничего хорошего, он взял со стола ручку и написал в верхнем правом углу: «Снабжению! Отпустить один аппарат!» - и расписался. Письмо он протянул Бэле. На этот раз я молчал, хотя очень хотелось отблагодарить.

- Главный к тебе не ровно дышит, - сказал я, когда мы вышли.

- Это к делу не относится, - оборвала меня Бэла.

- За мной коробка конфет и кофе, если не возражаешь.

Неожиданно Бела спросила, есть ли у меня машина, и я не без гордости сообщил, что к её услугам микроавтобус «Кубанец».

- Самоуверенный… на самовывоз надеялся?

- А зачем два раза в одно место ездить? Покажи мемориалы, про которые главный говорил? - в моём голосе проскользнула мольба.

Выяснилось, Бэла освободится в четыре. Мы с водителем пообедали в кафе, манты оказались с мясом, что меня приятно удивило. В 16-00 автобус стоял в ожидании экскурсии. Минут через 15 вышла Бэла в сопровождении высокого смуглого комсомольца со значком Ленина на груди. Я поспешил навстречу.

- Знакомься, мой заместитель Мелкумов Фарид.

Назвав себя, я пожал протянутую руку. Визави довольно плотно сжал мою ладонь, я не стал сопротивляться, и он отпустил. Я помог Беле подняться в салон, Кубанец машина шумная, поэтому попытки Фарида говорить во время движения обессилили его, и он стал показывать дорогу водителю, не отвлекаясь на наши разговоры с Бэлой.

- А вот и Машук, - произнесла Бэла.

Как в жизни иногда всё просто, если не погружаться в фантастические размышления, которые меня будоражили, когда читал «Героя нашего времени». Гора Машук оказалась похожей на все горы вокруг Пятигорска, всего их оказалось пять. Стало понятным, почему город получил такое имя. Мы пошли по терренкуру. Бэла предложила обойти Машук пешком, я согласился, хотелось погрузиться в природу, о которой писал великий поэт. Он здесь жил, здесь витает его духовная сущность, его образ отпечатался на деревьях и камнях. Говорить не хотелось, мы шли, перекидываясь редкими фразами.

Обелиск, окружённый цветочными клумбами, я увидел издалека. Роща на склонах Машука была ухоженной и прозрачной от солнца, которое щедро освещало окрестности. Памятник был из белого камня с тёмным барельефом поэта на уровне человеческого роста. Усталые, безразличные грифоны устроились по углам квадрата, обозначенного цепью, которая висела на столбиках, чтобы любопытные экскурсанты не вытоптали клумбу с цветами.

Подошли, постояли в молчании.

«Погиб поэт, невольник чести», - пролетело в голове.

- В 23 года он предчувствовал свой конец, - произнёс я задумчиво.

- Он просто не мог выжить в той обстановке, - отреагировал Фарид.

- Мне кажется, он был забиякой, бузотёром и честолюбивым малым, ему всегда надо быть первым, - сказал я с иронией.

- Но биография описывает… - начал Фарид.

- Не будем про биографии, их пишут люди, в зависимости от потребностей властей, - резанул я.

Мы помолчали, я осознавал - в этом месте много лет назад произошла трагедия. Двое мужчин на пистолетах выясняли отношения и отстаивали собственное достоинство. Ничего нельзя было изменить тогда и тем более сейчас. Минут через пять пошли обратно. Бэла шла немного впереди. Неподалёку расположились неказистые строения, скорее всего здесь жил обслуживающий персонал, ухаживая за клумбами, подкрашивая и поддерживая место дуэли в надлежащем порядке.

Неожиданно, из близлежащих кустов самшита выскочила большая собака чёрной масти с коричневыми подпалинами и бросилась к нам, стремительно набирая скорость. Я никогда не видел такую породу, много лет спустя, когда мода на собак достигла бешеной популярности, вспомнил свою первую встречу с ротвейлером. Никто из спутников особой тревоги не показал, но у меня почему-то всё внутри напряглось. Собака приближалась. Когда до неё оставалось метров двадцать, Бэла остановилась и посмотрела на меня. Я увидел бледное, искажённое ужасом лицо.

«Собаки чувствуют, когда их боятся» - пролетело в голове.

к рассказу Лермонтов Бэла и ротвейлер

Вдруг безотчетно, подчиняясь какому-то странному, воинственному инстинкту я шагнул вперёд и закрыл путь здоровенному кобелю, который сделал ещё несколько прыжков, оскалив ужасные клыки. Я замер в оцепенении. Выпученные глаза собаки упёрлись в меня, словно смертельный взор пистолетного дула, из которого должна была вылететь пуля. Страх и мужество, вступившие в единоборство, отчаянно завибрировали во всём моём существе. На всю жизнь запомнилось мне это невыразимо жуткое состояние на грани жизни и смерти. Впоследствии я не раз думал, что Лермонтов, вероятно, испытывал то же самое, ожидая роковой выстрел Мартынова.

- Стоять! – выкрикнул я уверенно и понял, не сойду с этого места, если набегут ещё десяток этих тварей. Собака остановилась, её большие красные глаза смотрели на меня, устрашая своей неприязнью и ненавистью. Она зарычала, но я не дрогнул, что-то первобытное бурлило, распирало и наполняло меня, руки чесались, хотелось схватить животное за горло и душить, душить, чтобы не видеть и не переживать неопределённость, которая навалилась на меня, наполняя одновременно страхом и отвагой. Время остановилось, руки Бэлы легли мне на плечи, она уткнулась в мою спину, с левой стороны кто-то убегал, быстро удаляясь.

«Это Фарид», - отметил я равнодушно. Рычание продолжалось, я стоял неподвижно, из последних сил заставляя себя не двигаться.

- Карай нельзя! Фу, - неожиданно прозвучал уверенный мужской голос.

Собака закрыла громадный рот, яростный оскал исчез, она словно заскучала, но продолжала смотреть на меня уже с любопытством, а по моей спине стекало что-то холодное. Я повернулся к Бэле, бледность ещё не сошла с её лица, но она пытаясь улыбнуться, сбивчиво проговорила:

- Спасибо... Меня в детстве напугали здоровенные кавказские овчарки. Пастухи меня спасли, но я до сих пор боюсь бродячих собак…

Из-за кустов вышел человек экзотической внешности, в суконной черкеске с газырями и мягких сапогах.

- Извините, не доглядел - сказал он вежливо, - Карай умный пёс, никогда со двора не выходил, не знаю, что с ним случилось?

Злость вдруг вскипела и заполнила мою душу, вытеснив волнение, пережитое перед лицом смертельной опасности. Вот как! «Извините - не доглядел»? И всё? Инстинктивно, я сжал кулаки, сделав движение к невозмутимому черкесу, но Бэла почувствовала напряжение, которое набухало во мне, взяла меня под руку и повела к машине. Я не упирался, почувствовал слабость во всём теле, такое со мной случалось, когда отношения накалялись и выходили за рамки традиционно-вежливых.

«Всё проходит», - говорил Соломон.

Мы подошли к машине. Я спросил у водителя, не приходил ли Фарид.

- Пробегал минут пятнадцать назад, весь взъерошенный, сказал, что ему срочно надо куда-то…

Разговаривать не хотелось, сели в машину, и когда подъехали к проходной, я предложил Бэле отвести её домой. Она отказалась.

На другой день документы были готовы. Седой бухгалтер приветливо встретил меня и, улыбнувшись, сказал, что выставит счёт на инкассо, а задолженность можно погасить потом.

- А аппарат когда получу?

- Сейчас. Вот ваши накладные и пропуск на три аппарата.

Его слова меня удивили. Я едва не сказал, что мне обещали только один, но благоразумно промолчал.

- Езжайте на склад, ворота справа от проходной, по центральной аллее, пока не упрётесь в склад готовой продукции. Всегда рады вас видеть.

- Спасибо, до свиданья, - произнёс я немного озадаченный приветливостью персонала, который вчера разговаривал со мной свысока.

«Чудеса - три аппарата!» - подумал я. Радостный выскочил на улицу, водитель понял, что всё отлично и завёл машину.

- Сегодня будем дома? – спросил он с надеждой.

- Ты раньше не спешил, - сказал я с иронией.

- Меня жена ждёт.

- Жена? Меня тоже, ждёт, - вспомнил я. Водитель смотрел на меня с укоризной. За пять лет работы мы попадали в разные переделки, но никогда он не смотрел на меня так.

«Меня ждёт жена и Алина, которой 4 года, но за два дня я о них не вспоминал», - подумалось мне. Из проходной вышла Бэла, и, подойдя к нам, спросила, всё ли в порядке.

- Просто восхитительно! Спасибо тебе за три агрегата, - сказал, я улыбаясь.

- Ничего не надо. Я уезжаю в Ставрополь на совещание. Мы увидимся в Тамани?

- Естественно! Весь район оповещу, чтобы поддержали нашу дружбу, - ответил я, но комсомольского задора не почувствовал, в душе были сумерки.

- Я спешу…

- До свидания! – сказал я печально.

Бэла кивнула, повернулась и медленно пошла к автомобилю, за рулём которого сидел Фарид. Мне не хотелось его видеть. Я поднялся в машину, достал из пачки документов пропуск.

- Поехали!

Через шесть часов мы въезжали в Краснодар, но я не чувствовал себя победителем даже на другой день, когда начальник поздравлял меня с успешно выполненным заданием и грозился выписать премию по итогам квартала.

***

Женщина на персике.

Утро выдалось прохладным, и ясным. Солнце нехотя всходило из-за горизонта, его ярко оранжевый сегмент, уже показался над полосой тёмных облаков, которые скопились над горизонтом. Солнечный свет разливался по небосводу розовым куполом, щедро освещая землю. Я вышел на утреннюю тренировку, которую приучил себя делать пять дней в неделю, оставляя два дня на отдых. Ровно час я кидал мяч в баскетбольную корзину, ловил его руками, или с удовольствием принимал то левой, то правой ногой, отбивая в футбольные ворота, которые стояли напротив баскетбольного щита. Такая зарядка наполняла меня энергией и развивала мышцы, которые должны удерживать моё расхлябанное, правое колено. В это утро броски прицельными не получались, мяч упрямо не хотел влетать в узкое горло сетки, ударяясь то в щит, то в обруч. За час я должен был пятьдесят раз попасть мячом в баскетбольную корзину. Зазвенел будильник мобильника, тренировка закончилась на сорок первом успешном броске.

- Вот «Рыбья холера», - пронеслось в голове выражение Марютки. Настроение после этого воспоминания почему – то улучшилось, «Сорок первый» ранняя, революционная мелодрама Лавренёва, трагический романтизм которой отпечатался в юном сознании, как небольшая повесть и кинофильм со знаменитыми актёрами. Поэтические опыты молодой революционерки вызвали ироничное воспоминание о том, как она пыталась рифмовать непослушными корявыми строками собственные чувства и политические измышления:

Как казаки наступали,

Царской свиты палачи,

Мы встренули их пулями,

Красноармейцы молодцы,

Очень много тех казаков,

Нам пришлося отступать.

Евсюков геройским махом

Приказал сволочь прорвать.

Мы их били с пулемета,

Пропадать нам все одно,

Полегла вся наша рота,

Двадцатеро в степь ушло.

Слово «двадцатеро», вызвало у меня двоякую иронию, направленную внутрь себя, потому что в юности мне часто приходилось придумывать слова, которые не существовали в словарях, но, как мне казалось, создавали гармонию и рифму. Иногда я сам, как Незнайка в поэтических опытах на слово пакля рифмовал: рвакля - шмакля…. Мне казалось, романтические чувства, которые переживал в юном возрасте, невозможно описать простыми, всем понятными, известными словами, поэтому ссылался на Маяковского с его неологизмами, и старался придумать новые слова с потаённым и одновременно ясным смыслом. Все эти мысли перекрылись воспоминаньями о красоте Изольды Извицкой, которая помогла мне запомнить, Марютку, обаятельную, притягательную, поэтессу и снайпера.

«К чему эти воспоминания?» - спросил я себя, уходя со спортивной площадки, и переключаясь на бытовую повседневность. Мною давно замечено: ничего случайного в жизни не происходит, всё имеет какой-то смысл, который иногда просто невозможно понять. Надо было собираться на работу, моя специальность агронома садовода давала мне возможность подрабатывать, приводя в порядок приусадебные участки зажиточных граждан

***

Как всегда в 7-30 я миновал странный Т-образный перекрёсток, знак перед которым показывал, главная улица направо, но не прямо и подъехал к дому из светло - кофейного кирпича. Его двухэтажный фасад был ярко освещён утренним, октябрьским солнцем, тёплые лучи отражались в узком высоком окне, которое вытянулось по боковой стене. За стеклом смутно виднелась винтовая лестница, которая поднималась с первого на второй этаж. По идее архитектора, естественный свет через окно освещал ступени и выполнял роль индивидуального архитектурного замысла, который выделял этот дом от других. Крыша была накрыта тёмной медью, которая предавала зданию сходство со средневековым замком. Ворота из листового железа, были покрашены масляной краской, кое-где уже облупившейся. Перед домом приютилась чья-то избушка «на курьих ножках», которая никак не хотела исчезать за приемлемую для хозяйки цену. Упрямая, ветхая изба, при помощи пьющего хозяина всё время поворачивалась задом, когда хозяйка особняка пыталась договориться с владельцем о продаже этого убогого чуда. Бабу ягу я в этой избушке не видел, но какая-то кикимора, или современный леший там наверняка проживали. Меня это не касалось, но фасад хозяйского дома явно проигрывал, возвышаясь над этим неказистым сооружением.

Я прошёл в сад. Осень уже отпечаталась на некоторых деревьях желтизной и бордовостью. Яблоки и груши поспели, и были уже убраны. В глубине продолговатого сада остались только поздние персики, который висели на довольно высоких деревьях. По заданию хозяйки, мне необходимо было сорвать созревшие плоды, уложить их в ящики, убрать урожай в подвал и навести порядок под деревьями.

Я установил высокую стремянку под ближайшим персиковым деревом, убедился, что все четыре опоры устойчиво торчат в мягком грунте, и отправился за ведром для плодов. В это время из дома вышла хозяйка, это было неожиданно, раньше девяти утра она в саду не появлялась. Не спеша прошлась по дорожке, временами вскидывая руки и делая физические упражнения, несколько раз вставала на носки, как балерина, что смотрелось очень грациозно и артистично, так казалось на мой не профессиональный взгляд. Для меня она была таинственной, юной женщиной, которая никогда со мной долго не разговаривала, глядела на меня без всякого интереса, её зеленоватые глаза смотрели будто сквозь меня, но без пренебрежения. Мы разговаривали только по её инициативе, называя друг друга по имени отчеству. Меня это устраивало, её видать тоже, как людей, находящихся в деловых отношениях. Я был очередным садовником, который сменил неугодного, она - хозяйка большого дома. к рассказу Женщина на персике

Взяв ведро я, приладил к нему крючок для подвески на ветки и направился к дереву. Боковым зрением отметил, хозяйка продолжает двигаться и радоваться солнечному утру. Спокойно поднялся по лестнице, прохладные, пушистые на ощупь и душистые, желто-розовые плоды опустились в ведро. Я залюбовался веткой, усыпанной восковыми плодами с характерным седоватым пушком, складывалось впечатление, будто налёт утреннего тумана остался на крупных плодах и сквозь их восковую замутнённость сочный персик просматривался так прозрачно, что виднелась косточка. Осторожно, стараясь чтобы персики не падали на землю, я отрывал плод с плодоножкой и опускал в ведро. Магия волшебного, осеннего утра разрушалась на глазах, а пластмассовое ведро быстро наполнялось.

Я снял ведро с ветки, не выпуская его из рук, медленно спустился вниз и вздрогнул от неожиданности, рядом со стремянкой стояла Анастасия Матвеевна, подавляя волнение сказал:

- Угощайтесь!

– Они не мытые, - спокойно произнесла хозяйка.

– А вы не беспокойтесь, ядохимикатами мы не пользовались, а свежие, только сорванные плоды, сами себя очищают от вредных бактерий специфическими ферментами, так меня учили.

- Тогда я сама сорву, вон тот на самой верхушке. Она легко вспорхнула на стремянку и оказалась надо мной. Яркий, летний сарафан, из - под которого виднелись загорелые крепкие ноги промелькнул перед моими глазами, как плащ тореадора. Я мгновенно оценил опасную красоту соблазнительного женского тела и опустил глаза в землю.

- Осторожнее, «Девушка на персике», - пробормотал я тихо.

- Насколько я помню девочка была на шаре!? Впрочем, кажется была и с персиками. Вы любите живопись?

- Сам не рисую, но кое-что знаю, - ответил я и отошёл на некоторое расстояние, чтобы не соблазняться античным притяжением хозяйки, которая, подчиняясь непонятному капризу, оказалась рядом.

- Сезанн очень порадовался бы такому обилию разноцветных плодов, - сказал я и посмотрел ей в лицо, стараясь не вглядываться в зеленоватые, глаза. Но мне это не удалось. В её взгляде появился интерес.

- Так он писал яблоки, - сказала она с улыбкой.

– Яблоки были самыми дешёвыми фруктами, - нашёлся я. Что-то таинственное, совершенно мне непонятное происходило в саду.

- Придержите пожалуйста лестницу, - проговорила хозяйка с нажимом. Мне ничего не оставалось делать, как вернуться в исходное место и ухватиться за раздвинутые стойки. Анастасия Матвеевна стала медленно подниматься к заветному персику, её колени оказались на уровне моих глаз. Всё моё существо пронизал аромат проснувшегося женского тела, которое пульсировало возле меня своими жизненными соками. Я понимал щекотливость момента, но любопытство, возбуждение и ответственность за её жизнь пересилили, и когда Анастасия стала подниматься выше, основательно взялся за стремянку, чтобы она случайно не завалилась, и взглянул вверх. Летний сарафан тонким, воздушным куполом нависал над моей головой, из колокола пёстрой ткани, на меня опускались загорелые ноги, на уровне моих глаз оказались розовые ноготки маленьких пальчиков, которые завлекательно выглядывали из простых пластмассовых вьетнамок, розовые, младенческие пяточки были совсем рядом, мне захотелось их поцеловать. Я перевёл взгляд выше, округлые коленки взволновали меня ещё больше, я не смог остановить своё мужское любопытство, поднял глаза и увидел, как в глубине или вышине сарафана сходятся вместе, скрывая заветное женское место соблазнительные бёдра.

- Ну и как? – услышал я звонкий весёлый голос в вышине. Я вздрогнул, как человек, которого застали за чем-то совершенно интимным. Медленно перевёл взгляд наверх, и увидел над собой слегка склонённое улыбающееся лицо. Соблазнительница улыбалась, как могут улыбаться женщины, осознавая свою обольстительную привлекательность.

- Если вы о живописи, то очень похоже на картину Жана Фрагонара «Счастливые случайности на качелях», а если о моём впечатлении… Восхитительно! – ответил я честно, понимая, что отпираться бесполезно.

- Очень приятно, что вы знаете живопись, - она говорила свободно, совершенно не стесняясь, того что я находился внизу и был вынужден говорить, сконфужено и скованно глядя вверх, стараясь отвести глаза. Анастасия Матвеевна сорвала персик, и вкусно прокусила его. Она не ожидала такого большого количества сока, поперхнулась, но не закашлялась. Капля упала мне на руку я, подчиняясь эмоциональному порыву, слизал её. Анастасия начала медленно спускалась по лестнице, я опустил глаза, хотя делать мне этого не хотелось.

- Вкусные персики в этом году! – произнесла она с наслаждением, иронично вглядываясь в меня. Её губы были влажными от плодового сока, на верхней губе прилип маленький лоскуток персиковой кожицы, всем мужским естеством мне захотелось этого лоскутка… Глаза хозяйки светились радостью, бесовские искры вспыхивали внутри тёмных зрачков. Лестница под её стройными, смуглыми ногами кончалась, я отстранился, стремянка неожиданно качнулась. Я подхватил Анастасию в объятия, и почувствовал сладко-горьковатый вкус персика её губ.

– Ну, это совсем ни к чему, - сказала она серьёзно. Я поставил Анастасию на землю, она одёрнула сарафан левой рукой и пошла в сторону парадного входа, откусывая в очередной раз сочную мякоть персика, который она держала в правой руке. Взошедшее солнце легко просвечивало ткань лёгкого сарафана, безупречная фигура чётко вырисовывалась под прозрачной туникой, каждый шаг её был грациозен и не позволял мне оторваться от созерцания соблазнительного женского тела. Античная гармония продолжала струиться от стройного, упругого, бесконечно желанного существа. Персиковый туман зашумел у меня в голове. А может быть, мне это только казалось? Руки дрожали, на губах бродила пьяная влага неожиданного поцелуя. Острая боль желания, вожделения и надежды пронеслась по жилам. – «Восхитительная, прелестная и обольстительная!» - пролетело в голове.

Анастасия Матвеевна оглянулась, - Я окончила балетное училище, - крикнула она с шаловливыми нотками в голосе, дверь за ней закрылась.

«Она похожа на Извицкую», - подумал я.

Солнце светило, но октябрь это не летний месяц, руки слегка озябли от холодных фруктов, которые легко отрывались от веток и заполняли фруктовые ящики, приготовленные заранее. На душе было радостно, захотелось поздравить Анастасию Матвеевну с днём автомобилиста, который можно праздновать каждую пятницу, что я и сделал, когда вишнёвого цвета Мерседес, с кожаными сиденьями такого же цвета медленно проследовал через ворота, которые я кинулся открывать. Хотя это не входило в мои обязанности.

Анастасия Матвеевна даже не взглянула на меня сквозь открытое окно роскошного автомобиля. Машина бесшумно выехала на дорогу и понеслась по делам, унося хозяйку и тайну осеннего утра. Мой взгляд успел разглядеть номер А 041 ГУ.

В голове вдруг пронеслось: «Агу, младенец, ты у неё Сорок первый, рыбья холера!»

На душе стало грустно.

***

Париж и совхоз Янтарный.

Под ногами шуршал мелкий ракушечник, экскурсовод Галина с красным зонтиком над головой стояла в центре хаотичного хоровода, который под её управлением должен был превратиться в сакральное мероприятие. В процессе этого ритуала наша туристическая группа должна проститься с Парижем. Я поднял голову, над нами висело рукотворное кружево из стальных уголков и швеллеров, соединённых заклёпками, превращаясь в знаменитое сооружение Эйфеля. Башня опиралась на четыре грандиозные железобетонные опоры, на одну из который взобралась моя дочка и настойчиво показывала мне язык, приглашая сфотографироваться.

- Господа туристы прошу вас стать в хоровод, мы прощаемся с Парижем, прощаемся!!! – в который раз кричала Галина.

Постепенно неорганизованная толпа из 40 человек, сформировала вполне приличную окружность. В руках Галины появилась большая бутылка шампанского, а по кругу пошла стопка пластмассовых стаканов.

- Слушайте меня внимательно! Я выстрелю благородным напитком, пущу бутылку по кругу, каждый нальёт себе глоток, после этого по моей команде мы выпьем это шампанское…

В этом месте я улетел в воспоминания, в происходящее трудно было поверить.

Приближался 98 год, дела в моём семейном бизнесе шли хорошо, продукция распродавалась, материала для изготовления декоративных композиций было много, жена и дочь достигли высокого мастерства, заказчики были довольны. По ТВ каждый день турфирма «Россия–Москва» приглашала в Париж и в круизы по Европе. Промысел божий существует, я в этом убеждаюсь всякий раз, когда анализирую события, которые происходят в жизни. Однажды меня прострелило: «Тур в Париж, а почему бы нет?»

Москва далеко, путёвку заказать и оплатить без выезда в столицу было невозможно, но на моё счастье в Ростове на Дону фирма «Россия Москва» открыла филиал. После Рождества 98 года я оказией попадаю в Ростов и покупаю путёвку на четверых «Круиз по Европе» с трёхдневным пребыванием в Париже. Подарок семье на пятидесятилетие.

Вылет из Москвы в Берлин оказался простым, если не вспоминать таможенный досмотр в Шереметьево. Пограничники рьяно взялись за мою семью, пытаясь найти что-то запрещенное. В Берлине погрузились в двухэтажный белый автобус фирмы «Мерседес» и помчались по отличным дорогам.

29 апреля подъехали к Парижу, города пока не видно, но возбуждение охватило всю группу. За время, проведённое в комфортабельном автобусе, мы сдружились и разделились на несколько групп по интересам и возрастам. Солнце садилось за горизонт, совершенно как в Краснодаре. Уютное кафе быстро заполнилось шумными голодными людьми. Слышен приятный французский говор, но нет сил наслаждаться местным колоритом, очень хочется есть.

В Париж въехали поздно ночью и начали кружить по знаменитому Монмартру, казалось, неоновая фантасмагория никогда не кончится. Все дома в темноте друг на друга похожи, только после третьего, или четвёртого проезда мимо Мулен-Руж, водитель отыскал нашу гостиницу. Вышли и организованно начали обустраиваться. Два часа ночи, я в Париже, юношеская мечта сбылась, ключи от номера в руках, я с женой поднимаюсь на четвёртый этаж в бесшумном лифте, дочки поехали выше.

Со студенчества я увлекаюсь историей искусства. Много читал о Ван Гоге, Моне, Ренуаре, Матиссе, накопил подборку книг о французских импрессионистах, представлял себя в галереях Франции. И вот я на пороге исполнения мечты. Стоит только дождаться утра, и Париж откроется передо мной.

Раннее утро тридцатого апреля, за окном тишина, в номере прохладно, канун Первомая. Моё утро в Париже!? Жена ещё спит, шелест её дыхания подтверждает реальность происходящего, я лежу рядом и не верю, что нахожусь во Франции.

Тревога неожиданно пронзила меня.

«Что за окном?»

к рассказу Париж и совхоз янтарный

Встаю, осторожно приближаюсь к высокому окну, закрытому плотными шторами, и останавливаюсь в нерешительности, а вдруг за окном что-то другое? Резко раздвигаю занавес обеими руками, будто хочу взлететь. За окном предрассветный Париж! Это не сон! Выхожу на маленький полукруг балкона, солнце скользит по крышам Монмартра, я никогда здесь не был, но ни с чем не спутать эти дома, лесенки и узкие улицы, плотно заставленные автомобилями. По моим жилам струится ликование: «Свершилось!»

Осторожно, чтобы не разбудить жену, одеваюсь, выхожу из номера и ступаю на брусчатку праздника, о котором писал Хемингуэй.

Подъём по лестницам запоминается, они часть Парижа, который начинает жить во мне. Волнение кружит голову, по этим ступеням, ходили все знаменитые люди мира. Они просто не могли не побывать здесь. Отсчитываю ступени: Мопассан, Роден, Золя, Ренуар забредали сюда, Тулуз-Лотрек ковылял по этим мостовым?

Я на вершине Монмартра. Базилика Сакре-Кёр за моей спиной. Какая-то женщина пристально смотрит на меня, взглядом моей матери, я мысленно говорю: «Мама, я в Париже!»

Внизу, в лёгком тумане раскинулся Париж, во всём своём великолепии. Глаза разбегаются, хочется ухватить какую-то деталь, но терпения не хватает, срываюсь на хаотичный обзор. Осознаю, - это столица Франции, пытаюсь рассмотреть достопримечательности. Множество мостов через Сену поражает, 300 метровая башня с высоты Монмартра не такая уж величественная, Нотр-Дам не нахожу. Площадь Согласия с обелиском, который смотрится, как карандашик, Триумфальная арка, скорее всего, там, где сходятся 12 улиц? Волнение и наслаждение…

Зашел в «базилику Святого сердца», поставил свечку, в храме тихо и просторно, время любопытных туристов ещё не наступило. Неуловимый дух святости и покоя наполняет меня.

Возвращение в гостиницу застопорилось, захотелось вернуться другой дорогой, но Париж это тайна. Впечатления набегают одно на другое, переплетение узких улиц, ажурные лестницы, дома непохожие друг на друга, как застывшая музыка, мелодию которой я не уловил. Пришлось вернуться и пройти известным путём, чтобы не опоздать на экскурсию.

По дороге встречаются парижанки, обращаю внимание на тех, кто прогуливают собак. Так меньше шансов ошибиться, рассматривая туристку вместо парижанки. По дамам видно, выходили в спешке, накрыли косынкой бигуди, но подкрасить себя не забыли. Интересно, как они осознают себя в Париже? Наверняка привыкли. Как жители курортных городов, в декабре понимают - сезон миновал, а загорать на пляже не пришлось. Парижские собаки, как и положено сукам и кобелям чётко справляют естественные надобности, а утренняя вода вдоль бордюров помогает дворникам бороться с ежедневной собачьей архитектурой. В маленьких дворах видны скверики, садики, клумбы, но не для животных. Поразило неукоснительное исполнение закона: если есть знак (профиль собаки, перечёркнутый красной полосой) то животных в этом месте не выгуливают. Французы чтут утверждение: «Закон суров, но это закон!».

Перекрёстки поражают количеством улиц, сходящихся и разбегающихся. Их может быть пять или даже семь, наверное, это сложилось исторически. Наша гостиница стоит, как корабль, чётко очерченная двумя нисходящими улицами, с узенькими тротуарами для пешеходов. Треугольный дом высотой в пять этажей умудряется иметь глубокую, трюмную часть, где расположены столовая и хозблоки. Завтрак поражает отсутствием мясного, обилием хлопьев и джемов. После немецкого мясного изобилия, которое было два дня назад, становится тоскливо. Чернокожая официантка с презрительным снисхождением обслуживает нас. Туристы ей уже давно надоели, одно и то же каждый день. Слегка подкрепившись, торопливо переключаемся на утоление духовного голода. Автобус медленно везёт нас по парижским бульварам, которые в панорамном окне кажутся сюрреалистичными.

Триумфальная арка, Елисейские поля, Эйфелева башня, совершенно не такие какими виделись с Монмартра, кажется, сижу у ящика с большим экраном, но фотоаппарат моей дочери щёлкает непрерывно, подтверждая реальность происходящего.

Д’Артаньян, Атос, кардинал Ришелье… стеклянная пирамида Лувра, вначале ошарашивает неуместностью своего существования, но после посещения понимаю целесообразность этого сооружения! Реалистичное погружение из настоящего в прошлое. В суете удаётся уловить - основной поток туристов устремлён к Джоконде Леонардо да Винчи. Покоряюсь течению, но, когда подхожу к портрету, особого пиетета не испытываю, усталая от внимания женщина за стеклом и только.

Музей д’Орсэ поразил больше, помещение железнодорожного вокзала переустроено так, что в этом пространстве гармонично существуют великие произведения импрессионизма и всего того, что было после. Больше всего посетителей скопилось в зале Ван Гога, не думаю, что все эти люди знают, кто он, но магическая энергетика картин заставляет меня присесть и побыть в его живописном мире, прочувствовать яркость красок и энергию созидания.

В Версале запомнились не замок или его внутреннее убранство, поразил пейзаж. Зеленые, сочные майской свежестью лужки, фонтаны, озерки уходят вдаль, кругом чисто, хотя реставрационные работы не прекращаются. Экскурсии дорогие, на этом строится прибыльность и благополучие туризма.

Идём длинными анфиладами королевского дворца. Впечатление не очень приятное: росписи не реставрировались лет сто. Стены и полы имеют обшарпанный, затрапезный вид - законченного ничего нет, всеобщая реставрация. Зимний дворец в Петербурге даст этому Версалю сто очков вперёд своей красотой, даже без реставрации. Понимаю, это ворчит мой патриотизм, но подавлять его не пытаюсь.

Центр Парижа не произвёл особого впечатления, хотя новый комплекс 21век, с окном в будущее просто фантастика. Как могла такая гипербола прийти в голову архитектору? Всматриваясь в расписанное яркими красками мозаичное дно фонтана, снова осознаю, что нахожусь в Париже. Ликование, с примесью грусти, овладели мною, подумалось: «А куда стремиться сейчас? Может быть в Рим?

Вспомнился Ленинград, моё первое знакомство с этим городом, там мне удалось пережить таинственное состояние: «Здесь я уже был, за углом, сейчас откроется Исакий, а чуть далее “Медный всадник” собственной персоной». Так и случилось и отпечаталось в сердце..

В Париже во время посещения русского кладбища Сент Женевьев де Буа, появилось реальное чувство проникновения в прошлое! Единение было явным, перед глазами предстали умершие русские люди, вынужденные покинуть родину из-за революции. Надгробные мраморные и гранитные плиты светились лицами покойных, хотя я их лично не знал, но понял, почему одна из моих знакомых, так искренно и фанатично хотела попасть на этот погост. Здесь витает Русский дух скорби и печали, который необходимо было почувствовать, чтобы любовь к родине, которая стала во мне угасать, возродилась. Соотечественники хотели быть похороненными в России, об этом говорил экскурсовод, об этом шептали тени упокоенных здесь людей.

Колокол генерала Врангеля не трудно было разглядеть среди берёз и сосен. Адмирал Колчак герой гражданской войны, я не могу судить его, он боролся за свою родную землю, которая была для него отчизной.

Рудольфа Нуриева под персидским ковром мозаичного памятника не перепутаешь ни с кем. Андрей Тарковский упокоился под гранитной глыбой. Что заставило их уехать из России, может быть невозможность выразить то, что бушевало в их душах?

В окружении могил ощутил бренность и вечность жизни. Неотвратимость смерти не трагедия, просто переход в новое состояние, но души всех умерших живы, если мы их не забываем. Приходит в голову простая мысль: «Нельзя переписывать прошлое по нескольку раз за столетие. Нет покаяния, нет и прощения!»

Передо мной могила белого мрамора, тонкий профиль юной женщины, даты рождения смерти, имена написаны латинским шрифтом, но у подножия по-русски: «Вадома, - знание, ты носила это имя с честью!»

«Вадома? Вадома? Откуда я знаю это имя?»- зашуршало в голове.

Сентябрь 1968 года. Моя студенческая группа оказалась на уборке винограда в совхозе Янтарный. Была такая традиция - посылать студентов помогать, крестьянству, убирать урожай. Кубанским студентам повезло, по сравнению с уборкой картофеля в северных районах, резка винограда это рай.

Рабочий день закончился, норма выполнена, мы с моими друзьями Фитильком и Вожачком искупались в лимане и спокойно двинулись на ужин. Однокашница Татьяна торопливо спешила навстречу, неожиданно, как заговорщик зашелестела шёпотом: Вы должны пойти со мной, к нам пришла юная гадалка из табора и предложила погадать!

Мы с Фитильком улыбнулись.

- Как ты можешь заниматься цыганской магией, когда космические корабли уже развеяли миф о дьяволе и Боге, - сказал Фитилёк.

- Собрались одни девчонки, Вадома сказала необходимо пригласить, хотя бы троих мужчин, чтобы процесс состоялся.

- А где ты видишь мужчин, мы студенты на сельхоз работах, - начал я.

- Валентин прекрати паясничать, для меня ты мужчина, - отреагировала Таня.

- Мы согласны, только надо поужинать, - произнёс я и посмотрел на своих друзей.

Фитилёк кивнул утвердительно на немой вопрос Вожачка.

Татьяна засветилась радостью, видать не ожидала, что мы легко согласимся, на её крамольное по тем временам предложение.

- А кто будет осуществлять прикрытие от КГБ? - иронично спросил Вожачок

- У Фитилька отец ветеран СМЕРШа, похлопочет? - отмахнулась Таня.

- Откуда она знает об отце? - спросил Вожачок

- Наши предки воевали вместе, - ответил Фитилёк

После ужина отправились к девчатам. Собралось человек 9, наш приход всех обрадовал. Узнать гостью не составляло труда. Продолговатое смуглое лицо было серьёзным, когда поздоровались, она неожиданно протянула мне руку, взглянула в меня внимательно и улыбнулась, показывая ровные белые зубы. Чёрные волосы, заплетённые в косы, стекали по плечам и заканчивались ниже пояса скромными бантиками. Сарафан из яркой ткани был ей к лицу. Ладонь была мягкой, удивительно маленькой и прохладной, мне не хотелось её отпускать, но она выскользнула из моей руки. Цыганка представилась: Вадома!

- А что означает твоё имя? - наехал Фитилёк.

- Потом расскажу.

- Опять эти женские тайны, - проворчал Вожачок.

- Кажется, все в сборе, - сказала Татьяна, разряжая обстановку, - Рассаживаемся…

Посередине палатки стоял прямоугольный, сколоченный из грубо оструганных досок стол, на икс-образных ножках, места хватило всем.

«Видать серьёзно готовились наши комсомолки, - подумал я с иронией, - Вот и верь теперь, что они атеистки».

Не могу вспомнить всех подробностей гадания. Сначала были карты, кофейная гуща, рассыпали зёрна пшеницы. Небо на западе стало светло фиолетовым, солнце село. На столе появился медный канделябр с пятью свечами, маскарад начинал мне нравиться. Неожиданно Вадома посмотрела на меня, её тёмные глаза в закатном полумраке брезентовой палатки светились таинственным завораживающим огнём.

– А теперь я хочу погадать тебе!

- Так я кофе не пил, - отшутился я.

Но все одобрительно зашумели, и я понял: отбояриться не получится.

- Колись, - одобрительно произнёс Вожачок, - А то всё эти, да эти…, - продолжил он, изображая руками аппетитные женские формы.

Вадома дала мне двойной тетрадный лист и заставила основательно его помять и скомкать. Я выполнил задание до состояния туалетной бумаги, на что Вадома удовлетворённо кивнула. Она положила бесформенный бумажный комок на тарелку и, повторяя понятные только ей заклинания, подожгла. Пламя быстро охватило бесформенную конструкцию, которая под воздействием огня стала менять форму. Неожиданно Вадома дунула на пламя, оно исчезло. Она взяла тарелку в руки и на брезентовую стенку палатки в свете канделябра упала тень от сгоревшей бумаги, которая означала мою судьбу. Все замерли.

- Тебя ожидает интересная жизнь, скорее всего ты будешь заниматься водой.

«Политехнический институт и вода», с сомнением подумал я.

- У тебя будет жена и двое детей, скорее всего девочки, семейная жизнь будет трудной, ты человек непостоянный, ищешь приключений, тебе надоедает монотонность трудовых будней. Бойся алкоголя и табака, они принесут тебе неприятности. Башня, башня откуда здесь башня, мельница, церковь на горе…? – продолжила, как бы размышляя, Вадома.

- Так это Париж, - заржал Фитилёк, - Ты побываешь в Париже, прикинь, может, и меня прихватишь…

Его замечание разрушило таинственную магию момента, мысль что я могу оказаться в Париже была в те времена более фантастичной, чем стать космонавтом. Вадома замерла, замолчала, ей не понравилась выходка моего друга. После небольшой паузы добавила решительно.

- Да это Париж, и случится это на пятидесятом году, как раз перед твоим днём рождения!

- Представь, это будет в 1998 году, есть время подготовиться. Пойдём обмоем твоё приключение сегодня, чтоб тридцать лет не морочиться, - предложил Вожачок.

- Так ему нельзя, у него проблемы с алкоголем, - встрял Фитилёк.

Странное чувство неприязни тронуло сердце и растаяло в чувстве дружбы и умиления.

- Ты только не благодари Вадому за гадание, - прошептала Таня на ухо, - дай ей денежку, лучше монету и всё образуется.

Подчиняясь магии момента, я опустил руку в карман, неожиданно вытащил юбилейный рубль в честь Пятидесятилетия Советской власти. Татьяна увидела монету, её глаза засветились вдохновением и верой, она подтолкнула меня к Вадоме.

- Отдай, но без помпы, - шепнула она.

Вадома тепло попрощалась со всеми, не показывая недовольства или неприязни. Против обыкновения я первым протянул ей руку, она приняла прощание и ловко ухватила монету, которую я зажал между пальцами.

- Ты главное поверь, и всё сбудется, счастья тебе, - сказала она.

Я вызвался проводить её до табора, но она отказалась и исчезла в осенних сумерках.

Воспоминания начали уходить, казалось, всё давно забылось.

«Так вот что значило её имя – “Знание!” Она нам так и не сказала об этом, потому что ушла» - вспоминал я давно ушедшие события.

к рассказу Париж и совхоз янтарный

Прохладный Первомайский вечер прощания с Парижем, мы поднимаем пластмассовые стаканчики и кричим: Гип-гип ура, Париж! Мы ещё вернёмся к тебе!

По странной прихоти судьбы мне опять напомнили, что Первомай может быть просто праздником весны и не более того. В этот день в Париже можно продавать ландыши, представьте: только один день в году. Но мы не стали их покупать, что мы ландыши не видели?

Бурливая Сена вздыбливается на мостовых быках, автобус пересекает её по очередному мосту. Сена очень похожа на нашу Кубань, но только когда смотрю на речную гладь, стоит поднять глаза - Париж он и есть Париж! Мелькает место гибели принцессы Дианы, Эйфелева башня ещё долго видна из окна автобуса, пригороды легендарного города уходят, мы мчимся в Голландию. Рядом жена и две мои дочери: Анна и Екатерина.

- До свиданья, праздник по имени Париж!

Валерий Миронов