| страницы АА | лирика | к рассказам |

РАССКАЗЫ


страница 22:

1. Гусиные лапки
2. Солдат всегда в строю

РАССКАЗЫ


Гусиные лапки

В голове стоял перезвон похожий на звон хрустальных новогодних бокалов с искристым шампанским. Пришлось подняться, звонил входной звонок. Накинул халат и с неохотой пошёл, раздражённо думая, кого это могло принести в такую рань. Проходя мимо зала, заметил, что наряженная ёлка светилась бегущими огнями.

«Странно, - подумал я, - Почему горит, я же её отключил?»

Не заглядывая в сторожевой глазок, открыл дверь. Передо мной стоял мужчина в фетровой шляпе с небольшими полями и низкой тульей, как у канотье. Бросилось в глаза, что она была лихо сдвинута на затылок, но глаза были печальными, хотя губы изображали улыбку. Продолговатое лицо было открытым, нос тонкий, усы и аккуратно подстриженная борода стильно соответствовали облику гостя. Двубортный пиджак, тёмный галстук с большим узлом, не закрывал шею, которая вырастала из белого воротничка рубашки. Брюки были расклешенные, но не закрывали лакированных ботинок черного цвета.

Мы поздоровались, я отстранился, приглашая гостя войти, мучительно вспоминая, кто бы это мог быть.

- С кем имею честь? - неожиданно церемонно обратился я к ночному гостю.

- Иван Сергеевич Шмелёв, русский писатель, - представился гость, - В 1998 году вы были в Париже на кладбище Сент-Женевьев де Буа и ваша дочь пригласила меня в Россию, что соответствовало моим желаниям. Через два года прах перевезли в некрополь Донского монастыря - вот решился заглянуть к вам перед Рождеством.

Путешествие во Францию пролетело в голове и остановилось на голубом куполе церкви Успения Божией матери, где моя дочь попросила служителя показать, где находиться могила писателя Шмелёва, куда мы отправились после литургии.

Постояли перед прямоугольным мраморным надгробьем, которое венчалось белой аркой, внутри неё был встроен тёмно-коричневый православный крест с двумя блестящими табличками, на одной, если верить в происходящее, значилась фамилия посетителя. В скорбном молчании дочка и я помолились за упокой писателя, и поблагодарили его за повесть «Лето Господне», а дочь положила на могилу две свои любимые конфетки «Гусиные лапки».

Я пригласил гостя в зал, он протянул мне шляпу, которую я повесил в шкаф. Посередине зала неожиданно появился стол, заставленный закусками и дымящимися супницами, что удивило меня несказанно. Приборов было два. Прежде чем войти в зал гость отправился мыть умыться, вернувшись, присел напротив, с азартом потирая руки, было видно, что он проголодался. На правах хозяина я понимал, что должен управлять парадом, но неуверенность захватила меня, в голове пронеслось: «Сладки гусины лапки».

Я разглядел пару гусиных лапок в стоящем рядом судке, который протянул гостю. Он ловко подхватил вилкой одну лапку, перебросил её на узорчатую тарелку и сказал:

- Можно бес церемоний, я Ваня, а вы Андрей, если мне не изменяет память?!

Я кивнул в знак согласия. А он цельную лапку в рот отправил, вытащил кость, причмокнул, будто полоскал во рту, и сказал:

- По какой грязи шлёпала, а сладко! Да вы не стесняйтесь, попробуйте это лакомство, на всю жизнь запомните. И улыбнулся приветливо и радушно.

«Лето господне», заговенье на Филиппов пост», - вспомнил я. Этот отрывок дочь читала вслух, приговаривая: «Любили покушать русские люди». Не скрывая любопытства, я осмотрел стол, на котором увидел заливную осетрину, жареного гуся с капустой и мочёными яблоками и всякое соленье вокруг, мочёную бруснику, вишни, смородину в веничках.

«А далее слоёный пирог, яблочный, пломбир на сливках и шоколад с бисквитами», - вспоминал я.

А гость улыбнулся и ласково сказал:

- Приступайте Андрей пока всё с пылу с жару. А мороженное нам после подадут, когда насытимся. Во время поста покушать не удаётся.

Мне хотелось сказать, что и пост у вас, слава богу, был в разнообразии, но неожиданно спросил:

- Сбылась Ваня, твоя мечта о гусиной лапке? А сам не удержался, тонкая косточка гусиной ножки хрустнула в моих зубах, на что гость добродушно улыбнулся и подсказал:

- Не торопись, Андрюша, по молодости энергии много, она вам ещё пригодиться.

Уже ничему не удивляясь, я налил две рюмки водки от мадам Поповой, вспомнив, что Иван не жаловал мадеру. Мы чокнулись, гость ласково опрокинул рюмку и хрустнул тонким, крепким, золотым с пупырками огурцом так аппетитно, что я почувствовал аромат хрена и смородины.

Часа через полтора гость поднялся и вышел. Я не беспокоился, потому что сам чувствовал потребность привести себя в порядок. Но Иван не возвращался. В прихожей никого не было. В ванной свет не горел, но неожиданно вспыхнул ярким сполохом. Я открыл глаза, надо мной стояла жена с встревоженным лицом.

- Тебе снилось что-то ужасное, ты стонал и ворочался, я решила тебя разбудить?!

Всё нормально сказал я ей, вспоминая сколько пищи мне пришлось проглотить. Она выключила свет и прилегла. Мне не спалось, смутная тревога заставила меня подняться. Ёлка не светилась, стол стоял на привычном месте, но на крахмальной салфетке лежали две конфеты - это были «Гусиные лапки», привет от ночного гостя.

* * *

Солдат всегда в строю

В день 71-ой годовщины победы над Германией я с внучкой Евой оказался в Краснодаре на улице Красной с желанием пройти в колонне Бессмертного полка. Осторожно, чтобы не помять весенние цветы, лежащие на постаменте памятника Григорию Пономаренко, я присел на его бронзовое колено, которое блестело отполированное желающими сфотографироваться в компании с известным композитором. На мгновение мне показалось, что известный музыкант - это Василий Тёркин нашего времени, присевший отдохнуть, облокотившись на гармонь. В голове пронеслись стихи Твардовского:

Только взял боец трехрядку,

Сразу видно — гармонист.

Для началу, для порядку

Кинул пальцы сверху вниз.

И от той гармошки старой,

Что осталась сиротой,

Как-то вдруг теплее стало

На дороге фронтовой.

В это время, по проезжей части, на полуторке, чудом восстановленной русскими умельцами, появились участники Бессмертного полка. Посреди кузова, в окружении молодых людей сидел седой мужчина с орденскими планками, а в его руках волновалась выдавшая виды гармонь, которая играла «Катюшу». Так началось празднование дня Победы над фашистами. Услышав песню, Ева потянула меня в поток людей, которые следовали за техникой. Проехали ещё несколько машин военного времени, на них сидели пожилые ветераны, которым посчастливилось дожить до ХХ1 века. Людской поток слегка поредел, и я увидел Валентина, моего студенческого друга, он шёл в белой майке, на которой была фотография молодого мужчины в военной форме. Мы обнялись и разговорились очень довольные встречей.

- С кем это ты на параде? – спросил я, имея в виду фотографию на майке.

- Это мой отец.

- Анатолий Иванович? - спросил я удивлённо. - Не узнал?

- Не мудрено здесь ему 23, накануне войны сфоткался.

Я встречался с Анатолием Ивановичем К, когда он был жив и поражался его оптимизму и жизнелюбию, хотя испытания, которые ему пришлось пережить во время войны и после неё не каждому были по силам. Внучка заметила мой интерес и, дёргая меня за рукав, попросила рассказать мне об этом человеке. Я пообещал, что расскажу дома, она окунулась в окружающий её мир, а я, продолжая общаться с Валентином, периодически возвращался к воспоминаниям, которые мне говорили, что Анатолий Иванович на парады победы не ходил, потому что его не считали участником Великой Отечественной Войны.

Рядовой К вступил в бой в первые дни, так как служил в Брестской крепости. В одноимённой книге Сергей Смирнов, пишет о бойце К, как о человеке храбром и мужественном, который участвовал в защите дивизионного знамени, но контузия выбила его из строя, и он попал в плен. Что такое воевать в окружении, образно описал в книге «Живые и мёртвые» Константин Симонов: «Казалось, там, между немецкими позициями, металось живое кровоточащее сердце, которое со всех сторон кололи вспышками выстрелов, протыкали автоматными очередями, рвали миномётными залпами…»

Анатолий Иванович не любил рассказывать о войне именно по причине пленения, с которым он не смирился. Совершил два побега: его ловили, грызли собаками, пытали и били, но в третий раз побег удался, потому что бежал в западном направлении, надеясь, что немцам это в голову не придёт. После длительных скитаний он оказался во Французском сопротивлении в группе Советских патриотов, которая состояла из пленённых красноармейцев. Из коротких рассказов становилось ясно, что группа совершала диверсии на военных объектах и пускала под откос составы с военной техникой.

Как-то я основательно насел на Анатолия Ивановича, и он отправил меня к Симонову, посоветовал почитать книгу «Разные дни войны», в которой правдиво описано, что творилось летом 41-го. Я прочитал эту книгу, мне в душу запал случай, где Симонов описывал свою первую встречу с живым фашистом. Привожу этот отрывок:

- Это был первый увиденный мною представитель касты гитлеровских мальчишек, храбрых, воспитанных в духе по-своему твердо понимаемого воинского долга и до предела нахальных. Очевидно, именно потому, что он был воспитан в полном пренебрежении к нам и вере в молниеносную победу, он был ошарашен тем, что его сбили. Ему это казалось невероятным.

В остальном это был довольно убогий, малокультурный парень, приученный только к войне и больше ни к чему. Ландскнехт и по воспитанию и по образованию. Самое интересное было то, что, будучи сбит у Могилева и не имея компаса, он пошел не на запад, а на восток. Из его объяснений мы поняли, что по немецкому плану на шестой день войны немцы должны были взять Смоленск. И он, твердо веруя в этот план, шел к Смоленску.

В отличие от немецкого солдата Анатолий Иванович вынужден был идти на запад, хотя в этом, как оказалось был здравый смысл – сохранить себя, как бойца.

Далее Симонов пишет:

- Допрашивал его военный переводчик разведотдела штаба Западного фронта. Я задумался над неожиданным вопросом наших разведчиков, который они задали ландскнехту: Как встретит германский народ Советскую Армию, если она через некоторое время вступит на германскую территорию? На вопрос, который, показался ему просто-напросто нелепым, пленный ответил ни к чему не обязывающей риторической ложью. В его голове в те дни вообще вряд ли умещалось, что Советская Армия через какое бы то ни было время может действительно вступить на их германскую территорию! … И не приходилось осуждать его за недальновидность. Не только он, но и наступавшие тогда по сорок — шестьдесят километров в сутки Гудериан и Гот, и уже вышедший передовыми частями к Березине командующий 4-й армией Клюге, и другие военоначальники — что бы там некоторые из них ни писали потом, после войны, — никто из них тогда не допускал, разумеется, и мысли, что эта «полностью разгромленная» ими на Восточном фронте Советская Армия когда-нибудь вступит на территорию Германии.

Я спросил у Анатолия Ивановича:

- А что вы думали о параде победы, была ли у вас мысль, что немцы могут маршировать в Москве по Красной площади?

- Вера в победу у меня не проходила, хотя бы потому что я не знал истинного положения на фронте, а что оказался в плену, это моя личная трагедия, надо было воевать до последнего. Но контузия подвела. Если быть честным до конца, мысль о параде в честь нашей победы в голову не приходила. Много думал, когда читал книги Константина Симонова, которые во многом отражали мысли об обороне Бресткой крепости. Мы были отрезаны от центра и нам не приходило в голову, что через несколько дней войны немцы оказались глубоко в тылу. Симонов сам попал в окружение под Могилёвом и только чудо позволило ему избежать плена. Константин Михайлович глубоко прочувствовал, что происходит с солдатом, когда он вынужден сражаться не на жизнь, а насмерть, совершенно не думая о своём положении, а когда попал в плен была вера, что наши меня не оставят. Поэтому и бегал в надежде, что вернусь к своим.

Не могу сказать, что меня на ура приняли в ряды сопротивления, но со временем стали доверять. Мы были партизанами и солдатами, которые продолжали сражаться с врагом несмотря на то, что оказались в другой стране. Я даже язык выучил, не в совершенстве, но объясниться мог спокойно. Девушка-француженка у меня появилась, во время войны чувства обостряются, потому что осознаёшь - в любой день можешь погибнуть.

- А почему вернулись в СССР, неужели действительно думали, что вас встретят как героя?

- Про геройство ты загнул, не было у меня таких мыслей, но я воевал честно, что вселяло надежду – проверят чекисты и отпустят на свободу. Мать очень хотелось увидеть. Но всё оказалось совершенно не так, - ответил Анатолий Иванович и замолчал. Я боялся спугнуть поток его размышлений и тоже молчал. Через некоторое время он заговорил:

- Встретили нас торжественно в Москве, на Белорусском вокзале. Перед прибытием проинструктировали, что встречу необходимо разделить на две части: первая официальная, а вторая рабочая. Состав приняли на первый путь, героев сопротивления было не особенно много сейчас точно не припомню. По команде мы вышли, построились на перроне, где играл духовой оркестр, и были произносились приветственные речи, в которых нас поздравили с возвращением на Родину. Корреспондентов была приличная толпа. Когда торжественная часть закончилась и народу на перроне почти не осталось, прозвучала команда: «По вагонам!»

Пришлось погрузиться на старые места и нас оттянули на Москву товарную, где опять приказали выйти. Но когда мы вышли, то оказались в оцеплении военных особого отдела0. Раздалась команда: «Примкнуть штыки!» Праздничные иллюзии исчезли, начались суровые рабочие будни. Нас переодели в телогрейки, заперли в теплушки, и под особым надзором повезли вглубь России. Жаль именные часы, которые мне вручил генерал де Голь, за отвагу и преданность, так гласила гравировка.

- Этого не может быть! - вскрикнула внучка. Я так увлёкся, что играл перед ней по ролям историю Анатолия Ивановича.

- Жестокая несправедливость! Он герой и неважно в какой стране он воевал, он бился с фашистами, - зеленоватые глаза внучки потемнели от обиды за человека, которого она никогда не видела, но портрет и мой рассказ убедили её, что рядовой К отважный человек.

- Так попал я на урановые рудники, где подкидывался девять лет пока не умер самый главный начальник лагерей Иосиф Виссарионович, - продолжил Анатолий Иванович.

- С матерью встретились? - спросил я тихо.

- Нет, она к тому времени уже умерла, сдаётся, что ей помогли, она же была матерью репрессированного элемента. Пришёл на могилу, которую еле нашёл, поправил как мог. Жизнь продолжалась. На рудниках женился, на родственнице генерала Корнилова, чудом уцелевшей, потому что началась война и крючкотворцам из НКВД было не до буржуазных родственников. Может быть впервые, лагерные бюрократы полезным делом занялись.

- А что не извинились, за произвол после смерти Сталина?

- Вызвали в Крайком партии, предложили восстановиться, но я отказался.

- Как вы решились на такой поступок?

- Мне надо было что-то сделать, чтобы человеком себя почувствовать, а не псом хвостом виляющим от умиления.

- И что за этим последовало? – спросил я удивлённо.

- Да не признали меня участником войны и только. Хотя в те времена участие ничего материального не давало, кроме уважения. Но если до конца быть честным, то отказ восстанавливаться в КПСС, имел продолжение: приходилось иногда кое-кому объяснять на чём мой патриотизм держится. Ты меня неожиданно вызвал на откровенность, хотя между нами более 20 лет разницы, внимательно выслушал, душу облегчил, я тебе за это благодарен и всё.

На дворе стоял август 1991 года, в стране творилось что-то не понятное. Подоспел путч, который сопровождался показом Лебединого озера по ТВ. У нас в городе было тихо. Я чувствовал тревогу, потому что впереди только обещания от доморощенных демократов. Бросалось в глаза, как фотографии Горбачёва снимали с партийных стендов, которые в те времена были в каждой конторе. Вспоминались рассказы, как в нашей стране переименовывали города, улицы; стирали с исторических фотографий «валюнтаристов» и вымывали из кинофильмов когда-то правдивые, злободневные кадры.

Я встретился случайно с Анатолием Ивановичем на улице Красной, он улыбался: тревоги никакой, открытое лицо ещё не выцветшие голубые глаза.

- Вы так откровенно радуетесь, неужели не боитесь? – спросил я его с любопытством

- А кого мне бояться, я живу в родной стране, свободный и счастливый…

- Переворот же, - продолжил я.

- Ну - это временщики-перевёртыши, дня 3-4 побузят и спекутся. Кишка тонка такой страной управлять.

- А кто придёт?

- Ельцин конечно, но станет ли от этого лучше, сможет ли он созидать, это вопрос, - ответил озабочено Анатолий Иванович.

- А вы сомневаетесь? Он же хозяйственник…

- Разрушитель он, а не хозяйственник, под американскую дудку поёт, дай бог остановится.

- США - рассадник демократии, - я не скрывал иронию.

- Вот именно рассадник, но такой демократии, которая им нужна. Поверь, никогда Россия с Америкой не дружила и не будет дружить, а если начнём под сурдинку с ними играть, то хана нам как стране. Мы попрощались, а я потом удивлялся насколько провидческими оказались его прогнозы. Настоящий русский мужик, а воевал против фашистов на стороне Франции.

Настоящий солдат всегда в строю!

* * *