| страницы АА | лирика |

РАССКАЗЫ

на этой странице:
1. Анна и Александр.
2. Анонимность, она есть или её нет!
3. Наваждение
4. Неожиданный аукцион
5. Не прибытием самолёта…

перейти к странице №2 Рассказы:
1. Текила
2. Крещенские мотивы
3. Пасхальные приколы
4. Рождество как предчувствие

перейти к странице №3 Рассказы:
1. Чайная церемония
2. Густав Беккер - старинные часы!
3. Лес, река и депрессия!
4. Инспекторская проверка
5. Собачка и дама

перейти к странице №4 Рассказы:
1. Духи «Анна Каренина!»
2. День победы над алкоголем!
3. Общество борьбы за трезвость!
4. Освободить будущее от прошлого
5. Моя «Легенда №17»

перейти к странице №5 Рассказы:
1. Третье путешествие на Кипр.

перейти к странице №6 Рассказы:
1. Лермонтов, Бэла и ротвейлер.
2. Женщина на персике.
3. Париж и совхоз Янтарный.

перейти к странице №7 Рассказы:
1. Десять пятых, пять десятых.

перейти к странице №8 Рассказы:
1. Пять десятых, десять пятых.

перейти к странице №9 Рассказы:
1. Двенадцать - это пять и десять!?

перейти к странице №10 Рассказы:
1. Эволюция страха

перейти к странице №11 Рассказы:
1. Первый плюс Одиннадцатый, всё сначала!

перейти к странице №12 Рассказы:
1. И применять эти принципы во всех наших делах

перейти к странице №13 Рассказы:
1. Орден Славы и Святого Георгия
2. Чудо святого Лазаря

перейти к странице №14 Рассказы:
1. Наедине со священником
2. Новороссийск 2014,
группе «Феникс» 10 лет
3. Трезвое обретение Крыма

перейти к странице №15 Рассказы:
1. Аше, 2013 год: «Блаженный Арсений!»

перейти к странице №16 Рассказы:
1. Бессилие

перейти к странице №17 Рассказы:
1. Высшая сила, как я её понимаю

перейти к странице №18 Рассказы:
1. Город, которого нет

перейти к странице №19 Рассказы:
1. Попутчицы
2. Кипрская фиалка

перейти к странице №20 Рассказы:
1. Алые паруса на Неве
2. Бессмертный полк
3. Наверно он целует ноги ей
4. Три таинственных Кипра
5. Шедевр

перейти к странице №21 Рассказы:
1. Прощай Баку, тебя я не увижу…

перейти к странице №22 Рассказы:
1. Гусиные лапки
2. Солдат всегда в строю

перейти к странице №23 Рассказы:
1. Портрет Рыжий смерч

перейти к странице №24 Рассказы:
Гаджет и Плюшкин

перейти к странице №25 Рассказы:
«Валенки» в аббатстве Беллапаис

перейти к странице №26 Рассказы:
«Остановка «Городской садъ»

перейти к странице №27 Рассказы:
Хочу быть русским!

перейти к странице №28 Рассказы:
1. Мои дворовые друзья
2. Романтика и современность

перейти к странице №29 Рассказы:
Триста тысяч рублей

перейти к странице №30 Рассказы:
Картинки с выставки «IT» технологий

перейти к странице №31 Рассказы:
Мои олимпийские игры

перейти к странице №32 Рассказы:
Эвтаназия по европейски

перейти к странице №33 Рассказы:
МОСТ

РАССКАЗЫ


АННА и АЛЕКСАНДР.

Тёплые ночи в конце декабря напоминали октябрьские дни бабьего лета, только опавшая листва уже не шуршала под ногами. Я чувствовала волшебство осени всем сердцем и душой. Солнце легко вторгалось в зимнюю пору, вдохновляло и помогало в работе. Повести Белкина, стихи Блока слегка забытого за медью пушкинских фанфар, поэмы Ахматовой захватили меня своей таинственностью и новизной. Порой мне казалось, вокруг меня всё преображается какими-то импрессионистскими декорациями, я вижу «берег очарованный и очарованную даль». В таком состоянии и пришло ко мне событие, которое и теперь, хотя минуло почти два года, приводит меня в чувство восторга и причастности к чему-то таинственному и вечному.
Произошло это на любимой моей улице Красной в той её части, которая богата перекрёстками, закоулками, тесными, горластыми дворами и подворотнями. Время было позднее, вернее рассветное. Волею судеб я оказалась на одном из «мистических перекрёстков» и увидела совершенно безучастного к окружающему миру человека. Он стоял в тусклом свете предутреннего фонаря, его аскетическое лицо было неподвижно, хотя губы шевелились молитвой. Я прислушалась, в голове чётко зазвучало:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века –
Всё будет так. …

Батюшки! Да это Александр Александрович! Я стояла и не верила своим глазам. Как он мог оказаться здесь, в городе, о котором при жизни и не слышал.
-Пришёл взглянуть на Александра Сергеевича в бронзе - вдруг, улыбаясь одними губами, сказал он.
-Нам здесь нравится, не правда ли Анна Андреевна?
Стройная и тонкая до прозрачности, от этого почти призрачная женщина, словно сошедшая с полотна Натана. Альтмана, чётко означилась рядом.
- Но это не Питер… это Кубань, каким ветром…? лепетала я
- Мы на брегах Невы периодически появляемся, но никто нас не замечает, изменились мы, что ли?
- Что вы, что вы - совсем не изменились, как будто сошли с официальных изданий», заметила я робко.
- А здесь, надо же первая ночь… и Вы «дыша духами и туманами» узнали нас с первого взгляда.
- Я Вас здесь часто вспоминаю, молвила я и продолжила:

И повториться всё, как встарь:
Ночь ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь…

- Вот и я ему, уже целую вечность талдычу, лучше написать невозможно, - вмешалась Анна Андреевна
- Поэтому ты и продолжила, усмехнулся Сан Саныч и стал каким-то простым и близким, хотя и с лицом отшельника.
- Так-то ж юбилейные вирши, кто их сейчас помнит? – задумчиво молвила урождённая Горенко.
Я скромненько так потупилась и процитировала:

Он прав - опять фонарь, аптека,
Нева, безмолвие, гранит.
Как памятник началу века
Здесь этот человек стоит…

- Вот и я в лучах Вашей славы искупалась – засмеялась Анна Андреевна… .
- Анюта, не прибедняйтесь, Ваш «Реквием» стоит всех фонарей этого города, - обронил Блок.
- Не будем обо мне, не мой сегодня юбилей. В прошлом августе надо было суетиться милостивый государь.
Я стояла, с открытым ртом, благо, что мухи в эту пору спали, но тут подоспел бойфренд Валентин:
- Ба…! Да у вас тусовка? Познакомь.
Пока я размышляла – что, да как, Блок опередил меня и, протянув узкую бледную ладонь, скромно представился:
- Шурик, а это Анна.
- У Шуры сегодня день рождения, неуверенно промычала я.
- Ну, так я мигом, - неожиданно добровольно засуетился мой дружбан.

к рассказу Анна и Александр
И действительно, от машины он подлетел мгновенно, с четырьмя фужерами и бутылкой Абрау-Дюрсо. Я не помнила его таким расторопным от рождения. У него всегда с собой всё было, но лень вперёд него родилась.
«Но как сегодня, кстати, он расторопен!» - подумала я. Чувство волшебного покоя захватило меня, больше я ничему не удивлялась. Только вывеска с вязью старинных букв «улица Гоголевская» почему-то затормозила мой взгляд, но тут же отпустила. Каждый взял по бокалу, пробка гопнула.
«Шампанское почему-то не пениться» – пришло мне в голову. Я мысленно рассмеялась: - А то, что они здесь живые, это нормально? Пушкина только не хватает.
- Мы были у него. Он отказался гулять с нами, до сих пор обижается на мою ревность к его Натали, хотя всё давно прошло, заблуждения мирской жизни и юности - голос Ахматовой просто звучал в голове, было очевидно, что остальные его не слышат. - Александр Сергеевич так и остался взбалмошным, потешным, обидчивым и гениальным. Ему нравится собственный памятник в Вашем городе, он от него тащится.
- Ну, так за что пить будем? – осмелев, закричала я почти вызывающе.
Шурик лукаво прищурился, став вдруг простым и доступным, в один круг разлил бутылку и швыранул её куда-то через плечо. Валентин от неожиданности пригнулся, забеспокоился, но тишина успокоила его, звона не последовало.

Благословляя свет и тень
И веселясь игрою лирной,
Смотри туда – в хаос безмирный,
Куда склоняется твой день…

- За счастье! Ваше счастье молодые люди, вы дожили, всё возвращается на круги своя! – задорно провозгласил Александр Александрович.
Два бокала легко взлетели, опрокидываясь до дна, и медленно начали падать, переворачиваясь ножкой вниз. Я заворожёно следила за ними, как в замедленном фильме. Лёгкий звон россыпи осколков вывел меня из оцепенения.
- А вот посуду бить не следует, - вдруг церемонно сказал Валентин.
Наших визави, уже не было. Сухие осколки на асфальте, пустая бутылка, два полных бокала в наших руках и оцепенение. Я залпом выпила вино, удивилась, что это мне удалось, вдруг услышала вопрос.
- А кто это были?
Анна Андреевна и Александр Александрович – после длинной паузы бросила я язвительно.
- Из новых русских?
- Нет, из старых, но настоящие. Блок и Ахматова приходили нашего Пушкина навестить.
- Что ты гонишь? – услышала я до отрыжки знакомую речь.

Театр, дом книги и фонарь,
Всё повторяется, как встарь.
Лошадка, улица, аптека
Фантазии начала века…

Странно, но это говорила я. Вокруг никого не было. «Улица Графская» резанула по глазам вязь старинных букв на противоположной стороне. Молодой Пушкин со скрещенными руками улыбался со своего пьедестала. Старинные фонари испускали тонкий, лимонный свет, наступал рассвет, пора было идти домой.
Прошло месяца четыре, наша обычная компашка (человек восемь институтских друзей) собралась у Валентина. Разговор зашёл о тайнах, гороскопах, фантазиях, уфологах и прочей чепухе, что так и просится на уста последнее время, в связи со сменой тысячелетия. Я рассказала эту историю, мы долго молчали
- Куда ты пропала в тот вечер? спросил Валентин. Я не знала, что ответить, так как никуда не пропадала, сама не могла понять, как очутилась на другом конце города.
- А почему ты молчал тогда и сейчас, как рыба? Ворвался в жизнь со своим реализмом Толик, обращаясь к Валентину.
Валентин слегка поморщился, видно было, что вопрос ему неприятен:
- Она, из-за моей дремучести, с той ночи со мной не разговаривала - все невольно с укором посмотрели на меня
- Ты Валечка, прости меня дурочку, но эта встреча так на меня подействовала, что я боялась, спрошу у тебя, а ты скажешь, никаких корифеев в Краснодаре не было, а всё это мои очередные приколы и розыгрыши.
Валентин заулыбался, видно было, что ему стало легче.
- Боялась услышать, ничего не было? Я сам иногда думаю, а было ли это на самом деле? Но фужеры-то они действительно разбили на счастье, и бутылку, которую Шурик выкинул, я нашёл. Он поднялся и достал из буфета юбилейную бутылку.
- Это всё, что осталось от чуда.
Мне стало весело, я всегда верила, наш город полон тайн и загадок.

В. Михайлов

* * *

Анонимность, она есть или её нет!

Как-то на третьем году моей трезвой жизни получил я из Р. приглашение на традиционную встречу Анонимных Алкоголиков. Никак не ожидал, неказистый с виду листок бумаги приведёт меня в такое возбуждение, и я лихорадочно, как опаздывающий, начну искать деньги на дорогу, хотя до назначенного срока оставалось ещё месяца полтора. Сейчас, когда миновало уже года три, я не могу отделаться от ощущения, что всех последующих событий не было, а если и были то во сне.
13 января я сел в утренний поезд, с большим желанием выспаться за две последние напряжённые недели - год закончился. Попутчиков в купе не оказалось, и я мог наслаждаться одиночеством до полной скуки. Полудрёмное состояние покоя охватило меня. Я периодически отключался под редкий перестук колёс бархатного пути, чтобы очнуться на очередном разъезде, где вагон вздрагивал рывком пару раз, а затем успокаивался, унося меня в сновидения и воспоминания. Когда-то в моей жизни уже были и этот вагон, и эта дорога, и это состояние полной свободы, когда обстоятельства сложились так, что я не волен собою распоряжаться.
А было это, четверть века назад, на каникулах. После второго курса института – я, свободный от всяческих обязательств, подрабатывал себе на отдых проводником на маршруте Новороссийск - Воркута. Бригада подобралась молодежная, в основном из железнодорожного вуза, а так как у нас с Шуриком это был уже второй сезон, то мы легко вписались в «чужой монастырь». В соседнем вагоне подрабатывали две бойкие девчонки. Мы уступали им в добросовестности и оборотистости, во всяком случае, чай мы пили чаще у них, чем у нас. Отношения сложились тёплые и добрые, не без желания поволочиться с моей стороны, и они это чувствовали. Женщина всегда чувствует интерес к себе, даже тогда, когда мужчина ещё ничего не осознаёт. Но выбирать среди подруг было трудно, каждая была личностью колоритной, женственной, завлекательной и красивой. Они называли себя, Липси и Кармен, нас это устраивало и даже вносило в жизнь некую таинственную остроту. Их мирские имена мы не знали, да они нас и не интересовали.
Занесла меня с Шуриком на этот маршрут романтика. Захотелось посмотреть мир в районе вечной мерзлоты. Что это такое - полярный день - не врут ли очевидцы? Может быть, их когда-то обманули, а они, не желая признаваться, что купились, метут придуманную сказочную пургу. Скажу сразу, солнце в три часа ночи нам быстро прискучило, длинные перегоны отличались только названиями станций - простор тундры за окном был беспределен и пуст.
Наши внутренние инстинкты быстро приспособились к монотонности и безлюдью - мы спали всё время, пока нас не тревожили. Но однажды, во сне, я почувствовал, как что-то тёплое и нежное коснулось моего лица. Сон уже готов был растаять, но желания просыпаться не было, что-то неуловимое, как ветр мотылька, витало над моими губами и вдруг мягко коснулось их. Я проснулся с неохотой, словно оторвался от воды при жажде. В служебном купе никого не было. Лёгкий ветер убегающего движения, я почувствовал, явно выраженным холодком, который отпечатался на губах после теплоты. Вскочил, рванулся в тамбур, но там никого. Вернулся - тонкий запах духов «Быть может» или «Может быть» витал в воздухе, улетучиваясь неистребимым вагонным сквозняком. Вкус тёплого, женского поцелуя медленно таял на губах, может быть это только сон, мелькнула мысль. За окном, в вагоне и по часам стояла глубокая нереально светлая ночь. Пассажиры спали, вспоминая море и солнце, которыми они насытились на долгую полярную зиму. Но кто-то был у меня в гостях? Сны, как известно, не пахнут.
Большая кружка с водой стояла на верхней полке вагона и слегка вздрагивала при каждом его движении. Тонкая нитка от кружки, два раза меняя направление, была привязана к дверной ручке купе. Дверь с протяжным лязгом отворилась, кружка, квакая, упала на пол, вода потоком хлынула на меня, я проснулся - свет солнечного зимнего дня наполнял купе. Я засмеялся, весело ощущая вкус юной радости оттого, что вновь пережил таинственное томление первозданного интереса к женщине, которым часто загорался в молодости.
Перед глазами потекли воспоминания, как я старался изловить ночную искусительницу. Один из способов мне только что приснился, но это был не самый хитроумный. Далее пошли электрические схемы со звонками, ревунами и яркими вспышками – тщетно! Она была неуловима. Большое зеркало было аккуратно выставлено из вагонных перегородок и установлено так, чтобы из любого моего положения дверь была, как на ладони. И когда через трое суток, судорожных попыток накрыть эту тень ускользающего привидения, зеркало, ни с того ни с сего, грохнулось на пол, чудом не угробив Шурика, я безропотно отдался этому наваждению ночных, таинственных поцелуев и прикосновений пропитанных самыми модными духами моей молодости.
Я догадывался, что это проделки Липси-Кармен, но как об этом заговорить. Сейчас, с высоты возрастной мудрости, всё это выглядит забавно и трогательно, но тогда это носило трагический мотив, невыясненных отношений и профуканных розыгрышей. Мы общались, как ни в чём не бывало, и по работе, и по жизни. Этуали были покойны, я же сгорал от любопытства, во мне горел огонь нереализованного коварства и отмщения. Так это и осталось невыясненной тайной, при молчаливом согласии сторон, потому что меня и Шурика перебросили в другую бригаду, и я всё реже вспоминал этот брюнетоблондинистый дуэт, который «сделал меня» и покорил. Интересно догадывались ли они, что обе нравились мне? Наверняка - женщины всё чувствуют, поэтому они и разыгрывали меня. Лёгкое чувство грусти по ушедшим дням юности, чистоты и свободы охватило меня, и я заснул на этот раз крепко и без сновидений.
На вокзале в Р. меня встретили. Мы сразу поехали в гостиницу, где уже собрались, как иногородние, так и ростовские Анонимные Алкоголики. Все уже перезнакомились, чай, кофе, анекдоты текли рекой, перемежаясь с алкогольными байками и откровениями. Меня приняли, по традициям «АА», как старого знакомого.
- Света, лукаво улыбнувшись, представилась неплохо сохранившаяся блондинка, лет этак «баба ягодка опять», с незаметными следами алкогольной привязанности на лице. Что-то давно знакомое почудилось мне в её пронзительном взгляде тёмно- карих глаз, но времени на подробное воспоминание просто не было. Я отдался упоительному чувству единения с товарищами, освободившимися от «зелёного змия», и мысли о Свете - где я мог её видеть, когда и с кем покинули меня, а я не противился.
Вновь я на ней застопорился, когда услышал случай из школьной жизни. Когда-то в девятом классе, Света проколола себе уши и с бабушкиными серьгами гордо притопала в «альма-матер». В те времена, это был почти диссидентский поступок, ибо кто помнит, тот знает, как блюли в наших школах форму одежды: причёски - не лохматые, капроновые чулки - не прозрачные, а юбки от пола, спасибо - не бронированные. Серёжки, тем более золотые, это по тем временам вышка индивидуальности. На первом же уроке учитель, с издёвкой спросил у Светланы, - «Почему это она в серёжках?» Она, не задумываясь, ответила, что у неё плохое зрение и врач прописал ей серёжки от близорукости. Учитель повелел немедленно сходить в школьный медпункт за справкой. Она спокойно вышла из класса и через пару минут вернулась. На вопрос о справке, Светлана ответила, - «Врач порекомендовал Вам зайти к нему и померить температуру». Рассказ имел большой успех, так как подобралась группа слушателей, хорошо представляющих школьные порядки двадцатипятилетней давности. Последствия этой истории Света рассказать отказалась, но по паузам и вздохам мы поняли - ей пришлось не сладко. И вновь меня охватило чувство - я знаю эту женщину. Она вела себя спокойно, с достоинством отвечая даже на сальные колкости, прощая нам недалёкость, которую мы обрели, общаясь с алкоголем и его заменителями. Интереса ко мне она не выказывала, но не дичилась и не жеманилась. Раза два я передавал ей чай, порой печенье, или ещё какие-то сладости, за что она сдержанно благодарила, словесно и улыбкой. Время перевалило далеко за полночь, когда мы разошлись по своим комнатам. Сон не шёл, я курил, пил кофе и даже пытался читать газеты, что-то похожее на обморок, отключило меня от действительности, и я забылся.
Лёгкий холодок сквозняка вернул меня в действительность. В проёме двери, подсвеченная полумраком коридора, стояла Липси. В окно, ненавязчиво смотрела луна
- Так тебя звали Света, - беззвучно вымолвил я.
- Меня и сейчас так зовут, - слегка вызывающе прошептала она.
- Я помню Липси-Кармен, вы обе, как одна, живёте в моей памяти.
- И я тебя сразу вспомнила, ты мне нравился тогда.
- Кто из вас придумал эту хохму с поцелуями?
- Кармен, но ты был не в её вкусе. Ей сам процесс был интересен и твоя реакция. Но держался ты гоголем, благодаря Шурику, мы знали, что ты бесновался как циклоп.
- Он меня сдал?- Спросил я равнодушно.
- Да, он таял от Кармен, и подробно рассказывал, как ты хотел нас закрючить. Мы все твои ловушки, как объяснительные читали.
- А почему вы меня не обхохмили прилюдно.
- Я не согласилась.
- Надо же, друг продал, а ты не согласилась!!!
- Так я в тебя влюблена была…
- Можно мне тебя поцеловать?
- Как долго мне пришлось ждать, хотя бы вопроса. Не можно, а необходимо, - засмеялась Липси...
- Как ты дошла до жизни такой? Я сразу пожалел, что спросил, но изменить ничего уже нельзя. Слово это действительно не воробей, это пушечное ядро. Она вздрогнула в моих руках и окаменела.
- Сегодня на собрании расскажу, если интересует, - холодно ответила она, отстраняясь. Волшебство случайной встречи рассеивалось.
- Что это за болезнь такая, не успев соединить – разъединяет, раздражённо вымолвил я.
- Соединила нас с тобой трезвость и сегодня, и в юности, а винище, только разделяло и разрушало.
Она была права, двадцать лет алкоголь корёжил, искривлял и будоражил мою жизнь, также как и её.
Света продолжила. - Мои родственники, всем миром пытались меня спасти, но я этого не хотела. Всё-таки награда нашла героиню - за три года трезвости в «АА», я начала ощущать себя женщиной. От собственных запоев, я разучилась общаться с женщинами, мужчинами, детьми, родственниками - со всем миром. Общалась только с бабами, бомжами и отморозками. Когда пила, через неделю приходило чувство омерзения от собственной ничтожности и несостоятельности. Усилием воли прекращала этот шадым, но через два-три месяца приходило отвращение от трезвости, которая никому не нужна и в первую очередь мне самой. Остальное завтра, завтра! Зачем ты полез в мой запой? – сказала она резко. За всё приходиться платить в этой жизни, даже за нетактичные мелочи. Света легко, как в юности, растаяла из моего номера. Томительное чувство тревоги, я больше её не увижу, окатило меня холодом, но предстоящее годовое собрание вселяло надежду, это только начало.
Годовое, и как оказалось, юбилейное, собрание началось вовремя, но Светы нигде не было. Выступления шли своим чередом. Мои «братья алкоголики» рассказывали свои, в основном трагичные, истории, но я ждал только её. Она не изменила себе и здесь - появилась внезапно, и тихо представилась - Света-алкоголик. Мне показалось, что весь зал затаил дыхание. Нет, это моё желание понять, как великолепная девушка из моей романтической юности оказалась бессильной перед этим зельем, отключило меня от мира. А она медленно продолжила, часто сбиваясь и останавливаясь, чтобы перевести дух.
- Пришла в сознание в больнице, пятнадцать лет назад, именно тогда мне и сказали, мужа моего после аварии не спасли. Провалялась в лазарете месяцев пять, выписалась и вернулась на прежнее место работы. Сын мой учился в суворовском училище, и мой мир общения сузился до двух моих подруг и нескольких сотрудников. Но самое непонятное для меня состояло в том, общение с ними было мне в тягость. Сейчас, по прошествии времени, я вижу, причину - все меня жалели и старались отвлечь, и развеселить, но мне это было без надобности. Жизнь, сама по себе, увлекала меня своей изменчивостью и событийностью, а стенания близких возвращали меня в горе. В библии сказано - оставьте мёртвое мёртвым, а живым живое. Мне не хотелось возвращаться в прошлое, хотя оно было щемяще приятным, но его не было наяву. Воспоминания приводили меня в истерику, справиться с которой я не могла. Подруги уходили, а я билась и металась в прошлом, не зная как себя успокоить.
И вот однажды мне пришло в голову попробовать вина, его оставалось намного более половины в красивой праздничной бутылке. Сказать, что это было началом - нет, это было дьявольское вторжение вина в мою жизнь. Состояние покоя и тихой радости охватило меня и понесло туда, где день начинался с желания выпить прямо сейчас, не уходя на работу. А рабочий день превратился в ожидание вечера, когда я, отбившись всяческими предлогами от подруг, окажусь дома с вожделенной рюмкой наедине. «Любительница абсента» - любимая картина из Пабло Пикассо. Одиночество стало мне в радость, в нём не было прошлого, одно настоящее. Помнится однажды, я проснулась в ванной от холода. Меня затрясло какой-то внутренней, нервной дрожью, полупустая бутылка чернильного портвейна плавала перед глазами. Чувство тоски, одиночества и никчемной жизни заглушили остатки сознания и приличия. Захотелось покончить со всем этим прямо сейчас и прежде чем дотянуться до бритвенного станка за лезвием, заглатываю остатки из бутылки встаю и навзничь падаю лицом на клетчатый, кафельный пол. Мрак и холод смыкаются надо мной. Повезло, на другой день приехал на каникулы сын и отхаживал меня две недели от воспаления лёгких и ушибов на лице.
Состояние внутреннего стыда перед сыном и трудного раскаяния, отвадили меня от алкоголя. Но ненадолго, через два месяца после его отъезда я уже пила, практически не скрываясь, что хотела, когда хотела, где хотела и с кем даже и не хотела. Рубикон приличия был перейдён, алкоголь стал философией жизни, её самым главным наполнителем. Родственники и подруги периодически запихивали меня в психушку, но их доброй воли не хватало чтобы мне выйти из штопора, а осознанного желания опомниться - не было. В то время я казалась себе «очень красивой», особый шарм предавали мне начесанные, засмоктанные, наполовину окрашенные, грязные волосы. Замызганные джинсы, которые я практически не снимала, а если и снимала ненароком, то просто ставила в угол. Засаленный свитер, стоптанные каблуки, сплошь в затяжках колготки. Любой мужик в параличе и конвульсиях покупал выпить, если я его просила, чтоб не задохнуться и поскорее отвязаться от меня.
И вот, после очередного номерного укола, когда бороться с собственным желанием выпить, уже было невмоготу, и пришла пора послать этот запрет «куда подальше» встретился мне мой брат алкоголик, но анонимный. День был солнечный, внук, отпущенный со мной по причине моей ремиссии, весело бегал по весенней траве и не ведал, что его бабуля твердила про себя.
- Господи помоги мне отказаться от алкоголя, помоги мне обрести контроль над собой! Дородный мужчина с крупными чертами лица, попросив разрешения, устроился на скамейке и посмотрел на меня пристально и проникновенно, вдруг задушевно спросил.
- Что сестрица тяжело? А ты расслабься всё равно ОН сильнее нас. Первым моим порывом было заорать.
- Да валите вы все... ! Но что-то во мне надломилось, и я только смогла сказать,
- Лучше бы сдохнуть, чем так мучиться. Он улыбнулся в ответ. А я глянула на него и сразу поняла - он профессиональный выпивоха.
- Да нет, пожалуй сейчас, метода лечения от алкоголизма, который не применили ко мне жена и мать. Сказал он спокойно и откровенно.
- И что вылечили?
- Да, - сказал он задумчиво. Мы разговорились.
Так я три года назад оказалась на первом собрании анонимных алкоголиков, с тех пор живу по нашей программе в трезвости и согласии. Только мои товарки знают, сколько надо женщине работать над собой, когда она приходит в «АА». Мне кажется, нам намного труднее вернуть самоуважение, чем мужчинам, им вроде положено быть грубоватыми, расхлябанными и небрежными. Но если такой становится женщина, то ей очень трудно вернуться, к утраченной нежности и женственности. При этом она глянула на меня взглядом, который я прочитал, как ответ на мой ночной вопрос. Зачем я поторопился? Чувство оскорбления, которое она наверняка испытала остро пробудилось во мне, захотелось попросить прощения у всех кого оскорбил, кому навредил своим пристрастием к алкоголю. Пришло время говорить, и я попросил слова. Говорить - то я начал, но почувствовал, её в зале нет. После я обошёл все анонимные посиделки, но никто не смог сказать мне про Свету ничего определённого. Что поделать, принцип анонимности она соблюдала добросовестно. Каждый год меня приглашают на годовое, открытое собрание Анонимных Алкоголиков в город Р. В надежде на встречу я туда лечу, но пока тщетно. Я не теряю надежды, «АА» даёт оптимизм, терпение, любовь, а надежда умирает последней. Говорят, она не умирает никогда!

В. Михайлов.

* * *

Наваждение.

Как всегда поутру меня разбудило дикое желание выпить. Естественно, все пузырьки и бутылки были пусты, а мизерная надежда на обратное, неотвратимо таяла. Солнце ещё только думало всходить, а я уже вовсю маялся абстинентным синдромом. Последняя надежда на мешок, который оказался в углу, не оправдалась - там оказался бумажный хлам. Его можно снести в «Стимул», но не ночью же это делать. Вчера явно не добрал, не допил, не докуролесил. Всё этот пендос Санька, - пойдём, да пойдём, там картона навалом, сдадим и ещё прикупим - прикупили. Сам слинял третьим к Рваному, а я припёр этот хлам домой. От тоскливой скуки стал перебирать газеты и журналы, благо читать ещё не разучился.
День потихоньку вступал в свои права, высвечивая останки моего величия, десять квадратных метров, почти земляной пол с удобствами на дворе, скрипучие стол и табурет. Журналы теперь делать научились - страницы глянцевые, фотки цветные, чувихи заокеанские. Что-то похожее на желание шевельнулось внутри. С разворота смотрела ухоженная блондинка. Снимок такого отличного качества, что были видны шелковинки тонких волос нетронутые макияжем. Нестерпимо засосала жажда выпить, невмоготу было смотреть в это журнальное благополучие. Вдруг из прошлого замаячил достаток и благоустройство: 4-х комнатная квартира, жена, две дочери, авто, интересная работа. Со злостью швыранул журнал в угол. Свет окна упал на обложку - та же дама смотрела на меня с ехидством. «ОНА», большими буквами, наклонился - стремится к совершенству. Яростью разорвал и топтал, топтал, прекрасное лицо, пока не обессилил и повалился на раскладушку. к рассказу Наваждение
День угасал, снова я в своей конуре. Плохо соображая, полу ползком приближаюсь и плюхаюсь на раскладушку и осторожно как «живую воду ставлю в изголовье на пол большую бутылку "Анапы". Анапа - это праздник: не лосьон, не денатурат и даже на самогон. Это "праздник, который всегда со мной". Приходит некоторое смутное состояние покоя, нарушаемое алкогольной жаждой, которая удовлетворяется двумя-тремя глотками живительной влаги. Сознание постепенно уходит, вспыхивает судорожными пробуждениями и наплывами липкого, холодного пота. Происходит борьба желаний: быстро уснуть или допить вожделенную бутылку. И вот опять голос:

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?)
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне..,

Большой светлый ресторан, гомонящий и заполненный, как вокзал почти приличными людьми, становится пространством, в котором я существую параллельно со следующими стихами:

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна...

И она действительно появляется и садится напротив, рассеянно берет меню, изучает его под аккомпанемент оркестра. Да это лицо с обложки!? Ее светлые волосы в пышной прическе в свете хрустальных люстр отливают золотом. И вдруг она говорит только мне:

В моей душе лежит сокровище,
А ключ препоручен Тебе.
Ты право, пьяное чудовище...
Опомнись! Истина во мне...

Ее голубые, со стальным отливом, глаза, пронизывают меня магическим светом, и вся бесполезность и безысходность моей жизни, обдаёт меня мраком и холодом. Я просыпаюсь в неистовом желании алкоголя, рука трясется и долго шарит вожделенное горлышко. Тепло постепенно возвращается внутрь. Этот сон преследует меня уже давно, и чаще всего приходит под утро, когда заветная бутылка уже пустеет и жалкие крохи вожделенной влаги капают на язык, не принося освобождения от жажды. Алкота говорит, так начинается белка (белая горячка). Чаще всего окно в это время сереет очередным рассветом. Неужели виноват тот журнал – в том, что я пью, журналы не виноваты. Они рекламируют совсем другие напитки, вкус которых я давно забыл.
Подниматься совсем еще не хочется, но алкогольный дурман уже начинает отходить, бросая меня в колотун абстинентных судорог. Уже можно на рынке разгрузить кому-нибудь машину и получить на опохмелку. Такая жизнь уже давно меня устраивает, и полностью соответствует моим понятиям о свободе и здравом смысле. Этот сон будит что-то похожее на угрызения совести, и смутное желание выйти из вечно пьяного состояния. Чаще всего этот "театр" заканчивается желанием сходить в баню.
Вот и сегодня пригрезилось, пора помыться. Мыло потрескалось и раскрошилось от неупотребления, но мочалка всё-таки нашлась. Вода, пар и веник делали своё дело, медленно, но верно. Вместе с грязью физической, как будто смывалась грязь души, и пошли воспоминания - проектировал энергетическое хозяйство пищевых производств, слегка выпивал по "праздникам" и "субботникам". Останавливаться в питие становилось труднее и труднее. Пошли лечения нелегальные и легальные, разрыв с семьей и... Нет, пора покидать этот санпропускник, а то додумаемся еще до трезвости явной и объективной.
Солнышко! Кореша возле пивной подсуетились и пододвинули мне кружечку жигулёвского с прибауткой: "Продай последние штаны, но выпей после бани”. Как ни странно, день почему-то быстро спешил на закат, а я еще не был пьян? Налицо явное несоответствие настроения, состояния и желания. Здесь, на своем любимом месте, с коллегами по "зеленому змию", я чувствовал себя, как рыба в воде. Весь этот ритуал по сбору денег на очередную бутылку, дележка выпивки, матершинный жаргон, сочувствие товарищей по несчастью - все это было родным. И вот, когда я почти въехал в наркоз первого глотка послебанного пива, поверх пивной пены я увидел женщину моих снов из журнала. Я замер. Нереальность и фантастичность ситуации парализовали меня, и некоторое время я стоял, не глотая. Мужики уже начали толкать меня, а я всё смотрел и смотрел, затем, не глядя, поставил куда-то в пустоту недопитую кружку и пошел навстречу снам в каком-то оцепенении. Она взглянула на меня рассеянным взглядом, как будто то, на что она смотрела, находилось за моей спиной метрах в двадцати. На мое "здравствуйте" она включилась, и гримаса брезгливости и неприязни пробежала по ее лицу, но она подавила свои чувства и ледяным тоном сказала: "Простите, но я не имею чести знать Вас". Старомодность фразы подтвердила, это она, а я пролепетал: «Вы мне снитесь каждую ночь...».
- «Этого только мне не хватало...! сказала она отрешённо, - Прошу, сделайте, чтобы вас здесь не стояло" Все было сказано медленно с некоторой усталостью, далее услышал ледяное. - «Разрешите пройти» Я отпрянул, она прошла мимо, хотя тротуара было так много, что я ей нисколько не мешал. Она удалялась: красивая, гордая, недоступная, свободная, своей стройностью превосходящая всех, кого я видел наяву, на фотографиях, картинах во снах и даже в цветном журнале «ОНА».
Чувство безысходной тоски сжало моё сердце, вдохнуть было почти невозможно.
- «На, курни» - сказал сочувственно Алексеич, и сунул мне в рот беломорину. Глубокая затяжка встряхнула меня.
- «Дочка, что ли? Не хочет разговаривать? Да они такие, эти детки - дождёшься от них благодарности!»
В каком-то параличе дотащился я до раскладушки и впервые, наверное, после детства заплакал тяжелои надрывно, с каким-то подвыванием от жалостью к себе. Мысль, что я не достоин даже простого человеческого участия, возвращалась снова и снова, пока я не впал в забытье...

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражён
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.
А рядом, у соседних столиков,
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
" In vino veritas кричат”.

Тяжелое пробуждение сопровождалось этими стихами в том же ресторане, только ее там не было. Солнце вливалось в окно Моей лачуги, безжалостно высвечивая, грязный в окурках, пол, груду пустых запыленных бутылок, несколько тарелок на голом столе, с остатками остекленелой еды, в углах какие-то тряпки, банки и неприменяемый в нормальной жизни хлам. Убожество моего скарба кричало о никчемности жизни, слезы стыда и бессилия опять начали душить меня. Чтобы как-то забыться, я взялся за ведро и швабру. К вечеру хатка приобрела почти жилой вид, пол оказался из не крашеных досок, но вполне приличный, в "разводном" чемодане нашлись скатерть, клеенка и даже занавеска на окно. Портрет из журнала я повесил на самое видное место, перед раскладушкой.
С тех пор началось мое отрезвление. Стихи из снов вспыхивали в голове с отдельными словами и строчками, они перекликались, переливались и переговаривались друг с другом, пока не встретились с автором - А. Блоком. Нет, я не "завязал" мгновенно и безвозвратно. Но чувство пустоты, одиночества, раскаяния и огромной вины перед всеми людьми, а главное, перед самыми близкими, все чаще приходило ко мне, раздирало в слезы, которых я стыдился, но от которых, как ни странно, становилось легче нравственно.
Я часто хожу той дорогой и иногда встречаю "ту женщину", но больше не подхожу к ней, портрет из журнала, как икона висит над моей новой кроватью. Вид мой понемногу преобразился, я нашел работу и подружился с дочками. В прошлом году пошел на выпускной вечер к старшей, там, на стенде "золотых медалистов" былых времен, узнал всё о моей хранительнице-избавительнице. Все вокруг танцевало, пело и веселилось, а я стоял и смотрел на фотографию девочки, которая и не подозревает, что только своим существованием вызвала во мне жажду жизни, которая, я надеюсь, поможет мне оставался трезвым долгие годы.

В. Михайлов.

* * *

Неожиданный аукцион.

Никогда не ожидал, что приглашение на встречу с однокашниками приведёт меня в волнение и лихорадочное возбуждение, усиленное осенними напряжениями на работе, когда просьба о часовом отпуске воспринимается, как кощунство, а тут мини-мум трёхдневный прогул. Более всего интриговала приписка в пригласительном биле-те: - «Во время застолья организуется благотворительный аукцион, средства от кото-рого пойдут на реставрацию любовных треугольников, дружеских шашней и старооб-рядческого общения студенческой поры. На аукцион принимаются неопубликованные бестселлеры, произведения нетрадиционного студенческого искусства и фольклора, созданные на лекциях, семинарах и колхозных полях». Перепотрошив досконально и кропотливо все антресоли и чердаки, я отыскал ветхий, первоапрельский горчичник знаменитого на весь мир волгоградского завода, на котором как на древних скрижа-лях ещё проявлялась поздравительная эпитафия:

Витя, днём ты пьёшь Алжир,
По утрам идёт кефир.
Сладость, кислость и вино
Помогают вам давно.

Все тогда получили смешинки на горчичниках. Следствие было долгим, при-страстным с элементами испанской инквизиции, но до истины не докопались. Мне казалось, сейчас, когда пыль веков накрыла наши головы, интриганы расколются.
Приятные воспоминания, марочным вином молодости пьянили душу и сердце. Господи! Как это было давно и недавно. Неожиданно перед отъездом, суета на работе улеглась, и начальство снисходительно отпустили меня на три дня. Директор наивно попытался выяснить, как можно меня найти в этом “Маленьком Париже”? На что пришлось нагло заявить, - «Откуда я могу знать, куда занесут меня соблазны Южного Вавилона?» Билет, почти невесомый багаж, довольно приличный вагон, знакомая до-рога вселили в меня уверенность, гонка, в которую я встрял лет восемь назад, прерва-лась и я могу сибаритствовать на верхней полке купе, кутить в ресторане, или прогу-ливаться по перронам - минут пять.
Воспоминания цепко ухватили меня, я уже не различал где явь, где сон, а где просто фантазии молодых лет. Вспоминалось многое, но стук колёс настойчиво твер-дил Мона - Маха, Маха - Мона. Да, это были мировые девчонки. Одна быстрая с тём-ными волнистыми волосами, а более всего поражало, с голубыми глазами. Когда она вдевала бирюзовые серёжки (надо заметить, она их и не снимала), то глаза удваива-лись, утраивались - они как бы жили отдельно от неё, это был прикол, этакая раззер-каленая красавица. Вторая, её подруга - они были неразлучны. Ярко выраженная блондинка с лёгкими веснушками на классическом, я бы сказал, египетском носу, медлительная и грациозная. Смотрела всегда прямо, создавалось впечатление, какая-то тёмная туманность космоса затягивает и не отпускает меня, а я не имею сил сопро-тивляться. Она же, насладившись эффектом, вдруг улыбалась мягкой застенчивой улыбкой, и сразу пропадали неловкость и впечатление гипноза. Валентин, созерцая их как-то на пляже, они ему (и не только ему) очень нравились, процедил, заворожённый чайными телами, - «Обожженные Маха и Мона!»

к рассказу Неожиданный аукцион

Мы приступили к занятиям только в октябре, летний загар прошёл, но когда говорили об этой паре, то звучало Маха и Мона, иногда МахМоня. Сблизиться на уборке винограда не удалось. Они всегда были окружены толпой помощников, акти-вистов и прирождённых ловеласов. Но сами не выделяли никого, сохраняя со всеми ровные отношения. Свита их украшала, создавая ореол неприступности и оригиналь-ности. Мне нравилась Мона, Валентин и Шурик посмеивались надо мной, и даже предлагали себя в сводни, но я не соглашался, упрямо твердя им в ответ, - Судьба са-ма распорядиться! На самом деле, я страшно стеснялся, казалось, меня оборвут, об-смеют, ославят. В молодости трудно проигрывать и терпеть поражения и конфузы. Занятия начались, две этуали числились в другой группе. Видеть Мону мне удавалось только на лекциях. Вагон медленно качало, воспоминания роились в моей голове, прокручивая в одночасье года и десятилетия.
И всё-таки один шанс у меня был. Мы сидим на химии - красивая и эффектная доцент “Калевала” (прозвище она получила, потому что при перекличках повторяла речитативом “появись-покажись”, знатоки утверждали, это чухонский эпос) читает лекцию. Валентности, ионы, катионы живут по законам известным только преподава-телю. Должен отметить, на её лекциях всегда было много слушателей. Нашей троице - Валентину, Шурику и мне она нравилась, как женщина и как преподаватель. Её лек-ция, театр двух актёров – «Таблица Менделеева и кандидат наук Калевала», длилась уже минут десять.
Вдруг открывается дверь и входит Мона - без Махи. Невероятное событие! От-дельно, в стенах института, они не передвигались. Наш стол у самой двери, Калевала никогда опоздавших не пускала, если кто-то опаздывал, то на посещение не нарывал-ся. Все замерли! Калевала остановилась на середине формулы, – «Чем обязаны бес-покойству, объяснитесь пожалуйста?" Мона невозмутимо молвила, - «Так сложились обстоятельства». Преподаватель медлила с приговором. Она обвела взглядом всю ау-диторию, мест не было. И с издёвкой и гордостью произнесла, - «Я уважаю ваши об-стоятельства, извольте присесть». Наш стол был особенный, его называли “на троих”, чаще всего так и было, но в тот день Шурик не пришел. Я сидел у стены, попросил Валю подвинуться, но он встал и громко сказал. – «У нас есть место!» Калевала с гневным интересом повернулась в нашу сторону, - «Если молодые люди так любезны, милости просим сударыня». Старомодный язык, ирония, некоторое сожаление об от-ступлении, звучали в её голосе, но я уже ничего не слышал.
Мона села между нами. Тонкий, пьянящий аромат этой девушки, шуршание лёгкого платья, лишили меня слуха, голоса, духа и соображения. Пришёл в себя от шёпота, это была музыка моих снов, но исполненная её губами. Мелодия звучала классично, словно Элегия Масне, даже в бесшумном варианте. Долго не мог понять, что от меня хотят, пока Валентин не “прокричал”, - «Будем играть в стихи!» Я упи-рался, - не умею, у меня рифмофобия, но они научили: первую строку пишет она, да-лее Валентин, потом я - поехали... . В это время классная дама подняла меня и сосед-ку. И начала отчитывать, скандально укоряя Мону, она отвлекает молодых людей от Химии, которая святая святых и основа всех наук. Мона пыталась оправдываться, но раздался беззвучный крик, - «Молчать!» ...
Солнечные лучи разрисовали потолок вагона, радужьем фантастических кра-сок, радио вещало, наш поезд прибывает в столицу Кубани - Краснодар. Я проснулся, лёгкое сожаление; молодость ушла вместе со сном, шевелилось в глубине сознанья. Пора было готовиться к высадке.
Город встретил меня приветливо, сентябрьское утро пахнуло на меня прохлад-ной свежестью. Коридором обступили таксисты, ехать никуда не хотелось, они мгно-венно это поняли и отстали. Привокзальная площадь пестрела и кричала, предлагая пищу, лёгкую закуску и выпивку, ничем не отличаясь от других вокзалов. Конфигура-ция окружающего пространства за прошедшие годы не изменилась, вызывая внутрен-нее сожаление об “утерянном рае” Я улыбнулся этой “старческой ностальгии”, краси-вые башенные часы показывали 10, “стрелку забили” на14.
Я чувствовал, как погружаюсь в состояние сладкого юношеского покоя, когда экзамены сданы, впереди каникулы. Я пошёл той же дорогой, что и много лет назад, когда приехал сдавать документы в КПИ. Город явно выигрывал перед тем, который рисовали воспоминания. Обновление чувствовалось во всём, но не раздражало навяз-чивостью и нахальством. Краснодар был всё тем же, приспособленным для пешехо-дов городом, когда с одной стороны улицы видно выражение лица человека идущего по другой. Этим он мне и запомнился уютный, зелёный, родной.
Сероватое здание альма-матер, утопало в зелени, центральная улица, разделён-ная сквером, напоминала аккуратно ухоженный лес. Время летело ненавязчиво мед-ленно, но вскоре появились первые однокашники, приветствия, впечатления, седина, полнота, фотографии детей и даже внуков. Мои достижения в семейной жизни и об-ществе оценены на «хорошо», но на душе заскребли “кошки”. Семейная жизнь завер-шилась, дети повзрослели, с женой расстались по обоюдному согласованию сторон. Появилась Маха, такая же живая, заводная и привлекательная, Валентин как старый полковой жеребец полностью отключил её от других, она не противилась и загорце-вала, как на параде. Нам было, что вспомнить. Выяснилась вековая тайна горчични-ков, это проделки Махи и Валентина, (это они разослали всем поздравления в честь 1го апреля) но он молчал столько лет - настоящий товарищ.
Моны не было, спросить об этом у кого-либо не хватало духу. Не хотелось те-рять надежду, вдруг скажут - «Не придёт». Желание встречи перехватывало дыхание тоской и тревогой, струйка надежды пересыхала. Она появилась уже в кафе, успела на аукцион, торги были в разгаре - продавали мой горчичник. Покупатель уже потирал руки. Мона его мгновенно перекупила за приличную сумму, лукаво посмотрела на меня, достала желтоватый листок бумаги, и объявила - "А сейчас продаётся неопубли-кованный рукописный подлинник стихотворения Б. Пастернака, записанный нами почти при жизни, со слов писателя и его почитателей, на лекции по химии". Она на-чала читать:
- Мело весь месяц в феврале,
Это было то самое стихотворение, которое мы писали много лет назад. Эту строку написала она, далее Валентин, он знал поэзию.
- И то и дело,
Пришла моя очередь: -Свеклу копали на дворе.
Мона: -Свеча горела.
Валентин: -На свечку дуло из угла,
Я: -Водки хотелось,
Мона: -Вздымал, как ангел два крыла,
В этот момент Валентин занятно засуетился, и она подсунула листочек мне.
Я: -Нам не терпелось
Мона: -И падали два башмачка,
Валентин удивительно быстро: -Со стуком на пол
Я завершил: -Мы обошлись без ночника...
Уселись на пол.
Всё в моей памяти вспыхнуло вновь. Мона смеялась задорно, весело, взахлёб, на протяжении всей лекции, мне казалось без причины. Хотя вру, мне мнилось, что её поразили мои ямбы и октавы. Так всё это началось и очень быстро закончилось. На другой день Валентин со словами, эх ты дрёма, на почитай и сунул мне, почти самиз-датовскую книжицу Пастернака. Я спокойно читал её, но только до стихотворения “Зимняя ночь”. Слёзы унижения и обиды задушили меня. Вальку хлебом не корми, дай только порисоваться, ну почему он не сказал, что это Пастернак. Моё невежество казалось мне трагедией, не знать такого писателя. В то время он был у всех на устах. С Валентином мы не разговаривали целый семестр. Он сам подошёл ко мне с извине-ниями. Мона (я избегал её) перед распределением, скоропостижно вышла замуж, за одногруппника Т. и уехала по распределению далеко на восток…
Я осмотрелся, Т. не было, - «3 тысячи три, кричала Мона и призывно смотрела на меня.
- «5 тысяч! выкрикнул я истошно. – «Продано!» задорно подхватила она. - «Сумасшедший миллионер», прохрипел Шурик. - «Я объявляю торги недействительными - они сговорились, ты, что новый русский?» Валентин был почти серьёзен. - «Новый адыгейский», молвил я вызывающе.
Мона-Ира отдала мне листок, мы почему- то обнялись и расцеловались. Всем вдруг стало интересно на нас смотреть. Аукционист объявил следующий лот. Мгно-венно, все кинулись за возможным «антиквариатом». Мы танцевали вновь и вновь, и мне казалось, судьба даёт мне ещё один шанс. Расспрашивать не хотелось ни о чём.

В. Михайлов.

* * *

Не прибытием самолёта...

Стрелка спидометра приближалась к сотне. Старое такси истошно ревело, набирая курьерскую скорость. Дрожащими руками я развернул билет, крупными буквами зазвучало: «Домодедово»
- Что ты несёшь? заорал водитель, какое Домодедово? Ты сватал на «Внуково»… Пауза длилась недолго. - Вот козёл! выпалил водитель. – Если Каширское шоссе проскочим, там сейчас ремонт, может ты и подсядешь на свой самолёт. Таксист раскусил ситуацию мгновенно. Я замер, вжался в кресло и замолчал, от меня уже ничего не зависело!
Мелькали дома, деревья, пешеходы, сигналили машины, но всё это творилось, как бы в другом измерении, и меня не касалось. В голове: успею, успею, не могу не успеть. Апрель подходил к концу, погода в Москве - просто мерзкая, плюс 2-3 по Цельсию, с примесью снега и дождя, которые периодически то исчезали, то появлялись на лобовом стекле. Водило знал своё дело, и честно отрабатывал останки моих командировочных, которые я ему набросал. Мы мчались меньше часа. Когда я влетел в зал ожидания, объявили: закончилась посадка на Краснодар. Бурный финиш - стойка, накопитель, автобус, салон, кресло и полная расслабуха. Всё это было одним непрерывным событием, которое определялось моим нервным состоянием. Не курить, пристегнуть привязные ремни, стало совсем легко, будто я сам вот-вот испытаю полёт. Аппарат загудел, задрожал и медленно поехал на место старта.
Командировка, которая началась туманным утром в начале апреля, по всем признакам подходила к концу. Далёкое утро, которое вряд ли выпадет из памяти, выдалось туманным и явно не лётным, но я не звонил в аэропорт, хотелось выйти из дома и окунуться в состояние путешествия. Посадку откладывали то на час, то на два, и к полудню стало казаться, ожидание никогда не кончится. Солнца практически не было видно: то серая, то белая мгла оседала на землю.
В «Лайнере», так называлось кафе, мест было предостаточно, я очень удивился, когда за мой столик, присели двое. Поднял голову и увидел Виталика, моего старого приятеля, по конторе, который выдумывал, проектировал и изготовлял запорные устройства для газовых промыслов севера. Он улыбался, говорил быстро и невнятно, как мог только он, в минуты волнения и величайшего напряжения: - Это судьба, что я тебя встретил. Как оказалось, у него завал, подвал и испанские сапоги, в которых он вынужден ходить, несмотря на «невыносимую боль». Ему выпала честь проводить Алису Васильевну, а тут туман, у него куча обязательств перед жёнами, детьми и детьми этих детей.
- Ты должен её развлечь, повеселить, посадить в самолёт, пожелать счастливого пути, а если ей захочется, то и поцеловать. Он выпалил всё это на одном дыхании и упёрся в меня своими громадными серыми глазами, не давая мне возможности ответить отрицательно. Но я собрал все свои силы и перевёл взгляд на протеже.
Красивая женщина, на вид не моложе тридцати лет, с тёмными волосами, чёлкой взбитой небрежно, как по необходимости, и голубовато зеленоватыми глазами, смотрела на меня с насмешливым, испытывающим любопытством. Что-то во мне дрогнуло. Этот Виталик вечно носился с курьёзными, фантастическими проектами и парадоксальными предложениями, но этот выпад вдруг не захотелось отбивать. Я почувствовал, мне нравится это предложение. Время пошло, я продолжал рассматривать гостью, входя в роль экскурсовода. Виталий подобрел, видя, что я подаюсь. Начал плести благодарности, которые, несомненно, посыплются на мою голову, я от них буду в восторге, если уцелею. Брови дугой обрамляли глаза. Если и выщипаны, то в меру, подумал я. Ресницы настоящие, туши совсем немного, а вид пушистый. Губы розовые, верхняя, как бы слегка прикушена, может, в детстве разбила, но это тоже завлекало, а не отталкивало. Нос слегка вздёрнут, подбородок овальный, лоб высокий, несмотря на чёлку, обозначен явно.
- Ты, сказал, Алиса Николаевна?
- Васильевна, можно просто Алиса, - голос был грудным и приятным, не спутаешь.
- Тогда я Валентин, если вы уже смирились с приговором, и не страшитесь моего общества.
- А что мне остаётся делать? Виталий Александрович так вас расхвалил, прежде чем мы упали на ваш стол, отказаться просто нет сил.
Александрович? Не притворяется, видать, правда Александрович. Уровень открытости и готовность вести беседу без жеманства и напускного кокетства мне польстили, а раз так тогда сразу в воду.
- Получается, я есть предложение, от которого невозможно отказаться? – бросил я.
- Я не мафиози, - запротестовал Виталий, - нашли крёстного отца. Я смотрел ей в глаза и понимал, Виталий давно должен быть далеко-далеко. Мне трудно было оторваться, но я перевёл взгляд на его переносицу, он всё понял. Пожалуй, первый раз он вовремя вякнул: - Меня уже нет.
- А как Алиса оказались в нашем городе? Я сделал небольшую паузу.
- А можно - Ася и на ты? Пошёл я в наступление.
– Замётано, в Ямбурге меня кличут Люся, Лиса, Аля, но вот Ася, - это ноу-хау.
- Тургенев, моё увлечение, продолжил я давление.
- Но там несчастливый конец, заметила она.
- А ты согласна только на счастье? Она ответила, но на мой первый вопрос.
- Прилетела в командировку в КБ с кучей замечаний по эксплуатации запорных устройств, которые проработали зиму на наших промыслах.
- А что, в Ямбурге уже жарко? съехидничал я.
– Да что ты, наверняка, за 20 мороза, но Арктика уже позади, поэтому и хотим успеть подлататься к следующей стуже. В кафе зажгли свет. Туман загустел не на шутку, её лицо в сумерках воспринималось смуглым, но при освещении оказалось в мелких веснушках. Они стекали по щекам и исчезали на уровне подбородка, а далее шла белая, в меру тонкая, стройная шея.
– А дальше, интересно, веснушки есть? поймал себя на мысли, о её теле.
– Тебе не интересно, так зачем спрашивал?
- Очень интересно, пытался я протестовать.
– Сдала все замечания, пришлось много говорить и доказывать, ничего кроме правды в расчёт не принималось.
– Наверняка, главный конструктор и инженер достали тебя вопросами: - А соблюдали вы условия эксплуатации?
- А как мы их можем соблюсти, когда стужей управляем не мы? А вы этих изобретателей тоже знаете?
– Да нет, просто я работал в этом КБ, порядки знаю.
– Тогда зачем я тебе эту скукоту рассказываю. Захрипел динамик, - Не прибытием самолётов регистрация откладывалась на четыре часа, далее шёл перечень рейсов. Такого ещё не было, больше двух часов они не решались задерживать, видать, и правда, дело дрянь.
- А давай махнём в город. Спорим, ты наш город не видела. Вернее, я покажу тебе мой город, как он во мне живёт.
– Ты даже не спрашиваешь, когда у меня вылет...
- А что спрашивать, когда нас на четыре часа уже приговорили. Она утвердительно и задорно кивнула головой. Настроение стало явно подниматься. Ася легко встала и как-то, слегка подскакивая то ли пошла, то ли побежала впереди меня к выходу. Под меховым пальто угадывалась, или мне это только казалось, классическая женская фигура, известной мраморной особы без рук. Ноги скрывали тёмные брюки, но то, что они стройны, скрыть было невозможно, во всяком случае, от меня. Сердце забилось, интересно, она балерина или гимнастка? Скорее художественная. Захотелось быть щедрым и благородным. Тачка попалась новая, и минут через тридцать мы были в центре. Филармония показалась ей интересной. Пономаренко она знала, это облегчало задачу экскурсовода. Дом книги, сквер, часовня Александра Невского, голова Рахманинова.
- А что ты о нём знаешь? - спросила она внезапно.
- Уехал в Америку от большевиков, жил там, как музыкант и композитор. Написал или наиграл «Колокола», тоска по России.
- Сочинил, про музыку говорят, сочинил. В её глазах я уловил интерес или насмешку?
- Ты права, я не музыкант, в музыкальную школу меня не приняли. «Колокола» он сочинил в 13 году. При чём здесь тоска и эмиграция? Это всё большевики придумали.
- А если подробнее, откуда такие познания? Спросила Ася заинтересованно. Очень хотелось быть значимым, но устоял.
- Друг мой Шурик на практике в Абрау-Дюрсо читал книгу о Рахманинове, из серии ЖЗЛ и много цитировал. А однажды, мы одногрупнице, как хохму, на день рождения подарили решето пластмассовое, как раз эти самые «Колокола», сидели, слушали, я делал вид, что понимаю.
- А что, неужели скучища?
- Не помню, давно это было, а врать почему-то не хочется. Она неожиданно весело рассмеялась.
- Как романтично! Абрау-Дюрсо, там, что шампанское делают?
- Да, оно вначале на склонах солнца набирается, а потом в бутылках играет.
Оказались, напротив музея Коваленко, его голова гордо смотрела в нашу сторону. Но то, что здесь и Репин, меня поразило, никогда его не замечал. Прямо площадь искусств. Напротив Александр Сергеевич.
Придержал её пальто и передал в гардероб. Ася шагнула к зеркалу. Тёмный костюм облегал стройный силуэт, как и предполагал, мой самый любимый женский «формат». Маленькие ладошки, тоненькие пальчики, талия серьёзно обозначена, грудь, если она есть, и говорить нечего, она просто есть. Ноги стройные, добротные туфли всё гармонично и эстетично. Волна желания прошла по телу и перешла в вежливость и восторг. Ты одевалась в «Манго». Она глянула на меня пристально. Ты интересуешься женской модой собственного города. Хотелось пролепетать: да, это моё хобби.
- Моя сестра недавно купила такой же костюм именно в «Манго», но на тебе он сидит лучше.
- А сестра на тебя не обидится.
- Ты же меня не сдашь. Странным было, что рисоваться совсем не хотелось. Оказалось, в галерее Коваленко выставка. Картины Святослава Рериха для меня стали открытием, для неё видать тоже. Рерих - младший для меня просто не существовал, я его не видел. В помещениях было прохладно и бесшумно, посетителей не было. Ася притихла, мне стало казаться, живопись для неё вообще в новинку. Но она вдруг сказала: - В иллюстрациях любая картина проигрывает. Я вдруг ощерился: - «Кроме Шилова, он как раз в иллюстрациях много лучше».

к рассказу Не прибытием самолёта

- А кто это?
- Да есть у нас в России современный «Рубенс».
- За что ты его так?
- Да, видел его картины в Москве, в подлиннике, конфетные коробки показались произведением искусства.
- А ты злой, однако?
- Нет, это просто моё мнение. Захотелось засыпать её именами, симпатиями, критическими замечаниями, названиями, музеями, но я сдержался.
– Портрет жены бесподобен, вдруг обронила Ася. Вздрогнул, я думал именно так, слово в слово.
- Мне вообще неизвестна его живопись, через силу вымолвил я. Признаваться в невежестве не хотелось.
- Отец его во мне живёт.
– Как это живёт?
- Живут во мне его Гималаи, его гонец и его мысли, и даже жена его Елена Ивановна. Я улыбнулся. Ася заметила.
- А что, она была забавной, эта Елена Ивановна.
- Да нет, скорей я был бестолковым.
- Ой, расскажи, нечасто слышишь признание в бестолковости.
- Слушай, познакомился я лет пять назад с так называемыми «рериховцами», но сам-то ещё не представлял, кто это такие. И подкатился тут юбилей Елены Ивановны, она оказалась автором духовного труда «Агни Йога», который продвинутые личности цитировали ежедневно. Мы сидели и говорили о её жизни. Жили Рерихи в Гималаях, а потом устроились в Индии. Всё было подчинено строгому распорядку, заведённому самим Николаем Константиновичем. О его жене все отзывались тепло, мне показалось, жалели, за аскетичность мужа. Я не выдержал и сказал. - Бедная Елена Ивановна, как она всё это терпит. Наступила пауза. Игорь сказал - Так она умерла давно.
– Да! Как ей повезло, среагировал я. Все рассмеялись.
- А сейчас, где они. Кто Рерихи?
- Нет рериховцы? – Да в городе. Кто чем занимается. Но все продвигаются и растут в духовном плане, по спирали совершенства.
- А твоё увлечение историей живописи, это тоже продвижение.
- Да в некотором роде. Откуда она узнала о моих увлечениях? Мелькнуло в голове, но мне не дали задуматься.
- А кто из художников ещё в тебе живёт.
- Ван Гог и Врубель они как два брата существуют в тектоническом образе собственной живописи. И жили почти одновременно. Правда, один во Франции, другой в России, но проникли в суть вещей независимо друг от друга. То, что они сделали, это фантастика по новизне и духовному наполнению. Я задумался: - Может, потому и помутнели разумом, хотя кто его знает, что в разуме норма, а что шиза?
- Ты действительно так думаешь?
- Да нет, вот сейчас влетело в голову и всё. Мы подошли к редким изделиям Врубеля, гордость нашего музея, я был взволнован. Она молчала, и я продолжил: - Гоген, Кокошка, Шагал, Дега, Ренуар, Роден и Микельанжело.
- Но это же скульпторы?
- Ну и что, а Майоль тоже скульптор, но есть ли женщины лучше, чем у него. В её глазах мелькнул огонёк интереса.
- А откуда вдруг такие познания, и про каждого можешь рассказать?
- Ну, подробно вряд ли, неожиданно заскромничал я, но несколько слов про любого, которым интересовался смогу.
- Ты учился истории искусств?
- Нет, всё это амбиции и желание нравиться таким особам, как ты.
- Так ты меня охмуряешь, или кадришь?
- Ну, если по правде, так оно и есть.
- А изначально, как это было? - спросила она так, будто и не было моего ответа.
- Приехал в Краснодар учиться, поступил «Политех» и сразу же окунулся в студенческую жизнь.
– Флирты с девушками ты называешь студенческой жизнью? Настала моя очередь не отвечать на колкость.
- Часто в компаниях слышал незнакомые слова: импрессионисты, пост импрессионисты, сюрреалисты, фависты. Я в этом разбирался, как медведь в телефоне. Пошёл в Пушкинскую библиотеку. Вон она, напротив, и Сашок возле неё под фонарями, уютненько, по-домашнему устроился. Проштудировал Ревалда, нашлось это редкое издание в нашем знаменитом хранилище древностей, и оказался всем интересен и неотразим. Но ненадолго.
- Ты здорово сказал «по-домашнему». Меня поразила её способность уходить от острых тем.
– Да город наш для людей сделан.
– Как это для людей?
- А ты перейди на другую сторону улицы. Она перебежала, в компанию Александра Сергеевича. Завораживая меня своей странной походкой. Здесь это было уже больше похоже на бег, и от этого смотрелась неожиданно трогательно и самобытно.
- Ты видишь меня, видишь выражение моего лица, слышишь мой голос, это я и считаю для людей. А представь себе, магистраль - шесть полос туда и обратно, мы бы и не узнали друг друга на разных сторонах. Я поспешил на её сторону.
– Теперь я тебя узнаю даже через Садовое кольцо, мне показалось, это сказала она. Внутри что–то дрогнуло и отозвалось приятной пустотой. Но когда я подошел, она стояла и внимательно смотрела на Александра Сергеевича.
- Чеховщина какая-то, - подумал я. Говорить и спрашивать ничего не хотелось, что-то хрупкое образовалось между нами и начинало наливаться радостью, покоем и наслаждением бытия. Сели на скамейку Шурик стоял над нами, скрестив руки молодой, здоровый и бронзовый, - Не распилили ещё, подумал я, осталось что-то святое в нашем городе.
- А куда мы теперь пойдём? Я позвонил в порт, вылет опять отложили, нас это не удивило, туман стоял густой, библиотеки видно не было.
– Пойдём на набережную.
– Давай, я вашу речку видела с самолёта, извилистая.
- Как ты можешь небрежно отзываться о нашей реке.
- А чем она такая недотрога?
- Благодаря ей, мы Маленький Парижа! Ася засмеялась, - Так через центр Кубань не течёт.
- Но когда спускаешься с набережной Сены прямо к реке, и долго-долго смотришь на воду в районе моста Александра, то начинает казаться, из Краснодара не уезжал, в испуге поднимаешь глаза. Ан нет, всё-таки Париж!
- А ты был в Париже?
– Три дня.
– А что больше всего запомнилось в Париже?
- Пробуждение! Мы приехали в Париж поздно ночью, блудили автобусом на Монмартре часа три, пока нашли гостиницу и разместились. Улеглись около четырёх утра. Проснулся по обыкновению рано, шторы задвинуты, сумерки. Лежу, надо полагать в Париже, но не верю. Встал перед окном, в тревожном ожидании отдёрнул шторы, так и есть не сон, за окном Париж утренний. Очень трогательно, в Париже Первого мая разрешено продавать ландыши, вот так запросто, кто хочет тот и продаёт.
– Я тебе завидую, ты видел этот город, сказала Ася.
– А я тебе.
- А мне почему?
– Он у тебя впереди, ответил я.
– Тогда я сама себе завидую, чтобы там быстрее оказаться. А как улеталось и вечного города?
- Легко. Был рад заплёванному «Шереметьево». Мы прошли несколько кварталов, и вышли на набережную, прямо к подвесному мосту.
- Ходят слухи, это «Поцелуев мост».
- У вас здесь Питер начинается? Спросила она.
– Нет, у нас здесь Калифорния кончается. Банальное подражание, когда своего нет, то можно стибрить у других. Арбат, Маленький Париж, Поцелуев мост…
- Здесь, ближе, Золотые ворота?
- Ваш мост похож на Рижский, но тот значительно больше, - заметила она.
- Ты была в Риге?
- В школе часто ездили по всяким тур поездам.
Мы поднимались по лестнице, я шёл чуть позади, вдруг Ася оступилась, руки почувствовали приятную тяжесть, пахнуло дорогими духами, их трудно перепутать. Прядь волос ветром скользнула по щеке, наши губы встретились. Она отпрянула мгновенно.
- Так мост и правда волшебный, но только в том случае, если ты больше не будешь приставать, засмеялась она задорно. Поведение было не обычным. Это нарочно или случайно? - пронеслось в голове. Случайность это непознанная закономерность пронеслось по мозгам.
- А почему ты не по моде подстрижена, ляпнул я, чтобы не впасть в холодное натянутое молчание.
- Да с детства запарилась заплетать косы, родители уходили рано на работу, я просыпала и впопыхах, плела на голове, что придётся.
- А ты на лысо обрейся, паричок по утру на маковку набросишь и вперёд.
- Это мысль, хотя «Полиция нравов» были первыми. Ей пошла бы современная стрижка, подумал я.
- Так ты знаток и причёсок? Она что мысли читает?
- Ну, по ящику дикторов иногда показывают.
- Так мне под диктора закосить?
- Я всегда думал, женщина диктор по ТВ, самая передовая модница, особенно в причёске. Мы стояли возле парапета и молчали, Кубань порой появлялась в тумане и слегка ворчала, обозначая свой беспокойный нрав. Я смотрел на Асю, странная и неожиданная нежность вдруг пробила душу, откуда она здесь, для чего вошла в мою жизнь? Такая красивая, независимая, самостоятельная, недоступная и простая одновременно. Я про неё ничегошеньки не знаю, но так не хочется расставаться. Ася вдруг пристально посмотрела мне в глаза, я не отвёл взора. Сегодня разлетимся, - пронеслось в голове, - а жаль. Стало необыкновенно грустно и пакостно.
- А почему мы такие тоскливые, разрешение на взлёт не получено, - проговорила Ася бодренько. Я улыбнулся, было такое впечатление, я знаю её много лет, во всех моих предыдущих жизнях она была, а раз так, то из этой она просто так не уйдёт. Колобок?
- Айда обедать предложил я.
– Сытый мужчина добр и великодушен, говорит моя мама.
– Она у тебя мудрый человек. В «Апреле» были свободные кабинки. От спиртного Ася отказалась, мне это понравилось, самому тоже не хотелось напиваться в дорогу.
- Да, я к вину и сигаретам равнодушна, считаю, естественное веселье значительно лучше, нежели при помощи веществ изменяющих сознание.
- Прямо наркомания какая-то. Но она эту тему не поддержала. Вела себя чинно, ела аккуратно и бесшумно, несмотря на уединение, повода к телесному сближению не подавала. Мне всё в ней нравилось, хотя моё существо рвалось к решительным действиям. Но я говорил себе: - ешь Валя, ешь, не вздумай приставать к девушке. Без жеманства разрешила расплатиться за обед. Знает себе цену и никакого кокетства. Не притворяется, не напрашивается на комплимент, в меру открытая - редкое поведение. Прошлись по Красной, разлука приближалась, она просто въедалась в наши отношения и разговоры.
Через час были в порту, время приближалось к девяти вечера. Объявили посадку. Как всегда при расставании, мне хотелось, чтобы всё быстрее кончилось, и одновременно не кончалось никогда. Она исчезала в проходе накопителя, отпечатываясь в моей голове своей необыкновенной походкой. Я понял, что не знаю и вообще не узнаю, как её найти. Самого главного так и не спросил. Но Ася вдруг оглянулась и крикнула, - Буду здесь 25-го, и помахала рукой.
Всё кончилось. Часа через четыре, я был во «Внуково», далее экспресс, аэровокзал регистрация билета на обратный рейс и предупреждение кассира будьте на аэровокзале за три часа до вылета. Что она буровит, всегда было за два часа до вылета, а сейчас за три, - подумал я, и совсем не придал этому значения.
Работы было много, доказательства, защита, фонды, материалы и прочие заботы. А также магазины, встречи, разговоры, рекламные трюки. Впечатление от встречи с Асей притупилось, она погрузилось в глубину сознания, можно сказать ничего не было. Не могу сказать, я забыл про несколько часов проведённых вместе, нет, всё это во мне ещё жило. Ненавязчиво всплывали то улыбка, то реплика, а то и просто эпизод встречи. Пёрышко вдруг опустилось ей на голову.
- Ой, приятное известие, вскликнула она.
- Так скоро посадка.
- А это приятно? - спросила она, как мне показалось с грустным укором. Поздно вечером 24го при сборах, вспомнился вскрик, - Буду здесь 25. Но какого месяца? Да, конечно же этого, а завтра, как раз 25е, ну что ж прилетим, увидим, - спокойно подумал я.
Так он и начался этот день 25 апреля спокойно и плавно, все вещи собраны, документы проверены, подарки куплены. Вышел из гостиницы, спустился в метро и далее спокойно вошёл в здание аэровокзала. Только услышав от диспетчера, Ваш, (то-есть мой) экспресс уехал час назад, для меня и началась эта бешенная гонка со временем в пространстве этого громадного города, который мгновенно стал чужим и джунглеватым.
Вспомнился О Генри, «Младенцы в джунглях», там провинциалы хотели покорить Нью-Йорк, но их там обули, поимели и оставили без гроша. Я то, самонадеянно предположил, уже схватил судьбу за талию, но урок пургенистый. Слава Богу, денег хватило, да таксист попался понятливый, дотащил меня во время. Самолёт гудел ровно, я то дремал, то размышлял, то мечтал. Настроение из безысходного, которое было два часа назад, повернуло в надежду - всё образуется. Проявилась даже дерзость, так и должно быть, мы встретимся обязательно, потому что ещё тогда, в «Апреле» я уже понимал, встреча наша не случайна и не может такого быть, чтобы мы не встретились с Асей опять.
Время приближалось к полудню, а вдруг она прилетит раньше, мы разминёмся. Если позже, я готов был ждать, хоть до Второго пришествия, но вот вариант раннего прилёта её самой, мне и голову не приходил. Объявили, наш самолёт через 15 мин приземлится в аэропорту, не выходить до полной остановки двигателей, температура 23градуса тепла, малооблачно. Какое там малооблачно, облаков вообще нет. Я выскочил на лётное поле и понял, родней города вообще не существует. Голубое небо, а в апреле, оно ещё не выгорело от летней жары, солнце не жарило, а ласкало, на здании аэровокзала крупными буквами КРАСНОДАР, в горле появился комок. Да, после слякотной, промозглой и чужеродной Москвы, (воздух родины нам сладок и приятен) стоял и просто вдыхал эту весну и естественно надежду.
На моё счастье самолёт из «Ямбурга» прилетал около семи вечера, было время помечтать и даже привести себя в порядок. Цветы, мне хотелось хватить огромный букет гладиолусов или гербер, но я остановился на простых наших фиалках. Они мне как-то приглянулись, скорее всего, потому что сезон на них уже давно прошел. Но видать для меня их привезли с каких-то ледников, а может в любимом городе, пока меня не было, тоже стояла временная мерзлота. Она появилась из автобуса, и первое что я увидел это причёска, она сделала причёску, это наполнило меня надеждой. Она подошла, - Я думала «Апреля» больше не будет, - первые её слова я прочитал по губам, или они звучали у меня в голове?
- Не обманывай, причёску сделала, и не думала? Она засмеялась и ничего не ответила.
Засвистели моторы, громкоговоритель заквохтал на немецком, затем на английском. Я очнулся, шея затекла, левая рука занемела. Рейс задержали всего-то на два часа. Я в Цюрихе. Башня аэропорта с надписью видна отчётливо и явно. Пора на посадку. Всё это приснилось на удобном швейцарском кресле? Прошлое оно всегда со мной, вперемешку с настоящим и будущим. – А что в настоящем? - Жгучее желание очутиться дома! Через три часа, я в городе моей молодости, счастья, любви и всей сознательной жизни. Для Аси это сюрприз, командировка закончилась на три дня раньше!

В. Михайлов.

* * *