| скачать в формате Word | лирика | материалы по алкоголизму |
Миронов Валерий Михайлович

графика Евгении Ильиной www.javax.ru

Опьянение трезвостью!
(Как стать алкоголиком?)

повесть

страница 1


Оглавление:

1. Предисловие
2. Детство и юность
3. История Дарьи
4. Медицинское училище
5. Первая любовь
6. Карина и Константин
7. Житейская история
8. Рассказы Андрея и Александра
9. GAUDEAMUS IGITUR
10. Я Михаил Анонимный Алкоголик
11. Алкоголик и инопланетяне
12. Группа Анонимных Алкоголиков «Сиссития»
13. Лёша Алкаш из Таганрога
14. Базельские встречи
15. Двенадцать лет спустя
16. Татьяна
17. Эдик и Калестина
18. Эхо из прошлого

Предисловие

Когда моей трезвости перевалило за 10 лет, появилось желание описать собственные впечатления и переживания от прикосновения и погружения в трезвое состояние. Мне казалось стоит только начать и всё само собой выльется на бумагу, но реальность оказалась значительно сложнее. Одно дело пребывать в маниловских мечтах и предполагать, как это будет и совсем другое действовать.

Программа 12 шагов называется Программой действий. Я начал писать первые главы, но процесс не складывался. Со временем я понял повесть для меня это работа над Четвёртым, Восьмым и Девятым шагами и одновременно это есть мой Десятый шаг, потому что без анализа и проработки, в первую очередь моих собственных чувств и впечатлений, ничего у меня не получиться. Я постарался выбирать события и развивающиеся при этом отношения, которые больше всего потрясали мою душу и запали в моё сердце. Первый вариант повести писался с использованием конкретно существующих имён, событий и названий, но раздумывая над этим я понял, «Анонимность» это духовное состояние, которым надо дорожить и пользоваться всегда, особенно если это касается других людей.

Двенадцатая традиция неожиданно ворвалась в моё сознание и заставила по новому, более бережно и осторожно проанализировать собственную жизнь, за которую мне не стыдно. Жизнь других людей я не вправе оценивать, выдумывать и описывать так как несу ответственность за последствия, которые могут принести мои незрелые, скоропалительные высказывания. Так что пишу совершенно сознательно и ответственно:

Все имена в этой повести изменены, и если кто-то найдёт совпадения, или неточности прошу меня не винить. Я так вижу и так чувствую, если кто-то не согласен с удовольствием прочту, что напишет этот человек.

С уважением ко всем кто читает, или хочет прочитать это произведение!

к оглавлению

Детство и юность

Я смотрел в оцепенении от удивления на персиковое тело, - оно светилось матовым желтовато-розовым светом, от восходящего солнца, которое влетало в окно лучами, разбегающимися по коричневатым от кипячения простыням. Понемногу внимание включилось, и сквозь туман в голове я стал медленно воспринимать женское тело, как плоть, и как живую женщину. Волосы волнистые, густые, светлые, аккуратно увязанные на голове, создавали впечатление короны и божественного, золотистого нимба. Глаза слегка раскосые, скорее серые, чтобы ни сказать голубые, под ярко выведенными природой бровями смотрели в упор, с некоторым смущением и вызовом одновременно. Губы тонкие и ярко-розовые выдавали своим напряжением тревогу и ожидание. Нос прямой и тонкий, слегка с горбинкой, подрагивал крыльями ноздрей. Всё в пациентке было напряжено неизведанностью и страхом. Грудь молочно-белая с крупными, величиной с чёрную смородину, сосками, заворожила мой взгляд откровенной, животной красотой. Два маленьких красненьких пятнышка, на шее, как укусы комара, подтверждали – передо мной живая женщина.

Ни одна картина Возрождения не отваживалась показывать природные недостатки (родинки, прыщики, бородавки). На картинах, всё божественно и строго, а в жизни необычные отметины волновали, завораживали и столбили. Всё моё юношеское, мужское естество напряжённо билось внутри меня, стонало и дрожало одновременно. Взгляд оторвался от живых мраморного цвета прелестей, и стало очевидно, фея была загорелой. Необыкновенный чайного цвета загар, очерчивал трусики и лифчик. Они были нарисованы на естественном поле прекрасного женского тела, которое лежало перед глазами, и слепило своей откровенностью и недоступностью. Светлые кучерявые волоски, в треугольнике перед плотно сжатыми ногами, скрывали и приковывали внимание: что же там объявится, если вдруг ноги раздвинутся? В голове то мутнело, то прояснялось. Тёмные, стройные ноги, вырастали из светлого пространства, нижней части живота, и производили впечатление неизмеримо длинных и прекрасных. Руки плотно сжатые в кулачки лежали вдоль тела. Девушка напоминала стрелу, которая уже вставлена в лук, и готова улететь куда угодно, лишь бы прекратилась эта пытка.

Черный тампон ворвался в поле зрения, вместе с резким запахом, и я услышал.

- Дезинфицируем место разреза йодом. Это говорила хирург, полноватая женщина лет сорока, с пронзительным взглядом и быстрыми руками Я поднял голову, возле меня стояли ещё несколько человек, все они, как и я, были студентами медицинского училища. Волей расписания мы попали на свою первую ознакомительную операцию по удалению аппендицита у девушки лет 16-ти. Лица всех практикантов были закрыты масками, но глаза юношей горели мужским любопытством и желанием так, что казалось, мгновение – и они сожгут лазером вожделения не только тело больной, но и всё что его окружает. Глаза девушек ничего не выражали, они откровенно скучали, но их было немного – две или три пары. Основной наплыв девчонок был на акушерское отделение.

Я, четырнадцатилетний мальчишка, уже ощущающий в себе зов женской плоти, волею судьбы попавший в медицинское училище на фельдшерское отделение, еле стоял, млел, краснел, желал, взлетал, и всё это было одновременно. Появилась простыня неприятного, почти жёлтого от кипячения по автоклавам цвета, и все прелести исчезли, осталось только поле операции в разрезе простыни.

- Местное обезболивание, - тот же волевой женский голос продолжал руководство и обучение.

Ассистент хирурга, стал делать уколы новокаина, шприцы уже наполненные лекарством, подавала ему в руки операционная сестра. Шприцы рядком лежали на высоком столе, рядом с хирургическим столом. Медицинская сестра была хозяйкой всего операционного инструментария, её столик, это святая святых во время операции, только она в нём разбиралась и никого к нему не допускала.

- Скальпель! - операция началась.

Явно видимый мне ужас обозначился во взоре красавицы, она ждала боль, но её не последовало. Обезболивание, хотя и местное, сделало своё дело, - кровь ярко разлилась из-под скальпеля, мне стало не по себе, что-то похожее на тошноту подкатило к горлу. Я пытался погрузиться в операционный процесс, который состоял из определённых действий хирурга, его ассистента, операционной сестры и еще двух-трёх человек, которые мгновенно включались в операцию по взгляду или жесту оперирующего. Стояла тишина, которая, прерывалась стуком инструмента, комментариями и объяснениями хирурга, но я ничего этого не слышал. Пережитое волнение не уходило из меня. Юное, красивое и прекрасное, женское тело разрезали на моих глазах. Рана зияла своей красной пропастью, она заполняла всё видимое пространство, сероватые кишки, как завершение раны, шевелились в глубине. - Обратите внимание на толстый кишечник …

«О чём это кто-то говорит», - подумал я.

То, что операция производиться во спасение, выветрилось из моей головы. Передо мной был стол, на котором свершалась что-то очень похожее на казнь. Фантастическая акция палача, который существует, как привидение: в белом халате, в марлевой маске со сверкающим скальпелем. Врач требует от всех окружающих внимания и полного погружения в процесс. Так кровь, йод и женская плоть вошли в мою жизнь. Сознание периодически отключалось от процесса операции, и какие-то отрывочные бессознательные видения всплывали перед глазами, помогая пережить это потрясение.

Первый класс, первые дни… Я встаю, собираю портфель и иду к двери. Учительница, серьёзная женщина, Наталья Алексеевна, такая же молодая и красивая, как моя мама, спрашивает, - Валентин, а куда ты направился?

- Как куда? Домой.

- А кто тебя отпускал?

- А мне не надо, чтобы меня отпускали, надоело. Скучно, - продолжил я.

- Ах, тебе скучно? Тогда я расскажу вам сказку, - учительница пытается меня увлечь.

- Ну, это совсем другое дело, - промычал я.

Эти палочки и крючки на доске и в тетрадях, мне быстро надоедали. Мы дописываем последнюю строчку в тетрадках, разлинованных на большие наклонные квадратики, и погружаемся в мир сказки. Сорок пять минут урока - это непосильное испытание для меня непоседы и сорванца.

- Молодой человек, дышите глубже, вам плохо, - говорит хирург, скорее всего мне.

Я делаю несколько глубоких вдохов, сознание включается. В красном пятне разреза обнаружился аппендикс. Нам предлагается рассмотреть его, можно подумать, ничего подобного нам больше уже не видать. Операция идёт своим размеренным порядком, что-то пережимают, удаляют, промокают. То и дело слышится: «Зажим, скальпель, тампон…» Сознание меркнет

Отец красит кровать, чистит её от ржавчины, обрабатывает керосином. Во времена моего детства это был главный растворитель и очиститель. Я хватаю банку и делаю из неё несколько глотков. Захлёбываюсь, задыхаюсь, трепыхаюсь, кашляю и ору так, что за три километра слышно. Прилетает «Скорая помощь», оказалось, ничего страшного нет, даже промывания не делали, но мой друг сосед, тоже лет шести, с завистью спрашивает, - Это за тобой большая машина с красным крестом приезжала?

- Да, за мной, они меня проверяли, могу ли я участвовать в боевых учениях нашей части, разведчиком!

Наши отцы у всех детей городка были военными.

- Ну и что, приняли? - любопытство разрывает его.

- Конечно, завтра с отцом идём в баню, оттуда на вокзал и на поезд!

Восхищённый, полный зависти, взгляд был наградой, продолжение последовало незамедлительно. Часть действительно уезжала на очередные учения, отец дневал и ночевал на вокзале: грузил, возил, размещал, сортировал. Накануне отъезда мы с ним пошли в баню. Настроение в шесть лет отличное, состояние души любознательное, всегда готовое к приключениям. После бани, как водится пиво с прицепом отцу, и крем-соду для меня. Прицеп - это 150 граммов водки и бутерброд. После этого отец решил заглянуть на вокзал и убедиться, всё ли готово к отправлению.

Вокзал встретил меня необыкновенной романтикой, наполненной запахом гудрона, карболки, горящего угля и ещё чего-то таинственного и неуловимого. В моём детстве на привокзальные пути и в здание вокзала без пропусков не пускали. К проездному билету выдавали дополнительно посадочный талон, а для провожающих - талон провожающего, так что пошататься по вокзалу и помечтать о дальних городах, мы в детстве себе позволить не могли. Перрон, шипит паровозами, рычит тепловозами, толпится пассажирами, суета и суматоха. Это особый мир, ворота для странствий и путешествий. До сих пор, попадая на вокзал, сердце у меня ёкает детской болезнью романтики. Железнодорожная обстановка меня опьянила и привела в неуправляемое, возбуждённое состояние.

Солдаты отцовского подразделения, хорошо меня знали и подняли к себе в теплушку. Я забрался на самые верхние нары, и высунулся в окно. Сейчас таких теплушек на железных дорогах уже не осталось. В них была одна особенность: когда дверь полностью открывалась, то закрывала окно, похожее на амбразуру, которая была прорезана под крышей, с каждой стороны вагона. Кому-то из солдат стало жарковато, дверь поехала на раздвижение, а моя голова в это время торчала в окне, как редиска. Старшина Петя, так я его называл, проходил внизу по перрону. Этот человек запал мне в душу на всю жизнь. Почти двухметрового роста, всегда чисто выбритый, стрелки на его галифе плавно переходили на гимнастёрку. Сапоги всегда блестели, казалось в них можно смотреться и причёсываться. Старшина, такое звание в нашей российской армии, наверняка есть и сейчас, но есть ли такие люди? Не знаю. Именно старшина Петя, долгое время казался мне спасителем всего человечества.

Он прыгнул и в каком-то не человеческом усилии толкнул мою голову, словно мяч внутрь вагона. Рука его была поломана наехавшей дверью, я отлетел далеко внутрь теплушки, поцарапался о гвоздь, который торчал, на моём пути, ушибся, но уцелел. Потом из разговоров понял, если бы не старшина Петя, то моя цыплячья шея была бы просто перерублена дверью. Шрам от падения нанесённый тем самым неопознанным гвоздём, до сих пор пересекает мою голову, под волосами не видно, поэтому особого неудобства я не испытываю.

Моё дыхание прерывается, операционная сестра поднесла к моему носу тампон с нашатырём, вздрагиваю всем телом. На вопрос, - Вам плохо?

Отвечаю, - Почему мне плохо, кто сказал? Всё в порядке! - О чём вы только думаете, где вы летаете? Это же операция, а не игра в домино.

Оглядываюсь, убеждаюсь упрёк не только мне, а всей группе практикантов. Успокаиваюсь, стараюсь не упустить подробностей, но всё происходит, в каком-то тумане, создаётся впечатление нереальности моего присутствия в этом месте. Опять улетаю в прошлое.

Отец мастерит новогоднюю гирлянду. Самое раннее впечатление детства – ёлка. Я под ёлкой зайчиком скакал, но перед этим лампочка от фонарика оказалась у меня во рту, и я её раскусил. Что тут началось!!! Отец, бледный и испуганный, тащил меня на себе в медсанбат километра полтора. К новому году всё успешно завершилось, первый раз в угол меня поставили именно из-за раскушенной лампочки, но я и сейчас недоумеваю, за что. Всё обошлось, стекла вытащили, цоколь вывернули, так зачем в угол то ставить, радоваться надо было, что не засветился изнутри. Но родители думали не так. Кто знает, может быть, они были правы?

Ёлка была пушистая, устойчиво стояла на большом кресте, который мы с отцом смастерили вместе, во всяком случае, я присутствовал. Мама украсила это зелёное, душистое дерево игрушками, которые продавались в магазинах и теми что были сделаны её руками из картона и серебристого станиоля. Великолепие первой новогодней ёлки осталось сказочным видением на всю жизнь, которое возвращается вновь и вновь перед каждым Новым годом. Мне смастерили заячью маску и колпак с длинными ушами из облезшего, кроличьего малахая, который нашёлся в старом сундуке. Для меня это оказалось верхом наслаждения, которое продолжалось до 14-го января, когда меня уговорили вынести ёлку на улицу. Объяснили: «Новый год превратился в обычный, но будут другие праздники интересные и красивые!»

Так закончилась моя первая ёлка. Каждое утро, этих двух новогодних недель, начиналось парадом всей живности, которая была в доме моей бабушки. Кот Марсик, собака Мальчик, два козлёнка от козы Розы и я заяц-попрыгаец водили хоровод возле ёлки. Порой этот балаган бабуле надоедал, и она выгоняла весь хоровод дышать свежим воздухом во двор. Притворно злилась при этом и ворчала, - Где моя двухвостка, вот я вас сейчас отстегаю. Быстро на улицу!

Что такое двухвостка, я так и не узнал, но вылетал на улицу быстрее Мальчика и зарывался в снег. Сугробы во дворе были глубокие, мы с дедом систематически прокапывали дорожки после снегопада, откидывая снег от дома, делая широкий проход к воротам. Козлята оставались дома, потешно прыгая боком и бекая время от времени, жалуясь на свою судьбу. Они не могли резвиться по твёрдому, снежному насту.

Операция закончена, швы наложены, простыня снята, и мы помогаем преложить пациентку на каталку. Прохладное и одновременно тёплое женское тело тает в потных от волнения руках, - не берусь вспомнить, что это было, нога или спина больной. Во всяком случае, аккуратная ранка внизу на правой стороне живота притягивала мой взгляд и заставляла быть особенно осторожным. От прооперированного, молодого, свежего женского тела шла радиация радостного возбуждения, всё закончилось благополучно. Все счастливы!

Снимаем халаты, маски, бахилы. Пора идти в процедурный кабинет, а там - уколы, клизмы, банки, в палатах горчичники. Ещё четыре часа медицинской жизни.

Кровать Рахманова, на ней роженица, ноги раздвинуты и высоко подняты на рогачах. Акушерка с медсестрой делают все, чтобы ребёнок вышел, родился. Крик матери порой разрывает пространство, все одновременно хлопочут и ждут.

- Тужься, тужься, - повторяет акушерка.

Роженица изгибается, как может, всем телом закидывая голову назад. Видно, все её силы направлены на то чтобы ребёнок двинулся наружу, но она снова срывается в крик. Вдруг все присмирели, - входит, вернее, влетает сухонький человек, очень хочется сказать старичок, но это слово не передаёт его возраста и состояния. Это совсем не наш добродушный Николай Николаевич Рябов любимец рожающих женщин всего города, нет, это волшебник.

- Ну что же ты, душа моя, не подумала, когда зачинала ребёнка, как будет трудно тебе рожать. Может, и не стала бы тогда этим прекрасным делом заниматься, оттолкнула бы от себя этого самца ненасытного, - говорит врач.

Женщина уже не кричит, а мычит что-то то ли одобрительно, то ли отрицательно. Рука врача ложиться на живот, и он говорит, - На три тужься, как можно сильнее, как в запоре и в затворе, и всё у нас получится.

Руки мои стали влажными, по лбу течёт пот. Женщины как таковой нет, есть божественный процесс, процесс возникновения новой жизни. Волнение необыкновенное, передать его невозможно. Прошло уже много лет, но когда мысли мои обращаются к рождению человека, всегда вспоминаю первые увиденные мною роды, это - чудо. Самое необыкновенное чудо - это не сопливая романтика. В романтическом ключе этого не опишешь, вот она плоть - вся передо мною и оттуда щемится головка, вернее, что-то тёмное волосатое. Крик, кровь, остатки не смытого клизмой кала, моча отходят от натуги. Крик неимоверной силы похожий на визг, что-то несут в сторону, опрокидывают вниз головой, шлёпают по живому и - крик намного выше и тоньше по регистру, чем женский появляется из ничего. Как это из ничего, думаю я, из ребёнка!

- Вот он, - кричит Николай Николаевич, - Человек родился! Хочешь, покажу, - спрашивает он у еле живой матери, – Конечно, хочешь, вот он какой, богатырь, точно на пять кило.

- Все у него на пять кило, - шепчет, кто-то за спиной. Оказалось, все, кто свободен, пытаются заглянуть в родильное отделение, когда роды принимает Николай Николаевич. Он берёт младенца и подносит к лицу еле живой матери.

- Тебе нравится?

Она молчит и вымученно улыбается.

- А мне нравится, бесподобный малыш, - говорит Ник Никыч, так его порой зовут за глаза.

- Ну, я уже здесь без надобности, всё остальное сделаете и без меня.

Уходит тихо совершенно не так, как влетел. Такое впечатление - человек очень устал, руки висят вдоль туловища, а походка глубоко уставшего, стареющего человека. Напряжение сползает, по спине и сливается на пол. Акушерка делает свое дело, обтирает, обмывает, зашивает. Всё закончилось, и все началось одновременно. Я смотрю на красноватое существо, со сморщенным, почти шарпеевским личиком и не могу разобраться, что во мне преобладает: восхищение, или разочарование от увиденного и пережитого. Существо уносят, оно с перерывами попискивает, скорее всего, от неудобства, вспоминая, как было уютно и тепло в утробе мамочки.

к оглавлению

История Дарьи

Странное видение вдруг пронеслось в моей голове. На синем стуле сидит молодая женщина, сегодня она должна рассказать собственную биографию. Мне 60 лет, я консультант в реабилитационном центре для наркоманов и алкоголиков. Внимательно смотрю на девушку, глаза серые, брови тонкие, аккуратно выщипанные, всё подкрашено и выделено со вкусом. Она четвёртый день в центре, а женское кокетство уже проснулось, разорвало наркотический туман, и в полной мере заиграло в крови. Грудь высокая, на тонкой майке выпукло обозначились соски, они подпирают своей твёрдостью тонкую ткань, а я не могу оторвать взгляда от этой подробности. Она улавливает мой интерес, вздрагивает всем телом, руки ухоженные, пальцы тонкие и длинные, нервно подрагивают от волнения, держат в руках тонкую, слегка потрёпанную тетрадку. Юбка короткая, ноги оголены высоко, бёдра роскошно расплылись по стулу, но не создают впечатления избыточной полноты. Всё в форме, всё дышит, всё пульсирует и привлекает мою мужскую сущность. Я в заинтересованном ожидании. Подсознательное ощущение тревоги охватывает меня, не хочется принимать факт - молодость оказалась в зависимости от веществ изменяющих сознание. Она заговорила спокойно, слегка заикаясь, но не от волнения, заикание было ей присуще.

Родилась я в благополучной семья, мать работала на почте, а бабушка, когда я родилась уже была на пенсии, и сколько я её помню, пилила меня электропилой своих нравоучений и принципов. Постоянно я была под контролем. Лет с восьми меня уже запирали, если вдруг бабушки не было дома. Мать постоянно названивала по трубе, когда я была вне школы. Мне приходилось отчитываться, где я нахожусь, какую улицу перехожу и с кем передвигаюсь. Если вдруг меня не оказывалось дома, когда мать внезапно налетала со своими проверками, то начинался ор в телефон, который был слышен на квартал. Мои попытки освобождаться через окно прекратились, как только на окна поставили железные решётки. Сигареты я попробовала лет в 8-9 точного возраста и дня не помню. С первого раза полноценная затяжка не задалась, я закашлялась, и получила от подруг кучу насмешек и наставлений, которые пригодились впоследствии. Постепенно покуривая не в затяжку, приучила себя вдыхать дым без кашля и без отвращения. Аромат табака мне нравился, он отключал моё тревожное внимание, погружал в приятное помутнение рассудка. Я регулярно вдыхала синеватый дым, со временем рвотный рефлекс и кашель перекрылись удовольствием. Мои подруги и пацаны были на два-три года старше, давно курили, а мне очень хотелось быть на них похожей и беспрепятственно расправляться с сигаретами. Мать моя курила, так что пример наслаждения сигаретой всегда был передо мной. Мне в голову не приходило, что это вредно. То, что это запретно, мать напоминала каждый день, стращая и одаривая подзатыльниками. Сколько я себя помню, в нашем доме ни одного дня не проходило без скандалов, упрёков и даже побоев.

Я слушал рассеянно, не вникая в суть повествования, потому что собственные видения начали роиться в сознании. Мне было 8 лет, после окончания первого класса. Лето уже началось, ребят на улице было немного, кто-то свалил в лагерь, кто к бабушке в деревню, а я маялся в окрестностях своего двора. Бабушка была за забором, дед на работе, родители в другом городе. Развлечений ранним летом было немного. Путь на Волгу в очередной раз прикрыли, и мы с моим другом Стасиком не знали, куда себя деть. Однажды, Стас пригласил меня в сарай на собственном дворе. Мы вошли туда тихо со всеми шпионскими предосторожностями. Его предки на работе, и мы можем покрутить заднее колесо от разбитого велосипеда, поиграть с дымарём от пчёл, или завести патефон. В сарае он показал мне папиросу Беломор Канал, которую стибрил утром у отца, когда тот умывался и предложил выкурить это сокровище. Отец у меня не курил. Дед с бабулей предпочитали нюхать табак, после понюшки несколько раз подряд чихали. Иногда давали вдохнуть и мне, но щекотка в носу, слёзы от чихания и сотрясение слабого тела мне не нравились, я не увлёкся этим удовольствием. Отказаться от первого курения сил не хватило, да и не было у меня ярко выраженного запрета на это действие.

Единственное, что мне запрещали, это зажигать спички, но это не мешало мне доставать большое количество, наполненных спичками коробков из сундука, в котором бабуля хранила припасы на чёрный день, и строить из этих коробков замки и поезда. Сами по себе спички не представляли интереса, но этикетки на них, рассказывали о достижениях нашей страны, которая строила социализм. Филуменисты, люди коллекционирующие этикетки со спичечных коробков, это увлечение меня увлекло, так как на чёрный день бабушка приханырила сотню коробков, а то и больше. В стране добывали уголь, руду, выплавляли сталь, летали на Северный полюс, завоёвывали космос, всё это отражалось на маленьких картинах, которые врезались в память при строительстве сложных прямоугольных конструкций из маленьких деревянных коробков. Позже были и другие увлечения по собирательству: марки, монеты, картинки от конвертов, но спички это увлекательная игра из самого раннего детства.

Тайная затяжка состоялась, я закашлялся, дыхание перехватило. Я схватился за горло и пытался выкашлять комок или спазм, который полностью перегородил дыхательные пути. Из глаз полились слёзы. Стасик обозвал меня слабаком, умело затянулся и свободно выдохнул дым, повторил это несколько раз, пуская струйки ртом и носом, показывая всем своим видом, как ему приятно вдыхать этот ароматный, но едкий для меня туман. Вдруг он побледнел, голова у него закружилась, и он в замешательстве присел на землю. От испуга за товарища я перестал кашлять и вопросительно кинулся к нему. Он попросил воды. Я сбегал в чулан и принёс большой ковш прохладной воды. Стас с жадностью выпил литра полтора, я присел напротив, с любопытством и сочувствием смотрел на друга. Неожиданно Стас подскочил, его глаза наполнились ужасом, икающий звук передёрнул всё его тело, и поток только что выпитой воды обрушился на меня. Стасика вырвало. Я перепугался, выбежал со двора и помчался к себе домой, в надежде пронестись по двору как можно быстрее, чтобы бабуля не заметила моей мокрой одежды.

Для меня всё обошлось, как нельзя лучше, железная крыша чердака нагрелась как кипяток, рубашка высохла, а штаны промокли не сильно. Через час я вылез из своего схрона весь потный, но без следов неожиданного душа. Стас чувствовал себя плохо, до самого вечера его мутило и тошнило, я сходил навестить его, но он был вялый и унылый. Вечером к моему деду пришёл отец Стасика. Я сидел на печке и слышал как он жаловался на меня моему деду. Из его слов выходило, я угостил Стаса папиросами, и тот сейчас очень плохо себя чувствует. Я весь напрягся, клевета и неправда поразили меня настолько, что я вцепился зубами в одеяло, чтобы не закричать, - Это неправда! Но мой дед оказался настоящим коммунистом.

Он твёрдо сказал, - Мой внук не курил сегодня ничего, потому что я с ним разговаривал. Я и моя старуха не курящие, ошибки быть не может. Вы постарайтесь поговорить с вашим сыном, может быть, он расскажет другую историю, откуда у него папиросы, и кто действительно был инициатором этой бедокурни.

Отец Стаса был полный, высокий человеком лет тридцати, мой дед поднялся и вдруг стал намного выше его. Его аккуратно подстриженная седая борода выдалась вперёд, плечи расправились и стали значительно шире, чем у этого молодого папаши. Ладони округлились в красные кулаки величиной с приличную дыню. Евгений Петрович, так звали отца Стаса, засмущался, словно почувствовал себя виноватым как школьник перед учителем. Мой дед смолоду был известным и уважаемым в городе человеком. Видать поэтому Евгений Петрович смекнул, сынок рассказал ему что-то не так. Я торжествовал на печи, вгрызаясь зубами в ватное одеяло, чтобы не закричать от радости.

После ухода Евгения Петровича, дед приказал мне слезать с печи и строго заявил, - Расскажи всю правду внучёк!

Мне ничего не оставалось делать, как расколоться, что затяжка была, но я закашлялся и далее отказался от курения. Дед сурово пожурил меня и строго настрого запретил курить, ставя в пример себя и моего отца.

– Не стоит заниматься тем, чего не делают твой родной отец и дед, - он серьёзно посмотрел мне в глаза и проникновенно добавил, – Учись выбирать товарищей, настоящий друг никогда не сдаст, не предаст и не обворует.

На этом инцидент был исчерпан. Я не очень-то задумался тогда над его словами, но в процессе жизни, периодически вспоминал это его напутствие, частенько оно уберегало меня от поспешных братаний, как с мужчинами, так и с барышнями.

На другой день Стаса на улице не было. Его сосед Юрка Буров под вечер рассказал, - Стас орал, как недорезанный поросёнок, видать отец его порол!

Это оказалось правдой. Стас появился в нашей уличной компании дня через три с губами раздутыми, как от малярии. Когда мы остались одни. Он вдруг сказал, - Ты ябеда, сдал меня моему отцу, он меня колотил, до сих пор рубцы на жопе. Он спустил штаны, две белые булки синели несколькими синими поперечными полосами.

– Чем это он тебя? - спросил я испуганно.

– Электрическими проводами, всё из-за тебя. Он мне язык припалил горящей папиросой, - жалостливо продолжал гнусеть Стас.

– А что говорил? - спросил я рассеянно.

– Что, что? Сраный я мужик, раз из-за какой-то папиросы обманул родного отца и свалил вину на своего лучшего товарища.

– Так это же правда, - сказал я тихо.

– Мне от этой правды плакать до сих пор хочется, слабо было меня выручить, - начал он на меня заедаться.

– Тогда бы меня мой дед отметелил, - сказал я уверенно.

– Откуда ты знаешь, может и не отлупцевал, и всё было шито-крыто.

– Ты ржавое корыто, - сказал я уверенно, - И играть с тобой я больше не буду!

– Ну и не надо, меня Вовка Тюрин покурить зовёт, а тебе слабо, маменькин сынок, - закончил он уверенно, отвернулся и пошёл. Мне было непонятно, как Стас мог идти снова курить, когда раны от предыдущего наказания ещё не заросли. Я понял что отключился.

* * *

– Меня зовут Дарья, можно Дуся, в настоящее время я наркоманка и алкоголичка, мне шестнадцать лет, - произнесла пациентка.

По правилам процедур реабилитационного центра человек, рассказывающий собственную биографию, периодически отвечает на вопросы слушающих, если они возникают, и систематически повторяет собственное имя и зависимость, которая привела его в реабилитационный центр. То же самое он делает в случаях, когда отвечает на вопрос, или продолжает повествование. Я очнулся от оцепенения. Дуся продолжала собственную историю погружения во мрак.

– Чем старше я становилась, тем серьёзнее меня контролировали. В 11-12 лет я уже курила ежедневно, мои друзья в это время баловались пивком и винищем, я тоже стала прикладываться к этим напиткам. Пришлось овладеть искусством заедать и глушить запахи употребления, пока количество выкуренного и выпитого было небольшим, это удавалось легко, но однажды я не сумела вовремя остановиться, и практически приползла домой на бровях, после вина, пива и сигарет. Разборки были серьёзными. Крики на меня уже не доставали, я к ним привыкла. Ремень, который периодически взвивался надо мной, уже не пугал. Мать заставила съесть десять сигарет и поочерёдно запивать каждую глотком вина, чтобы вызвать во мне отвращение к алкоголю и курению. На пятой сигарете я взбунтовалась, ударила маманю кулаком в лицо и выбежала на улицу. Друзья успокоили меня, пожалели, тогда в первый раз я покурила шмаль (марихуану). Все огорчения ушли, мне стало легко и приятно в иллюзорном мире наркотической эйфории.

Домой вернулась в полночь. Первый раз нарушила все границы материнского, комендантского часа, не отвечая на звонки. Мне было тогда тринадцать лет. Мать накинулась на меня с кулаками и пощёчинами, но получила отпор, которого не ожидала. В ответ, она схватила нож и резанула меня по руке, кровь охладила её возбуждение. Вызвали скорую, которая остановила кровотечение и оказала первую помощь. Врач подозрительно смотрел то на меня, то на мать, видать не поверил нашим сбивчивым рассказам о том, как я опёрлась рукой на нож, который лежал на кухонном столе. От меня прилично несло табаком и вином, чтобы можно было спокойно слушать оправдания. Но всё закончилось без участкового. После этого случая мать на некоторое время прекратила свои сольные выступления, но серьёзно предупредила меня, если побег повториться, то разыскивать меня будет милиция. Но я уже почувствовала свою силу и опьянение от свободы.

Учиться мне не хотелось, единственное, что меня привлекало это общение со своими друзьями, которые были старше меня. Короче для меня главными стали: тусьня, курение, пиво и шмаль. Комендантские часы, когда я должна быть дома 19, 20, 21-00, меня не устраивали. Сидеть дома и смотреть голимые сериалы, мне было отвратительно. Постоянные звонки матери, которая требовала отчёта, где я нахожусь, выводили меня из себя. В школу я стала ходить от случая к случаю. Нашу школу в конторе по работе с несовершеннолетними называли колонией недоразвитых преступников. В школе я проучилась семь с половиной лет, больше не выдержала.

Сбежала из дома в другой город, где прибилась к группе девиц, которые работали на трассе - оказывали сексуальные услуги проезжающим. Появились деньги, одновременно с этим проблемы, с плечёвками, и с их покровителями. Алкоголь и шмаль стали лёгкими забавами, и не приносили торча, которого хотелось. Мне в некотором роде повезло, на трассе я познакомилась с парой, которая уже имела опыт совместной работы без сутенёров. Они жили в гражданском браке. Она обслуживала и обхаживала водителей, или залётных мужиков, а он обеспечивал её безопасность, варил ширку и по возможности оберегал от яростных клиентов и ментов. Они познакомили меня с молодым человеком, который давно сидел на игле, но был со мной очень добр и нежен. Все женщины, которые занимались древней профессией говорили, через некоторое время я обязательно уколюсь, так как невозможно это делать, не отключаясь от действительности. Вначале мне всё было в новинку и не приносило особых неприятностей. После знакомства с Лунтиком, так я звала моего любимого, через неделю он уколол меня ширкой. Удовольствие, которое я испытала от этого было ни с чем не сравнимым. После первого торча, вся моя жизнь была направлена только на то, чтобы добыть семечку, сварить ширку и уколоться. Для этого необходимо было оставаться на трассе, обслуживать клиентов, воровать при случае все, что плохо лежит и скрываться от ментов.

Денег, которые платили клиенты, стало не хватать. Я плотно присела на систему, просыпалась в 11-12 часов дня, мне сразу необходимо было уколоться, потому что кумар уже надвигался, и необходимо было раскумариться. Как правило, мой Лунтик к этому времени уже добывал семечку, и мне оставалось только принять наркотик. Далее через каждые три часа необходимо было догоняться, чтобы процесс удовольствия плавно поддерживался в организме. За сутки необходимо было делать минимум шесть, а то и восемь инъекций. Но это только наркота, а надо было и деньги заколачивать. Засыпали, как правило, в три-четыре часа ночи, а в шесть-семь надо было добавлять дозу.

Я стала воровать конкретно. Мои клиенты стали замечать, у них пропадают вещи, как ценные так и не очень. Некоторые обращались в милицию. Менты принимали заявы, но одновременно сетовали, как долго и трудно идёт следствие на дорогах. На то, что ворую я, заявлений было много. Моими описаниями, приметами и привычками была наполнена толстенная папка моего следака. Ментам не выгодно, чтобы эти заявы плодились, поэтому вместо того чтобы искать воров и возвращать награбленное, они разводили и пугали потерпевших, что об их несчастьях и дорожных приключениях узнают семьи. Для тех, кого напугать не удавалось, судебные разбирательства тянули годами. Часть потерпевших, от воровских действий забирали свои заявления, а менты стращали меня, если я не прекращу свою бандитскую и сексуальную деятельность, они меня засадят в колонию. Если сильно напирали, то я спала с ними, и они на время отползали. Мне нет ещё восемнадцати лет, им ничего не остаётся делать, как со мной возиться и периодически отсылать к матери. Отношения с ней не улучшались, она разрешила мне курить в её присутствии, и пыталась меня лечить от наркотической и алкогольной зависимости, сначала в психушке, а потом в клинике Воробьёва, но мне это не помогало. Через некоторое время я срывалась и отправлялась на привычную работу. Мой любимый Лунтик ждал и привечал меня всегда. Слава моя как преступницы, наркоманки и алкоголички росла, моё пристрастие невозможно было скрывать, и определить меня на лечение практически уже никуда было нельзя.

Менты нас быстро вычисляли, и чтобы мы были сговорчивее, сажали на сексотовскую работу. Я должна была сдавать барыг, которые поставляли нам наркоту. Так мы с Лунтиком попали между вагонами, с одной стороны нас могли стереть наркобароны, а с другой опера на условный срок. Мне пришлось работать на ментов, для их успешного продвижения по службе. Они давали мне задания, я как могла выкручивалась, хотя выхода у меня не было, пока я не стянула по глупости пистолет Макарова у клиента. Менты быстро меня вычислили и заставили расколоться за ту же семечку, которую они конфисковали у Лунтика. С меня взяли подписку о невыезде, и в очередной раз сдали на руки матери. Каждый день следак звонил матери, угрожая, если я пропаду, то на меня объявят Всероссийский розыск, и я потяну приличный срок в колонии для несовершеннолетних.

Никакая школа меня больше недели не терпела, начинались беседы, педсоветы и прочая канитель, как с новорождённой. Но пришлось притихнуть, перспектива оказаться в колонии мне не нравилась. Иногда я вспоминала свой юношеский пример для подражания. За стеной в соседней квартире жила девочка на три года меня старше. Она хорошо училась, всегда была приветлива, ухожена и вежлива. Бабки со скамейки про неё говорили только хорошее. При виде меня они возбуждались, и на мою несчастную голову лилась волна помоев и претензий. Естественно, я в долгу не оставалась, лаяла на них насколько позволяли лёгкие. Больше всего меня поражал факт - за стеной всегда было тихо. Стены в нашем доме были не очень толстыми, и когда соседи выясняли отношения, было отчётливо слышно каждое матерное слово. Из квартиры, где жила Татьяна, никогда, никакого шума слышно не было. Я специально прислушивалась по вечерам, когда была дома, и даже прикладывала к стене кружку, чтобы усилить звук, но кроме ровного шума спокойного разговора мне ничего не было слышно. Временами казалось, я хочу жить, как она. Ходить в школу, учить уроки, тренироваться в секции батута, играть на домре. В пример мне её никто не ставил, мне не за что было относится к ней неприязненно, или злобно, но временами при мысли о ней меня охватывала ярость, мне хотелось её убить или покалечить, чтобы почувствовать, что она страдает как и я, или ещё страшнее. Иногда я её просто ненавидела. Она не знала о моём восхищённом и ненавистном отношении к себе. При встречах мы здоровались и равнодушно расходились, как соседи, которых свела судьба в одном подъезде и не более того.

Но однажды наши судьбы пересеклись. Как я уже говорила, следак сдал меня на руки матери, та привезла меня домой и закрыла. Бабка поедом меня ела, нагружая своими коммунистическими понятиями о морали, порядочности, честности и прочим, никому не нужным хламом, типа скромности и недоступности. Я огрызалась, как могла и с ужасом чувствовала приближение кумара. Вопрос о раскумаривании вообще не стоял, переступить эту старую каргу, я могла только мёртвую. Нахлобучивало уже прилично, меня кидало то в дрожь, то в холод. Сознание мутилось. Я легла и пыталась уснуть, но эта старая падла в очередной раз просунула своё рыло в дверь и начала меня пилить. На моём письменном столе лежал цветочный нож, которым я иногда затачивала карандаши, когда рисовала в редкие минуты покоя. Неимоверная тоска, и никчемность моего существования пронзила меня, я закричала на бабку так, что она мгновенно скрылась за дверью. Настроение стремительно улетучивалось, чувство одиночества охватило меня. Вдруг раздался звонок мобильника и мой следак сообщил, Лунтик в реанимации, мне необходимо прибыть в город, где я промышляла на допрос, матери он сообщит.

Я спросила, - А что с Лунтиком?

Он ехидно ответил, - Загибается твой милёнок, вколол себе растворитель. Совсем с катушек слетел. Врачи сказали безнадёжен, скоро освободится от всего…

Что-то во мне сломалось, или рухнуло, я застонала, от сильной боли в паху, видать дырки для ширки зашумели. Нет слов рассказать, что я испытала в тот момент. Но старая опять ввалилась в мою комнату, и перекрыла дверной проём. Я поняла, наступил момент, когда я её, или она меня. Схватила со стола нож и медленно пошла на неё. Большевики крепкие девчонки, старая крепость не дрогнула, ни один мускул, не задрожал на её сморщенном лице, я поняла, она меня не боится. Она меня не пустит к моему любимому. Поднять руку на родную бабку сил не хватило. Ножом полоснула себя по той же самой руке, которую мать мне рассекла совсем недавно. Кровь полилась рекой, а я потеряла сознание.

Когда очнулась возле меня сидела та самая Татьяна, мой идеал по жизни, рука была перетянута жгутом. Рана перевязана бинтом. Я хотела подняться, но она мне запретила двигаться.

- Сейчас приедет скорая, полежи немного, - сказала она участливо.

Я вновь провалилась в бессознанку. Через пять дней меня выписали из больницы. Там сказали, благодаря грамотным действиям скорой помощи всё обошлось. Но бабка рассказала, когда я себя резанула, она чуть с ума не съехала с испуга, и заорала благим матом, - Помогите люди добрые!

Через мгновение в квартиру влетела Татьяна, она училась в медицинском колледже и быстро всё сделала, так как надо. Говорят, была задета артерия, но я в диагнозы не вникала. Осталась жива, но особой радости от этого не испытываю. А скорая, только отвезла меня на зиповскую, да укол какой-то влила. Я осталась жива благодаря моему идеалу, которая жила за стеной. Лунтику отрезали руку, и он каким-то непостижимым образом выжил. Сейчас не колется, лежит в больнице под присмотром собственной матери. Я не знала, что у него мать имеется. Мне ничего не оставалось делать, как в очередной раз отказаться от употребления, поэтому приехала в этот центр на реабилитацию. Слышала, Двенадцать шагов помогают избавиться от зависимости.

Рассказ окончился. Печаль опустила меня в прострацию.

- Может быть моя первая затяжка могла окончится так же печально, как у неё, - подумалось мне, но я отогнал эту мысль. Передо мной сидело существо, которому я должен помочь при помощи методики Анонимных Алкоголиков, которая была разработана много лет назад. Наркомания это трагедия совершенно другого рода. Одно дело аппендицит, от которого никто не застрахован, но он практически всегда излечим, здесь налицо наркотическая и алкогольная зависимость, причём в глубокой форме и ранней юности, что мотивации для жизни без вещества практически нет. Дуся просто балдеет от наркоты.

- А что ты любишь делать, в свободное от наркотиков и работы на трассе время, - спросил я участливо.

- Рисовать люблю, лепить из пластилина, как с пятого по седьмой класс делала, - ответила она рассеянно.

- А что можешь делать профессионально, - раздался вдруг вопрос Раджи.

Она хохотнула нервным смешком и уверенно сказала, – Инъекции могу делать любой сложности, в любой обстановке, любыми иглами даже полностью затупленными. Одно время хотела в медицинский колледж поступать на медицинскую сестру. Да кто ж меня возьмёт с моим послужным списком, грядущей судимостью за воровство, наркотической и алкогольной страстью.

- А что больше всего нравится в жизни, - это спросила Ирина.

Дуся задумалась на минуту не более, - Если честно, без акварелей всяких, – она посмотрела на всех с надеждой и ожиданием.

- Реально честно, - буркнул Игорь.

- Ширка, раскумарка, тусьня, ягуарчик и свобода на трассе. Сексом заниматься люблю. Мужики меня хвалили, когда я их минетила, и в попку давала.

Наступило долгое, тревожное молчание. Я ощутил полнейшее бессилие. Наркотики сделали своё дело, мотивации в трезвую и чистую жизнь не было. Зацепиться совершенно не за что. Если наркоманами, токсикоманами становятся в возрасте 12-13 лет, то процесс деградации личности протекает стремительно. Вся отвратительность и трагичность жизни в употреблении воспринимается, как нормальный жизненный процесс с приключениями, погонями, и экстравагантными событиями. Но мне не хотелось опускать руки.

- А в детстве, что нравилось делать, – спросил я, прерывая паузу.

- Ничего, если ты имеешь в виду школу.

- Нет, школа совершенно не причём, когда не употребляла, чем заполняла свободное время, - я старался через воспоминания пробиться к её душе.

- Лепила из пластилина зверушек всяких, рисовала карандашом и акварелью, - ответила она равнодушно.

- А сейчас не хочешь этим заняться?

- Так я уже взрослая, - практически возмутилась Дуся.

- Живописи можно учиться в любом возрасте, - ответил я спокойно.

- Учиться я вообще ничему не хочу. Умею делать любые инъекции, внутривенно, подкожно, внутримышечно, - ирония вызова прозвучали в её голосе.

- Иди учиться на медсестру, - сказал я участливо.

- А кто меня возьмёт, я во всех наркологиях и ментовках на учёте, как постоянный наркоработник, - осклабилась Дарья.

- Через три года снимают с учёта, если выполняешь предписания по контролю мочи и крови, - заметил Женя.

- Прикинь три года париться, а потом ещё учиться! А жить когда? Да я грамотней любой цивильной твари раз в сто. Любой могу фору дать, знаю как вертеться в этой жизни, - возмутилась Дуся.

- На трассе тебя научили двойному проникновению, и думаешь, всё в жизни поняла, - буркнул Игорь

- Ты чё мелешь, фраер мелкий, - встала она решительно.

Я вмешался, - Дуся угомонись!

- А ты в поварихи пойди, жратва бесплатно, специальность востребована, сейчас хавку в любом чепке готовят, - проскрипел Аркадий

- А там что справка из наркологии не нужна, – встряла Ирина.

- Может не так строго, как в медицине, – предположил Евгений.

- А давайте я сегодня приготовлю вам всем обед, - загорелась Дуся.

- Не вам, а нам, ты тоже трескать будешь, не так ли, - сказал Николай назидательно.

- Естественно, - сказала она весело, - А то устроили допросняк, хуже ментов.

Все встали, каждый знал, что ему делать.

- Кто стырил мою зажигалку, - раздался истошный крик Дарьи.

- Кому нужны голимые зажигалки, ищи у себя в комнате, - зашипели на её несколько человек. Продолжая бурчать, она отправилась на второй этаж. Её долго не было, кое-кто уже начал беспокоиться, по поводу обещанного обеда. Дарья объявилась и нетвёрдым шагом отправилась на кухню. У меня возникла смутная тревога по поводу её поведения. Употребить она не могла, сегодня с утра провели проверку, никаких веществ обнаружено не было. Ирина тщательно просмотрела всё Дусины вещи, но смутное состояние тревоги не отпускало. Решил присматривать за ней внимательнее. Из кухни послышался шум кастрюль и сковородок, все успокоились. Время перед обедом, каждый вправе проводить по своему усмотрению. Николай читал книгу “Анонимные алкоголики”. Она написана основоположниками программы выздоровления от алкоголизма, описывает Двенадцать шагов в трезвую жизнь. Аркадий читал “Анонимные наркоманы”. Ирина начала копаться в саду, у неё там любимая цветочная грядка. Евгений начал конструировать нового “Мыслителя” при помощи пены, проволоки

и простой лампочки. Видать слава Родена не давала ему покоя.

Я пытался осмыслить всё, рассказанное Дусей, сегодня и в предыдущие дни. Вспомнилось, перед тем как я с ней встретился, мне звонила психолог из клиники Воробьёва и просила заняться Дусиным психологическим состоянием. От неё я услышал истории притеснения, которым подвергала Дусю её родная мать. Про сигареты, запихиваемые в рот и запиваемые вином, про рассечения артерий, пощёчины и другие действия, на которые решалась, родившая её женщина. После разговора с психологом я позвонил Дусе, и поговорил с ней по телефону, чтобы въехать чем она дышит. Узнал, она наркоманка со стажем и давно сидит на системе, от которой не хочет отказываться. Я понимал, это не мой профиль, я специалист по алкоголизму, но пообещал, что смогу с ней работать.

В разговоре, Дуся вдруг спросила, - А ты знаешь сколько мне лет?

Я автоматически отреагировал, - А возраст здесь причём?

Она засмеялась в ответ каким-то особенным, многообещающим смехом, и сказала с вызовом, - Мне недавно шестнадцать исполнилось. Связь на этом прервалась.

- Почему она объявила мне свой возраст? По привычке? Обозначила, что малолетка? Или предупредила меня об уголовной ответственности при общения с таким возрастом?

Я задумался, и решил позвонить наркоманам. Мишель внимательно меня выслушал. – Мы разберёмся с этой подругой, давно уже о ней слышали от Ирины, - ответил он серьёзно.

Всё восстановилось в памяти, я продолжил размышления. Повествования о несчастиях Дуси не вписывались в матрицу, которая выстраивалась в моей голове. Особенно остро мне не нравился рассказ об истязаниях, которые она терпела от матери и бабушки. Мать Дуси я видел пару раз на интенсиве. Это особое мероприятие, когда встречаются, зависимые от химических веществ индивиды, и созависимые - это родственники наркоманов и алкоголиков. Женщина была вымотана жизнью, работой, заботами о дочери и одиночеством. Если учесть что Дусе 16, а она у неё родилась от случайной связи в семнадцать, то ей не более 33-34лет. Выглядела она на все 50. Сидела спокойно, не вскакивала, не выкрикивала с места, не тянула на себя внимание. Дуся всё время её цепляла, указывала на ошибки в отношениях, учила, как мать должна себя вести. В семейной консультации я участия не принимал, но по реакциям Алексея и Романа понял, к обоюдному согласию мать и дочь не пришли. Дуся осталась в центре реабилитации, но не по собственному желанию, а по настоятельной просьбе матери. Спокойствия в моих размышлениях я не обрёл…

В это время раздался пригласительный вопль Дуси, - Идите жрать!

Все вокруг оживились и направились в столовую, которая была кухней и курительной комнатой одновременно.

– Кушать подано господа, - проговорила Дуся, - Сегодня у нас на обед говяжья отбивная с варёным картофелем.

На середине стола в чёрной закопченной сковороде лежали чёрные куски вещества, которые Дуся торжественно обозвала говяжьей отбивной.

- Надо постараться, чтобы из полноценного коровьего мяса изготовить говённую отбивную, которую невозможно наколоть на вилку, не то что есть, - сказал задумчиво Аркадий. Мы осторожно начали соскребать со сковороды просушенные и подгоревшие куски похожие на уголь.

– Что это, - спросил я Дарью спокойно.

– Это отбивная, - ответила она с вызовом.

– Отбивная от слова отбивать, а не сушить, - едко промолвил Николай.

– Я не знаю, что вам ещё сделать, все меня критикуют, - заверещала повариха.

– Ты сама это есть будешь? - спросила Ира.

- Я уже наелась картошки, - ответила Дуся простодушно.

- Была ты дурой в притоне, оказалось не притворялась, - едко выразилась Ирина.

- Ты сама вызвалась готовить, никто тебя не заставлял? - спросил я сурово.

- Не знаю, какого рожна вам надо? Как могла так и сготовила, - наехала она нахально.

У меня в газах потемнело.

- Ты ширку сама готовила? - гаркнул я, что было сил.

– Нет, Лунтик, - от её воинственности не осталось и следа.

- От его ширки тебе было хорошо? - продолжил я напор.

- Да, а что?

- Ты оставила всех голодными.

Ира осторожно поднялась, попыталась взять меня за руку, но не успела, я схватил сковородку за ручку и запустил ею в стену. Наступила полная тишина.

- Ты не проститутка, ты блядь подзаборная, и трахаться ты не умеешь, только сосать, и жопу подставлять под член, - продолжал я свой монолог.

- Никто не жаловался, - пропищала она.

- Молчи сучка, шоссейная, тебя просто жалели, как малолетку. Больше к плите не подходи, и вообще можешь валить отсюда, пока я тебе ноги не переломал, - я не закончил и начал приближаться к Дусе, бешенство душило меня. Она вскочила, Аркадий и Николай встали на моём пути.

- Оставь в покое эту ревущую бегемотку. Успокойся, - тряхнул меня Аркадий.

Я очнулся. Круги ярости ещё плавали перед глазами. Весь мой алкоголизм взбунтовался. Он привык, чтобы его ублажали и уважали. Семнадцать лет я учился быть ответственным, привык что окружающие люди тоже достаточно ответственные люди, они понимают, что надо делать, когда берут на себя выполнение задания. Четвёртый шаг, который гласит,- «Глубоко и бесстрашно оценили себя и свою жизнь с нравственной точки зрения» во мне явно дал сбой. Принимать человека больного наркоманией таким как он есть, я спокойно не мог. Ирина закрыла амбразуру, приготовила макароны по-флотски из остатков мяса. Мы поели, и настроение вернулось в наши ряды.

Вечером Ирина нашла в женской комнате тщательно запрятанные запчасти от десятка зажигалок. Она принесла их нам и вопросительно посмотрела на всех. Мы сидели и не знали, что думать. Когда ревущий бегемот в очередной раз начала шумно обвинять в пропаже зажигалки. Аркадий вдруг поднялся, подошёл к ней.

- Молчи падла подзаборная, не будешь ты больше дышать запальным газом, я тебе это обещаю!

Она хотела возмутиться, но вдруг её качнуло, и она упала, потеряв сознание. Ирина и Евгений кинулись к ней. Аркадий принёс нашатырь.

– Простое отравление пропаном, я это, как врач говорю, сейчас отойдёт, - сказал он спокойно. Ему все поверили, Аркадий по профессии стоматолог.

Мне стало муторно и отвратительно, полное бессилие перед Дусиной наркотической зависимостью прострелило меня. Я поднялся и отошёл от группы пациентов в сад. Вскоре услышал очередную Дусину истерику, которая опять, как заезженная пластинка поперхнулась на слове, – Где моя зажигалка?

- Про зажигалку ни слова, ты сама их высосала падла недоношенная, - это был голос Аркадия. Встревать и успокаивать никого не хотелось.

- Вот бы исчезнуть отсюда и не видеть никого, - шевельнулось в голове.

Но жизнь в реабилитационном центре держится на дисциплине и расписании. Терапевтическая группа сменилась вечерним собранием, жизнь продолжалась, отбой всё равно наступил, я успокоился окончательно. Ночь прошла спокойно.

Наутро Дуся поднялась необычно рано. Начала мыть посуду и демонстративно бегала мимо меня, потряхивая своими грудными железами. Зарядку я уже сделал, и по привычке записывал впечатления прошедшего дня. Анализировал поведение выздоравливающих пациентов, отмечал особенности в поведения каждого. Дуся не выдержала и присела рядом. Я, как консультант, не имею права отстраняться, когда пациент требует внимания, или задаёт вопросы.

- Я слышала, ты пишешь стихи, - спросила она робко.

– Да иногда, - ответил я сухо, - надо же подумал я, за самое чувствительно место пытается зацепить.

– Ты сказал, после реабилитации мне необходимо что-то делать, - продолжила она свою разведку.

- Обязательно необходимо, невозможно заниматься трезвостью и чистотой 10 часов в день. Дай Бог, чтобы твоего терпения хватило часа на полтора, - разъяснил я терпеливо.

- Я буду утром и вечером, - пропела она убеждённо.

- Ты сама-то в это веришь? - спросил я с иронией.

Она замолчала, но надолго её не хватило.

- Я хочу прочитать свои стихи, - произнесла она просительно.

- Откуда они у Тебя?…

- Да вот сегодня ночью написала.

– Что ж читай, раз написала.

Я отложил в сторону собственную тетрадь и приготовился слушать. Стихи были несовершенны, но поэзия в них была. По её тону и словарному запасу, который излучали четверостишья понял, писала не она.

- Ты зачем меня обманываешь? Это не твои стихи, - сказал я твёрдо.

- Ты опять мне не веришь, - начала она заезженную мелодию.

- А почему я должен тебе верить? Разговоров о стихах не было. Мне и в голову не приходило, что ты хоть раз записала мизерную строфу, или куплет.

- Научи меня писать стихи, - спросила она наивно.

- Про что ты хочешь написать? Я сдерживал сарказм и насмешку. Не раз приходилось убеждаться, большинство людей стихи принимают за некую блажь, которой люди занимаются от нечего делать. Они бы сами написали намного лучше и совершенней, но у них нет времени и желания, заниматься этой чепухой. Если желание вдруг накатит, то ничего не стоит написать, хоть «Евгения Онегина», хоть «Скифы». Чего изволите, то и напишем. Что-то подобное я испытывал, глядя на Дусю, только насмешка была глубже и трагичнее.

- Про своё употребление, про мать, которая меня мучает и не понимает, про бабку большевичку…

Я не дал ей закончить, - Которая тебе под ногти иголки запихивает и заставляет тебя колоться, - сарказм ударил мне в голову.

- Почему ты всё время надо мной смеёшься, не веришь, что моя мать меня мучила и продолжает издеваться сейчас? Глаза Дуси были наполнены мукой и страданием. Артистка подумал я.

- Не верю, - сказал я спокойно, - Ты пытаешься из себя святую деву изобразить, а твоя мать мучается и страдает, не знает, что предпринять, чтобы ты слезла с иглы и ушла с трассы. А твои мучения и пытки тебе детский психолог подсказала, ты их быстро усвоила. Манипуляции и истерики закатываешь, на жалость меня высаживаешь. Надела на себя венец мученицы и гоняешь эту пластинку. Разжалобить меня хочешь? Не выйдет у тебя ничего, - сказал я неожиданно твёрдо и уверенно.

Мысль о том, что Дуся спекулирует своим мученичеством, была простой и ясной. Вся матрица её поведения становилась законченной и простой. Ей, шестнадцатилетней школьнице, уголовное наказание не грозило, хотя эту тему она неоднократно поднимала на тренингах. Но ей очень выгодно быть мученицей, она это поняла при общении с детским психологом в психушке, где она лежала два раза. Употребление наркотиков сразу переходит на второй план, можно об этом не думать, а просто ждать, когда вся эта суета вокруг неё уляжется. На первом плане, страдающая от материнских допросов и мучений девочка. Внучка, замученная до слёз невыносимыми страданиями, от полоумной бабки большевички. Все Дусю должны жалеть. Мать должна пригибаться от позора и самоуничижения. Это было так просто и ясно, что я оторопел.

«Неужели никто до этого об этом не думал? Не может быть? Выгодно и удобно было пожалеть, чем копаться в этом человеке и искать мотивацию на трезвую жизнь».

Я тихо сказал, - Ты мне макароны на уши, про мать, которая прижигала тебя окурками, не припаривай.

Дуся переменилась в лице. Она была готова кинуться на меня, но я сидел и спокойно смотрел ей в глаза. Я понимал, что поступаю не гуманно, но сказал прямо и честно, - Я трезвостью с тобой заниматься не стану, потому что ты лгунья и предательница.

- С чего ты решил, что я предательница? - спросила она с вызовом.

- Ты сама об этом говорила, - ответил я.

- Я никого никогда не сдавала, - начала она с пафосом.

- Сама вчера рассказала, как менты заставляли сдавать барыг и соупотребителей, - продолжил я с нажимом.

- Так куда же от ментов сгинешь, они напирают или, или…

- Это всё отговорки, ты и мать сдаёшь, чтобы себе положение облегчить, - сказал я, твёрдо глядя Дусе в глаза, Она не выдержала визуальной дуэли, отвернулась.

- Так мне уходить? - спросила она с вызовом.

– Нет, можешь оставаться, но консультировать тебя я не готов, потому что не верю, ни одному твоему слову, от этого мне плохо. Я не могу быть объективным консультантом, если между мной и пациентом нет доверия, нам лучше расстаться. Но я тебя не выгоняю.

- Все думают только о себе, - сказала Дуся раздражённо.

- А ты обо всех заботишься, до полного изнеможения. Даже элементарную еду не можешь сварить, во время собственного дежурства. Ты сама себя не уважаешь, потому что позволяешь наплевательски относится к обязанностям, которые сама на себя взяла. Тебе просто на всех насрать с большой горы. Ты мать не уважаешь, раз распускаешь про неё отвратительные слухи, что она садистка и мозохистка, а ты бедненькая колешься в пах всем, что только возможно, трахаешься с кем попало на трассе, и претендуешь на какую-то святость и жалость.

Дарья уже не слушала меня, ей это было не интересно. Я понял, все мои догадки правильные. Через день она сбежала из центра, слава Богу, не в моё дежурство, и занялась тем, что ей нравилось больше всего. А мать и бабушка через две недели опять обратились к нам с просьбой взять Дусю на реабилитацию, но мы на это уже не пошли, решительно отказали, полностью осознавая собственное бессилие перед Дусиной наркоманией.

Два года спустя анонимные наркоманы Краснодара отмечали свой восьмилетний юбилей. Ко мне подошёл Игорь, очень продвинутый в трезвости. Несколько лет назад он был действующий наркоман и алкоголик. Похвастался собственным вторым годом трезвости и чистоты. Слово за слово и он рассказал, Дуся погибла от передозировки. Мне нечего было сказать, исход был закономерным, ничего лучше наркотиков в жизни она не пробовала.

к оглавлению

Медицинское училище

Как я оказался в мед училище? Можно повесть начать с этого места, но хочется рассказать про счастливое детство, которое существовало благодаря бабусе, дедусе и всем многочисленным родственникам, которые периодически вливались в мою жизнь своими ахами и охами. Это был золотой период жизни, который я хотел прожить на максимальной скорости и быстрее стать большим и взрослым. У всякой поры свои сложности. Трудности детства взрослому человеку смешны, но для становления личности они очень важны.

Детство помнится лет с пяти. Отец был военным, поэтому дошкольный период я проводил у моей любимой бабуси. Жила она в старинном, купеческом городе Вольске на берегу Волги. Как описано в романах Мельника-Печерского, местность эта именовалась «На горах», что соответствовало действительности. Горы седого и серого цвета с редкой растительностью окружали город и прижимали его к воде. Временами горы приближались и срывались в реку, оскаливаясь светлыми, природными обрывами. До Волги было далеко, ходить туда мне запрещали. Для игр и странствий были: река Малыковка, Вётлы и родник Красный крест с мойкой для полоскания белья. Женщины всей округи, даже в морозные, зимние дни спускались к мойке, чтобы освежить и отмыть постиранное бельё от хозяйственного мыла и порошка. Это был священный ритуал, который позволял мне беззаботно присоединяться к собственной бабусе и находиться возле воды без запрещений и замечаний, пуская кораблики, гоняясь за головастиками, и лягушками. Родник пользовался славой кристально чистой питьевой воды. Помниться, когда приходили гости и дело доходило до самовара, вода в него наливалась из родника Красный крест

Вётлы, место, где маловодная, но вездесущая Малыковка разливалась и образовывала озеро, в котором можно было купаться, а не только пускать самодельные судёнышки. Рыбы там не было, но мне в раннем возрасте не приходило в голову рыбачить. Река Волга была единственным местом, где было принято удить рыбу, поэтому всяческие водоёмы, кроме этой реки не пользовались вниманием, даже у малолетних рыбаков. Волга это была река, речища. По весне это было море, половодье так разливало её ширь, что противоположного берега не было видно.

На традиционной маёвке, множество родственников грузились на большую лодку, которая долго пыхтела сильным мотором, пока не достигала таинственного острова, покрытого лесом, где мы располагались на солнечной опушке. Пацаны повзрослее, которых отцы уже брали с собой на рыбалку ждали весны с нетерпением, а мы им сильно завидовали. Маёвки праздновали с размахом, иногда с ночёвкой на берегу и ловлей рыбы. Ожидание поклёвки красно-белого поплавка, доводили меня до видений, после затяжной рыбалки поплавок ещё долго болтался перед глазами, периодически ныряя, это была рыболовная иллюзия.

Мой дед высокий, седой, крепкий человек всё время работал. По будням он вставал рано, уходил на работу, когда я ещё спал, а приходил засветло только летом, когда дни становились длинными. По воскресеньям он работал в доме, во времена моего детства, суббота была рабочим днём. Козы, пчёлы, огород и сад не позволяли ему расслабляться даже на час. Бабуся не работала, но без дела никогда не сидела, всё время хлопотала по хозяйству в собственном доме.

Открываю глаза от солнца, которое вливается в большую залу, через окна с белоснежными занавесочками, в комнате совсем немного мебели. Круглый, неполированный, тёмный стол с шестью венскими стульями, старомодный комод чёрного дерева, застеленный ажурной, белой салфеткой, заставленный фарфоровыми статуэтками, с массивным, резным зеркалом посередине. В комоде три больших выдвижных ящика один под другим, с сокровищами, которые вызывали во мне неудержимое любопытство. Временами бабуся открывала эти ящики и просматривала содержимое. Это было бельё, которое меня совершенно не интересовало, но в верхнем ящике были пачки таинственных журналов, писем и тёмные книги в кожаных переплётах с замками защёлками.

Возле дверного проёма привлекала внимание этажерка с застеклёнными полками. Посуда на полках, как на выставке: фарфоровый, праздничный сервиз на 12 персон с библейскими сюжетами на тарелках, судках и других причудливых изделиях. Серебряные ложки, висящие рядком, от чайных до столовых, причудливые черпаки, как серебряные, так и деревянные, расписанные красными и золотыми мазками, хрустальные рюмки, фужеры и стаканы, которые всегда позванивали, когда редкий автомобиль проезжал по улице. Кровать, на которой я сплю никелированная с бесчисленными завитушками, шариками, виноградом и клубникой. Очень интересно разглядывать всё это сказочное великолепие, но пора подниматься. Завершали всё это убранство два громадных, почти до потолка фикуса, с тёмно-зелёными продолговатыми, широкими листьями. Они были для меня сказочными растениями, в которых можно было спрятаться. Бабуля эту игру принимала и как только я исчезал в листве, сразу начинала меня искать, приговаривая, - Куда это мой внучек запропастился?

Бабуся это моё достояние на всю жизнь, все мои самые приятные детские воспоминания связаны с ней. Никогда, сколько я её помню, она меня не ругала. Вставала очень рано, мне никогда не удавалось застать её утром спящей. Днём, очень редко она дрёмала за местной газетой «Цемент», или Псалтырём, который обычно читала по вечерам. Но иногда заглядывала в него днём, видать, когда становилось тяжело. Псалтырь, это одна из книг, которые хранились в комоде и порой вынимались для прочтения или просмотра. Одевалась она просто, кофта с серой юбкой летом и стёганая безрукавка зимой. На голове всегда была гора платков. Она была глуховата с рождения, порой у неё сильно болела голова. Боль эту она не афишировала, и не жаловалась, только весёлость и приветливость в такие болезные для неё дни становились скупее и сдержаннее. Видать по молодости, доктор от болей в голове посоветовал утеплять её. Она не скупилась на платки, платочки и шали, может быть любовь к платкам была проявлением её женского инстинкта, который сохранился в ней до старости и заставлял быть модной и яркой.

По праздникам она доставала из громадного, пахнущего нафталином, обитого медью сундука свои нарядные платья. Долго и тщательно одевалась, когда шла в церковь, в гости, или на базар. Больше всего мне запомнились её богатые, ручной вязки шали, которыми она покрывала голову и сразу становилась величественной, красивой и недоступной. Напоминала фею из Золушки.

Рождество! Праздник, который запомнился ярче всего, потому что соединялся с Новым годом. В Вольске он праздновался всеми, кто меня окружал. Я просыпался на Рождество значительно раньше, чем в будние дни. На небольшом круглом столике в углу, над которым висели четыре тёмные от старости иконы, на белой тарелке лежали пирожки, несколько просфор и горела большая восковая свечка. Весь дом благоухал хвоей и вкусными запахами, праздничное, радостное возбуждение чувствовалось даже в поведении, кота Марсика, который в обычные дни в зал не допускался, а сейчас сидел на тёмном с выгнутой спинкой стуле и умывался. Я сполз с кровати, и стал подкрадываться к нему, чтобы погладить, но он почувствовал подвох встрепенулся, легко и далеко отпрыгнул. Вошла бабуся.

- С Рождеством Христовым, - сказала она нараспев, - Не ходи босиком, простудишься. Я потянулся к ней, она обняла меня, а я повис, подняв ноги лягушонком и замер. Она понесла меня на кухню.

– Пора просыпаться Рождество большой праздник!

- Я ещё не проснулся. Меня Боженька накажет?

- Чего это ты придумал? Он никого не наказывает, тем более таких хороших мальчиков, как ты, - нараспев продолжала бабушка.

- Ну да не наказывает? А когда мы были с тобой в церкви, человек, который размахивал дымной вазой, всё кричал, - «Накажет вас Господь, если не покаетесь!»

- Это он взрослым говорил.

- И тебе бабуся?

- И мне тоже, - подтвердила она улыбаясь.

- А ты покаялась? А что такое каяться? Это ставить себя в угол, когда никто не сказал становись? - тараторил я без умолку, – Когда ты на колени становишься в этом углу перед дядьками и тёткой с малышом, это ты каешься?

- Да это и есть покаяние. Дядька это Николай угодник, а тётка Богородица Мария.

- А кому он угождал, а Мария Бога родила? - продолжал я свои вопросы.

- Сползай с меня, умывайся, одевайся дел сегодня много.

На руках тёплой бабуси было уютно, спрыгивать не хотелось, - А где моя конфеточка? - задал я традиционный, утренний вопрос.

- Сегодня конфет у тебя будет мешок, потерпи.

- Когда это ещё будет? Я хочу сейчас.

Она опустила руку и из кармана юбки появилась праздничная конфета «Косолапый мишка», которую я заметил, прежде чем зажмурить глаза. По заведённому правилу, сладость появлялась каждое утро, только, если я не подглядывал. Опустившись в валенки, я быстро разделался с шоколадом, и отправился к умывальнику. День начался. В окно уже светило солнце, день обещал быть солнечным и морозным, моя самая любимая, зимняя погода. А дел действительно было много.

Позавтракал пирогом с рыбой, запил молоком, и отправился колядовать. Этот процесс мне очень нравился, заходишь в окрестные дома, ко всем знакомым и родственникам. Весело кричишь с Рождеством Христовым, и крестишься. В ответ слышишь поздравления и с Новым годом и с Рождеством, а далее подставляй торбочку и туда падают конфеты, пряники и печенье. А чтобы люди умилялись, выучил с бабулиной помощью здравицу в имя Рождества Христова:

Рождество твоё, Христе боже наш.

Возсия мирови свет разума:

Въ нёмъ ко звёздамъ служащий звездою учахуся (были научены)

Тебе кланятися, солнцу правды и

Тебе вэдэти, с высоты востока, Господи слава тебе!

Сам я ничего не понимал в этом славословии, но когда заканчивал, то старики умилялись, а старушки пускали слезу. Гостинцев от этого прибывало. На улице множество моих сверстников и ребят постарше, начинается игра. На площадке возле дома Володьки Тюрина, собралась группа моих друзей, играют в козаны, сегодня особенно азартно. Козаны, это коленные и голенные кости и бабки, коров и свиней, которые остаются в каждой семье после варки холодца. Быстро бегу домой, намедни, обглодал целую гору мослов, помогая бабушке разделывать, хорошо проваренные в русской печи, ножки домашних животных. Торба с заработанными гостинцами летит в руки бабушке, кости очищенные моими зубами, уже высохли в печурке и готовы к играм.

Здоровенная бабка (бита) летит по накатанной ледяной поверхности и врезается в каре из козанов, все поваленные мои. Игра продолжается долго. Мне не везёт, моя бита легковата, а глаза и руки у противников натренированы намного острее, чем мои. Пришлось расстаться со всей фалангой собственных сокровищ, но я не унываю впереди еще много времени.

С Юрой мы практически не расставались, хотя разногласия бывают, но они быстро растворяются в водовороте событий, игр и увлечений. Я сходил домой захватил, что накалядовал поутру, присели на завалинку и начали рассматривать гостинцы. Есть чему радоваться, больше всех было карамелек в фантиках, несколько шоколадных конфет ‘ласточка’ и ‘весна’ самых распространённых в детстве. Бабуля вышла на улицу и позвала нас в дом обедать. Она очень была искусной мастерицей печь пироги и куличи в русской печке. На столе в большом блюде куски пирога с луком и яйцом, ватрушки, пирожки с повидлом, молоко в высокой прохладной кринке. На столе самовар блестит тщательно начищенными жёлтыми округлостями и чеканными медалями. Мы с Юркой шумно усаживаемся за стол, но робко замолкаем под бабушкиным строгим взглядом и благословлением на обед.

По молодости лет, когда она наперекор зажиточным родителям вышла замуж за любимого Васю, это мой дед, ей пришлось работать кухаркой у протоирея церкви Иоанна Крестителя. Там она прошла очень серьёзную школу вкусной и затейливой стряпни. Отец Николай очень любил чревоугодничать, и строго следил за качеством подаваемой ему пищи. Приходилось готовить и его гостям, которые любили наезжать к нему с инспекциями. Это были иерархи из Саратова и даже Москвы. Замечаний по качеству обеда никогда не было. Особенно говорить про свою жизнь бабуля не любила, но судьба провела её через серьёзные испытания.

По вечерам, когда все дела были сделаны, коза подоена, а мы с дедом накормлены, бабуся любила чаёвничать. Долго сидела перед благодушно шипящим самоваром и пила чай, постепенно распариваясь и снимая с головы платки и платочки, пока не оставалась в тоненькой бязевой косыночке, которую она никогда при мне не снимала. После длительного чаепития, она убирала со стола посуду, садилась за чистый стол и читала газету, или Псалтырь. После продолжительной читки шла на покой в маленькую спальню между залом и кухней. Засыпала быстро, потешно посапывая во сне.

Бабуля уже давно гремела ухватами, и специфический запах растопленной русской печки распространился по всему дому. А вот и она.

- Вставай внучек, уже 9 часов, жаворонки прилетели на головку сели.

- А кто такие жаворонки?

- Это птички, которые прилетают рассказать нам, что опять на Новый год родиться Иисус Христос, который всех нас любит и защищает.

- Так у нас сегодня праздник?

- Благовещение! Внимательно смотрю на окна, и вижу на каждом окне птички, испечённые из теста и подвешенные на нитках. Настроение поднимается, бабуля достаёт конфетку, моя любимая Школьная. Я поднимаю ладонь перед собой с оттопыренным указательным пальцем, она готова к такому повороту событий, достаёт ещё одну конфетку, и добавляет, - Только потому, что праздник. Вставай Валюша, нечего разлёживаться, друзья уже с санками на горе дожидаются, последние зимние деньки. Делать нечего, быстро прячу конфетки в карман пальто, умываюсь, блины летят из тройной сковородки на тарелку один за другим. Мёд и сметана добавляют интерес к еде. Минут через тридцать я на улице.

Солнце поднялось уже довольно высоко, но тепла от него ещё нет. Снег искриться яркой белизной, порой слепит так, что приходится прикрывать глаза. На улице, которая довольно круто, слегка извиваясь, спускается с горы мои любимые друзья Юрка Юдин, Вовка Тюрин, Алёшка Львов, Стасик Верёвкин. Садимся верхом на большие Юркины салазки и несёмся вниз. Скорость постепенно нарастает и в конце гона, когда улица становится горизонтальной, вылетаем на перекрёсток. Пользуемся тем, что в это время года машины в нашем районе ездят очень редко. Раза два в неделю сани с сеном из дальнего леса, медленной колонной следуют по накатанной дороге. Зима уже подходит к концу, сено практически всё съедено, но всё равно при выезде на перекрёсток держим ухо востро, чтобы не налететь на гружёные сани. Во время очередного спуска вылетаем наперерез каравану с сеном. Володька и я сваливаемся с санок в разные стороны на обочину, а Юрка пролетает перед лошадью, чудом её не зацепив, да ещё и свистит в придачу. Лошадь от испуга припадает на задние ноги, возница от неожиданности летит вниз, чертыхаясь и проклиная шалунов. Все кричат, улюлюкают, но всё кончается благополучно, даже кнутом никого не огрели. Благовещение примиряет всех, слово такое мирное.

Солнце поднимается выше, воздух становится теплее, снег начинает подтаивать, лёгкие ручейки сочатся из-под громадных, снежных сугробов, скоро Пасха. Она для меня всегда соединяется с весной, теплом, и наводнением на нашей улице. В полдень солнце припекает всё сильнее, ручейки сливаются в небольшие потоки, я и мои друзья, берём лопаты и начинам строить запруды. Снег легко подаётся штыковой лопате, и на пути небольшого, постепенно набухающего ручья, вырастает плотина из снега. Кораблики уже давно приготовлены и свободно бороздят искусственное море. Приходит момент и вода подбирается к верхней кромке снежной дамбы. В этот момент двое самых сильных ребят прокапывают середину искусственной снежной дамбы, и вся толща воды, вместе с корабликами устремляется вниз по улице. Мы бежим следом, каждый отслеживает собственный корабль, движение которого можно только поправлять, запрещается переносить вперед или подталкивать. Соревнование в скоростном спуске кораблей, по таинственным рекам южной Америки в этот момент кажутся детской сказкой. У нас свой таинственный мир, который мы создаём сами.

Смеркается. Высокий и сутулый от усталости дедуля возвращается с работы. Видит, как я самозабвенно в промокших штанах и сапогах мотаюсь по водной горе за кораблями, строго говорит, - Валёк пора домой.

- Дедуля ещё чуть-чуть с маленький мизинчик, - начинаю я гнуть свою линию.

- Никаких мизинчиков, быстро на печку, а то простудишься!

Приходится подчиниться категоричному голосу. В это время родители моих товарищей тоже возвращаются с работы. Вся наша дружная ватага начинает рассредоточиваться, постепенно редея от выкриков: - Юра, Вова, Миша - домой!

Русская печка гениальное, тёплое и восхитительное изобретение человечества. Этакий монстр, который занимает три четверти кухни, но сколько от неё пользы. Это начинаешь понимать сразу, как только входишь в довольно прохладное помещение дома. Тепло от утренней топки уже ушло, вечерняя топка голландки ещё не начиналась. Стягиваю с бабусиной помощью всю мокрую одежду, засовываю в печурку варежки, носки и штаны. Сам переодеваюсь в сухое и залезаю на печь, которая на протяжении всего дня тёплая, уютная и сказочно широкая. Путешествие во времени продолжается, но недолго, тепло распаривает, пронизывает и согревает всё детское тело. Я засыпаю до ужина.

День в детстве тянется долго, успеваю проделать много всяческих дел, от которых порой взрослым становится не по себе. Нашёл на чердаке кусок многожильного медного провода в резиновой и хлопчатобумажной изоляции. Аккуратненько разделил неизолированные друг от друга медные нити на два равных пучка и засунул их в розетку. Короткое замыкание, это трагедия, потому что электричество было уважаемым удобством, и когда вдруг такой малыш, как я покушается на этот комфорт, полная катастрофа. Никто вначале не понимает, что произошло. Дед кряхтит, его натруженное за день тело, не хочет шевелиться. Работали тогда по 8-9часов с одним выходным днём. Седая голова не хочет разбираться в головоломке с предохранителями, которые назывались жучками. Но когда раздаётся мои истошный, от испуга плачь, все обращают внимания на меня. Быстро зажигается керосиновая лампа, дед видит обгоревший провод в моих руках, всё быстро понимает лезет к пробкам над счётчиком и через некоторое время лампочки опять загораются ярким светом. А я иду в

угол отбывать наказание. Возмездие за проделки настигало меня неотвратимо.

Просыпаюсь ясным, весенним утром перед иконой горит лампада, на столики под иконой блюдо с куличами, крашеными яйцами и тремя горящими свечами. Пасха мой любимый, как и Новый год детский праздник.

– Христос воскреси! - говорит бабуля, любовно обнимая меня, целует три раза. Подхожу к деду говорю, - Христос воскреси дедуся!

Он, улыбаясь, белыми усами, – Воистину воскреси! Что с вами православными поделаешь?

Он коммунист. Я не знаю что это такое. Для меня это его торжественные, как литургия в церкви, партийные собрания, которые продолжаются до глубокой ночи Они были каким-то необходимым таинством, без которых жизнь в нашей стране просто не могла существовать. Сегодня Пасхальное воскресенье, на столе мёд, варенье, необыкновенно вкусный чай с таинственной заливкой. Так называется специальная кисловато-сладкая настойка, темно бордового цвета наполненная малиной, смородиной, вишней, мелкими райскими яблочками и заморскими пряностями. Тайный бабулин рецепт, заливка помогает от всех болезней, но употребляется исключительно с чаем. Блины, свячёные куличи, пироги с рыбой, мясом, капустой. Всевозможные вкусности приготовлены к столу, в любой момент могут нагрянуть гости, это обычный порядок святого праздника.

Я быстро завтракаю, тщательно под присмотром бабули одеваюсь и отправляюсь христосоваться ко всем многочисленным родственникам, которые живут в этом городе. Мясниковы, Лукьяновы, Кочетковы, Тюрины, Фокины, Мироновы, Агафоновы, все русские фамилии говорят о ветвистых корнях нашего рода. Это не полный перечень всех, кого необходимо было обойти, в Светлое Христово Воскресение. Все дворы в этом городе были обнесены высокими, плотными заборами. Я подхожу к калитке, и начинал громко греметь металлическим затвором, тотчас в глубине двора начинал лаять Шарик или Полкан. В этот день все домочадцы настроены на приём гостей. С утра это соседские дети, или такие как я, дети родственников. Мои многочисленные, дядьки, тётки, племянницы, двоюродные и троюродные сёстры с удовольствием меня встречают, тискают, обнимают и целуют. Наполняют мои карманы сладостями и всё это сопровождается возгласами, «Христос Воскреси!» а в ответ «Воистину Воскреси!»

Романтическое путешествие заканчивается. К полудню я возвращаюсь домой, переодеваюсь в одежду поплоше, и выхожу к своим закадычным друзьям, похвастаться подарками. Начинаются игры - у кого пасхальные яички крепче. Стукаемся одним яйцом об другое, если моё оказывается разбитым, то его надо отдавать. Но игра в яйца, особой популярность не пользовалась, быстро надоедала. Помнится, мне удалось притащить домой 15 яичек, такое количество съесть было невозможно, но бабуля напекла пирогов и пирожков, а я пригласил друзей, и мы налупцевались пирогами, чаем, Лимонадом и Крем содой. Долго ходить в праздничных “фраках” нам было в тягу, мы быстро стремились переодеться в нашу уличную одежду и начинали пускать кораблики, или гонять на самокатах на небольшой зацементированной площадке в школе, куда собиралась детвора со всей округи.

Воскресенье называлось у нас базарным днём. В такой день бабуся, нарядно одетая, с большой блестящей кошёлкой из соломы вела меня с собой на базар, который был наполнен фруктами, овощами, соленьями, рыбой и мясом. Жили мы не зажиточно, поэтому особых разносолов не покупали, часто заглядывали в лавку, так бабуля называла магазины.

Наш поход назывался, «Посмотреть, не выбросили там чего новенького».

На мой вопрос, - Почему ты про продукты, которые мы купили в магазинах говоришь, ‘сегодня выбросили?’

Она ответила, – Не обращай внимания, на мои старческие привычки. В моём детстве и юности такие продукты хозяин лавки выставлял на распродажу по дешёвке. А чтобы завлечь людей на серьёзную покупку раскладывал эти товары перед магазином под навес. Поэтому на всё что распродавалось по дешёвке, повелось говорить, выбросили.

В советских магазина города Вольска, всегда было пустынно, нудно, скучно и неуютно. Продавцы всем своим видом говорили, «Чего вы сюда пришли и без вас тошно». Порой мне приходилось стоять в длинной очереди за сахаром, крупами, или ещё какими-то продуктами. На двоих давали двойную норму, поэтому отвертеться от похода по лавкам не удавалось. Особенно в конце месяца, когда магазину необходимо было выполнять план. Под словом «План» в моём детстве скрывался добрый великан, который заставлял сонных продавцов шевелиться и наполнять кульки сладостями.

На пасхальной неделе мы с бабушкой ходили в церковь. Помню прохладный полумрак и сладковатый, ни с чем ни сравнимый запах воска, который заполнял всё пространство храма. Сейчас, когда изредка захожу в церковь, сразу же определяю восковые свечи они ударяют мне в голову воспоминаниями счастливого, беззаботного детства. Вспоминается тайная притягательность просфоры и сладкого вина, которые мне давали, когда бабушка подводила меня к двум большим дядькам, стоящим на возвышенности перед алтарём. Я не понимал таинства исповеди и причащения, но с удовольствием жевал и проглатывал неожиданное угощение. После этого в голове на мгновение образовывалась туманная лёгкость, она переходила в кратковременную весёлость и смешливость, которая устраивала только меня, а у некоторых прихожан вызывала раздражение от моего развязного поведения. Они цыкали на меня, стараясь угомонить.

Бабуся, видя моё неуправляемое возбуждение, выводила меня из церкви, приговаривая, - Пойдём внучек отсюда, от Греха подальше.

- От какого греха, старая, Ты ж в церкви находишься, - неслось ей вослед.

- Ваше гусиное шипение на мальца, и есть настоящий грех, - бросала она, совершенно никого не стесняясь.

Мы выходили на улицу, после полумрака церковного пространства голубое небо и солнце вливали в меня радость и энергию. Переполненный детской, жизненной силой я начинал бегать, прыгать и скакать.

- Бог дал тебе радость, так радуйся, - с воодушевлением крестила меня бабушка.

- Сладкая ложка, которую я выпил и есть радость от Бога? - спрашивал я бабусю.

- Нет внучёк, не в корке и вине причина. Всё дело в благодати, которая на тебя сошла, дыши ею, питайся и радуйся, - говорила она, ласково на меня смотрела и никогда не ругала.

Всё что связано с моей жизнью в городе Вольске, овеяно сладостной беззаботностью, любовью и нежностью. Учиться в этом городе мне пришлось недолго. Не могу похвастать особыми достижениями. В первом классе, никаких успехов просто не было. Вспоминаются сплошные принуждения и упрёки. Нетерпеливые, гневные вспышки мамы, которая не могла понять, как можно в слове Дмитриевич, это отчество моего отца, сделать четыре ошибки, а делая работу над ошибками, сделать ещё три в этом же слове. Успешным для меня стал класс второй, в этом классе я достиг сияющей вершины всей моей жизни в средней школе. В четвёртой четверти я был отличником, и мне совсем немного не хватило пятёрок, чтобы весь второй класс я окончил на пять. В этом классе мне, наконец, открылся секрет арифметических задач про поезда, которые курсировали из пункта А в пункт Б, и бассейны, в которые вливалась и выливалась вода по математическим трубам.

к оглавлению

Первая любовь

Наташа Ефименко, сидела со мной за одной партой, жила на соседней улице, каждый день мы “случайно” встречались, когда шли в школу. Экипировка школьника в то время включала: довольно объёмистый портфель, мешок со второй обувью, в которой по действующим санитарным нормам, я должен был ходить в школе и маленький специальный мешочек для стеклянной чернильницы - непроливашки. Её способность не проливаться распространялась только на самых аккуратных индивидов. Подвижные и хулиганистые мальчишки вроде меня всегда были в чернильных пятнах, словно сказочные из фиолетового леса, леопарды. Мне часто приходилось выслушивать наставления матери за кляксы не только в тетрадках, но на рубашке, или штанах. Мои утренние хождения в школу с Наташей, не могли остаться не замеченными и пройти без вреда для моей мальчишеской репутации. Мне доставляло удовольствие «случайно» встречаться с ней на улице. Для этого я выходил из дома пораньше, прятался за высоким забором собственного двора, наблюдал за улицей, и когда Наташа появлялась в зоне видимости, вываливался из калитки с выпученными от удивления глазами. После обычных, ненавязчивых приветствий, я брал у неё портфель, она неохотно освобождалась от тяжёлой поклажи, а я получал удовольствие от двойной нагрузки. Она в ответ, брала мою чернилку и чинно следовала впереди с двумя лёгкими мешочками. Я чувствовал себя на седьмом небе от счастья, хотя в этом никому не признавался. Бабуля иногда называла Наташу моей невестой, я отнекивался до хрипоты, она улыбалась, но не настаивала на собственном утверждении.

Уличные и школьные пацаны, всё это видели, но не заостряли на этом повседневного внимания. Но во время серьёзных разборок на улице, или в школе, когда доводы кулаков уже были исчерпаны и мы в бессилии стояли друг против друга, противник порой кидал мне презрительно «девчатник». Я вновь вспыхивал детской яростью, но после очередной серии тумаков мы расходились каждый со своим достоинством. После таких инцидентов Наташа подвергалась необдуманному нападению с моей стороны. Мне почему-то казалось, если я дёргаю её за косы, то это опровергает утверждение интриганов и делает их характеристику «девчатник» несостоятельной. Однажды я увлёкся и так схватил бегущую Наташу за косу, что она упала. Её школьные подруги пожаловались на меня учительнице. Нина Дмитриевна, так звали учительницу написала моей матери записку, которую торжественно вручила мне перед всем классом.

На другой день моя мать забежала в школу, после разборок в учительской Наталья подошла к моей матери, которую хорошо знала с детских лет и сказала, - Валентина Васильевна я на Валька не ябедничала, это всё мои подруги постарались.

Мама улыбнулась и сказала, - Ната, я всё поняла, ещё вчера, когда Валёк описал свои подвиги, ему полезно быть наказанным, чтобы осознать, отвратительно таскать за косы не только тебя, но и других девчонок. Ничего с ним не случиться, в этот раз я его накажу не сильно.

Ната была для меня светлым лучиком, который освещает детство розовым светом первой влюблённости и нежности. Мне иногда казалось, пацаны мешают моей дружбе с Натой, если бы моя воля, я увёз бы её на остров к Робинзону Крузо. Там мы могли жить беззаботно и счастливо, а мои воинственные настроения вылились бы в приключения с преодолением трудностей. Хотелось охотиться на слонов и тигров, жить в пещере, ходить под парусом, убивать акул, кашалотов, тигров и леопардов. Во втором классе, моя любовь достигла апогея. Начались каникулы, наш класс получил делянку на пришкольном участке для ухода за растениями, которые мы сами сеяли и садили. Мне нравилась грядка с маками. Большие тёмно бардовые цветы, на толстых ножках. В настоящее время такое признание носит криминальный характер, красивый, самобытный цветок за 50 лет превратился в символ наркотической зависимости. Представить сейчас пришкольный, или огородный участок, засаженными культурными маками, которые летом превращаются в громадные зелёные постепенно высыхающие головки – невозможно. Придут менты, опишут и дело пришьют, от которого не отмоешься, даже за очень большие деньги.

В моём детстве кроме маков на грядке росли помидоры, огурцы и прочие овощи, но маки меня притягивали, хотя других цветов было множество. На особую симпатию к маку была причина. Бабуля очень любила печь различные плюшки, пирожки, куличики и всё это обильно посыпала маком. За стрехой в чулане всегда торчали большие, величиной с приличную луковицу сухие головки мака, кроме этого в бабушкином шкафу всегда стояла жестянка с мелкими маковыми зёрнами сероватого цвета. Несколько раз я пытался, как говорила бабуля поцведать, это маковое богатство, но ничего кроме сухости и неприятной мелкой щекотливости во рту не испытывал. Но когда увидел маковый цветок в самом его расцвете, то он меня заворожил. Пару раз подносил расцветшее сокровище Наташе в подарок. Но в самый последний момент, откуда-то налетал ветер и все лепестки опадали на землю. В первый раз я подумал - это случайность, но когда во второй раз произошло тоже самое, горю моему не было предела.

Наташа рассмеялась и сказала, - Мак очень прихотливый цветок, сразу осыпается, как только разрываешь стебель. Не переживай Валёк, скоро расцветут гвоздики и ты мне подаришь их. Они крепко держат свои головки и долго стоят в воде.

Когда моя память погружается в детские годы приятная теплота нежности, любви и наслаждения охватывают всё моё существо. Первый поцелуй! Неумелый, робкий и мимолётный, он остался в памяти девятилетнего пацана, как лёгкое прикосновение к чему-то нежному, мягкому, пушистому и душистому. Это был Наташин день рождения. Я подарил Наташе розовые гвоздики, самые диковинные цветы с нашей классной делянки. Нина Дмитриевна помогла мне собрать аккуратный букет из семи цветов, который я нёс, тщательно скрывая от глаз моих друзей. Долго стоял перед дверью Наташиной квартиры готовый скорее уйти, чем переступить порог, но дверь неожиданно открылась.

Наташина мама, Зинаида Алексеевна приветливо взглянула на меня и крикнула через плечо, - Наташа, а к тебе гости!

Ноги стали ватными, букет цветов, который был тщательно завёрнут в газету, стал пудовым, во рту пересохло так, что поздороваться не было сил.

- Что же Валентин стоишь, как столб телеграфный, проходи не стесняйся. Наташа тебя ждала. А цветы, - продолжила она шёпотом, - Не надо прятать это не граната, а ты не шпион.

Я вошёл, в сумеречный коридор, боковая дверь стремительно открылась, чуть не треснув меня в лоб. Передо мной стояла Наташа и улыбалась застенчивой улыбкой. Кое-как я вручил ей букет, она поблагодарила и потащила меня в комнату, где на большом круглом столе стоял самовар, а вокруг уже сидели девочки и мальчики. Все зааплодировали моему букету, потому что Наташа объявила:

– Я сама заказала гвоздики, а Валентин вырастил их на нашем пришкольном участке. В комнату вошёл Фёдор Игнатович отец Наташи, и заполнил всю комнату своим густым, громким, командирским басом:

- Это и есть тот самый поклонник, который носит портфели и таскает Наталью за косы!?

– Папа, ну зачем ты так, это было всего один раз, - заговорила обиженно Наташа.

- Носил портфель один раз? - продолжил офицер.

- Нет за косы…- начала Ната, - но её никто не слушал.

- А цветы этот герой подарил? - спросил отец добродушно.

- Да, по моему личному заказу, - отпарировала с кокетством Наташа.

- Тогда ему медаль “За отвагу” необходимо вручить. Мои курсанты стесняются цветы своим невестам дарить, а тут такой храбрец нарисовался, - похвалил неожиданно офицер.

С тех пор много воды утекло, но именно с того дня я никогда не прячу цветы, которые хочу подарить несу их открыто, осознавая никакого преступления в этом нет, и конфузится никого не надо.

Наташиной фотографии у меня нет. Странно распорядилась судьба. Во времена моего детства, процесс фотографирования было праздником. Любое школьное мероприятие сопровождалось приглашением фотографа, который на чёрно-белых фотках увековечивал наши праздничные будни. Основные торжества того времени: Первое сентября, Седьмое ноября, Новый год, Первое мая. В моих семейных альбомах много, групповых фотографий, запечатлевших меня и моих школьных товарищей. Не всех детей, которые на них смеются я помню, но многие остались в памяти, как участники нападений на сады и огороды. В начальных классах я не был отъявленным озорником, эти способности проявилось позже, но кое-что творил уже в 8-9 лет, естественно, с подельниками. В те времена закладывались основы моего характера. Могу отметить первые проявления страха, который я стал осознавать уже в раннем детстве.

Какое-то смутное чувство подсказывает мне; первый вселенский страх я испытал в марте 1953 года, когда вся страна гудела печальными гудками и полыхала траурными знамёнами - Умер Сталин!

«Я на вишенке сижу не могу накушаться, деда Сталин говорит, надо маму слушаться». Кем он был для меня? Практически Бог, для нашей страны. Я пытаюсь сопоставить Сталина с самыми значимыми для моего детства людьми. Родной дед, мужчина высокого роста с красными натруженными руками, которые иногда превращались в кулаки величиной с дыню. Я боялся его наставлений и повышенного голоса, но это было мгновение. Он поворачивался ко мне улыбающийся, добрый и тёплый и всё растворялось в дедовской любви. Отец! Его я боялся? Скорее всего какой-то страх был, явного не было, потому что он не вникал в мои проделки, и я не знал, как он отреагирует на очередную шалость. Отец делал замечания, но никогда силовые приёмы не применял.

Так откуда во мне сидит страх? Даже сейчас первая реакция на нестандартную ситуацию ощущается, как страх. Вся атмосфера того времени была пропитана страхом, Иосиф Виссарионович был его инициатором и источником одновременно. Когда Наташа на уроке уписалась, для меня это было потрясением.

Она поднимала руку, просила учительницу, – Нина Дмитриевна можно выйти?

Та не разрешила и когда жидкость, растекаясь по лавке стала капать на пол, я понял, что случилось, но исправить уже ничего было нельзя. Я просто взял Наташу за руку и вывел в коридор. И когда Лёнька Шаров, на другой день на перемене обозвал Наташу зассыхой. Началось невообразимое, вначале подумали, мы просто балуемся, но когда из ноздрей потекла кровь, нас постарались разнять. Ярость затемняла мне глаза, он был второгодником. Была в те времена такая привилегия для нерадивых учеников, оставаться на отдых в том же классе ещё на год. Он был выше меня и сильнее, но это меня не остановило. Я падал и вставал, падал и вставал, кидался на него всё яростнее, скуля от бессилия, несправедливости и страха.

Физрук-фронтовик, которого все воспринимали как героя, взял Лёньку за шкирку, оттащил на вытянутую руку, а меня погладил по голове, - Угомонись малыш, не стоит он твоего гнева.

– А чего он обзывается, - заговорил я заикаясь.

- Как он тебя обозвал? - спросил он спокойно. Я понял, говорить мне нечего.

- Никак, - ответил я резко.

- Раз никак, то иди на урок, а этого буяна я возьму с собой на уборку спортзала, пусть потрудиться, это помогает петухам остыть.

- Я не петух, - верещал Лёнька, пытаясь вырваться из цепких, мужских рук.

- А здорово ты с ним бодался, - сказал мне Юрка одобрительно, - Не побоялся, что он сильнее.

- Пойду на борьбу, я всё равно ему накостыляю, - прошептал я.

– Ты что серьёзно?

- Конечно серьёзно, а как от таких отбиваться? Ждать когда подрасту?

- Ну, ты молоток, расскажешь потом что это такое вольная борьба. Заинтересованность товарищей поднимала мой боевой дух. На борьбу меня не взяли, оказалось это возможно с 12-13 лет. Посоветовали больше бегать, прыгать, играть в футбол и делать зарядку каждый день. На ежедневную зарядку запала хватило недели на две. С Лёнькой мы потом подружились, моё детство не было злопамятным. Трудно учиться в одном классе и враждовать, всегда находится общее дело, или события выстраиваются так, что отношения меняются.

Лето было наполнено беготнёй и различными играми в школе и на родной улице. Зимой коньки и лыжи были моим любимым занятием. Был у нас родственник Николай Михайлович Мясников полковник в отставке, весь его парадный китель был в орденах и медалях, которые он не любил выставлять напоказ. Жил он на соседней улице и очень любил лыжи. Дядя Коля приобщил меня к длительным лесным проулкам. В лесу он обращал моё внимание на мелочи, которые в детстве не очень-то интересны. Как ориентироваться по солнцу, как по мху, который растёт на деревьях и даже по оврагам ранней весной. По всей видимости, он был разведчиком, но тогда не принято было рассказывать боевые подвиги, поэтому он ограничивался тем, что учил мня бесшумно ходить на лыжах, лихо скатываться с любого склона, и разбираться в следах, которые попадались по свежему снегу. С ним было очень интересно бродить по заснеженному лесу, он всегда что-то рассказывал из жизни самого леса, но про себя не говорил ничего. Но моя жизнь в городе Вольске неожиданно прервалась.

Моего отца отправили служить в другую воинскую часть, и нам с матерью ничего не оставалось, как отправиться за ним.

Позднее до меня дошли слухи, что практически в тоже время Наташин отец Фёдор Игнатович дослужился до пенсионного возраста и переехал на постоянное место жительства в Киев. Так что разлука с Натой, в возрасте 9 лет была неизбежной. Если спокойно принимать всё происходящее с нами с момента рождения, то с высоты «Высшего разума» очень мудро, что у меня нет фотографии моей “Первой Любви”, в том её невинном состоянии, когда полового влечения ещё нет, а душевные и духовные порывы уже ощущаются, чувствуются и волнуют. Мне нет надобности, оценивать моё увлечение. Во мне всегда существует романтический образ моей “Первой любви”, независимо от изменяющегося вкуса, моды, воздействия телевидения, которого тогда не было. Никто не может затмить волнение от воспоминаний первой симпатии. Первый образ самый прекрасный, самый тёплый и самый восхитительный, он существует в душе уже много лет, и согревает меня теплом любви, нежности и восхищения.

к оглавлению

Карина и Константин

Не могу утверждать, что тема любви очень часто обсуждается среди друзей, или на собраниях Анонимных братьев и сестёр. Но иногда когда позволяет настроение, мы обмениваемся впечатлениями про любовь. Самые близкие друзья кое-что про меня знают, так как собственную историю любви я повторял много раз, особенно при длительных возлияниях. Однажды Константин Дюков, прервал меня на маковом месте и рассказал свою историю про любовь. Это случилось, когда ему было слегка за тридцать, он оказался в командировке в городе Кропоткине, они там монтировали трансформаторную подстанцию. Со своей женой он в то время конфликтовал, она требовала от него оседлой, размеренной жизни, которая не связана с командировками и разъёздами по всему Советскому союзу. На что он периодически отвечал торжественными обещаниями и увещеваниями, которые заканчивал словами, - Потерпи ещё немного.

Я остановил свой заезженный рассказ. Костя начал говорить, подбирая слова, видно было, что он волнуется. Наша неразлучная Троица притихла. Город Кропоткин небольшой районный центр в Краснодарском крае. Работы шли по графику, стоял тёплый, уже отцветающий май, никаких обязательств перед партией и правительством мы не брали, штурмовщины и спешки не было. Просто работали с 8 до 18 каждый день. После работы пили пиво с таранью, купить которую было значительно легче, чем само пиво, про которое я упомянул. Иногда ходили на танцы, в нашей бригаде были ребята значительно моложе меня, но я не отлёживался в гостинице с ненавязчивым чайным обслуживанием. Первый раз я увидел Карину на танцплощадке. Эффектная, модно одетая, с ярким макияжем, её невозможно было не заметить. Что такое районный город? Это практически станица, где половина жителей знает про другую половину, а те, кто не знают, очень легко узнают обо всём, если необходимо. Мы были пришлыми в этом пространстве, поэтому вызывали любопытство у местного населения. Естественно девушки и молодые женщины проявляли к нам интерес, а у молодых людей претензии к нам были совершенно противоположного свойства.

В тот вечер я был в ударе, работу мы практически завершили, недоделок осталось на два-три дня. Предстоящий отъезд из этого, порядком наскучившего места, наполнял вдохновением. Пиво, которое я по привычки выпил перед променадом, никакого особого действия не произвело. Нас было пятеро. Мои сослуживцы быстро выбрали себе напарниц по танцам и затерялись в толпе прыгающих. Я же стоял возле ограды, заплетённой диким виноградом и плющом, с интересом слушал незатейливую игру местных музыкантов. Очень поразил скрипач, мужчина в годах, с лысиной и бородкой. Он очень увлечённо играл, видно было звук, высекаемый из скрипки, доставляет ему наслаждение. Я не отрываясь смотрел на него, вдруг приятный женский голос прервал моё созерцание.

– Мы зовём его Ленин, он у нас в школе физику преподаёт.

В мозгах посветлело, Ленин конечно же это он, точная копия плаката, «Верной дорогой идёте товарищи!» Как всё-таки точно у нас могут давать кликухи, они припечатывают и преследуют человека до гробовой доски и отделаться от “погоняла” невозможно. Я повернулся на голос, передо мной стояла молоденькая девица, с коротко остриженными волосами, слегка рыжеватого цвета. Большие карие глаза смотрели спокойным вызовом, словно ожидая любую мою реакцию.

- Он не боится, что игра на танцах разрушит его авторитет, - сказал я первое что пришло в голову.

- Нам от этого, прикольно, не каждый физик скрипач, и Вождь Октябрьской Революции, раньше у него были разногласия с конторой. Сейчас всем до фени, что он лабает, - продолжила она своё выступление.

- Колоритная фигура, - сказал я, внимательно рассматривая собеседницу.

- Это вы про меня? - в её голосе послышалось ехидство.

- И про Вас тоже, - сказал я, согласившись с собственным определением. Дама вполне подходящая, ножки стройные и длинные, аппетитно торчат из-под широкого пояса, юбкой этот красный лоскут назвать было трудно. Майка с низким вырезом, показывает глубокую ложбинку на груди и слегка прикрывает приличные грудные яблоки. Всё на месте.

- Пошли танцевать, - предложил я, - Паганини начал новую партию.

- А кто такое Паганини, - спросила она непосредственно.

- Великий скрипач, как пишут очевидцы, мне казалось, он довольно известен. К вам в Кропоткин не наезжал?

- Так он древний наверное, вы меня не укоряйте, я на будущий год школу заканчиваю, и скорее всего с медалью.

- Я не хотел Тебя обидеть, - продолжил я примирительно.

- Думаете мы в провинции, как австралийские аборигены только собственных кенгуру и помним. А про Наматжиру ничего не знаем, - веско закончила она, и напряглась в ожидании моей реакции.

- Наматжира, это ваш местный житель, - начал я осторожно.

- А вот и попались, это знаменитый австралийский живописец, абориген. Его картины очень популярны на западе.

- А откуда ты его знаешь?

- Ну, если мы на «ты», то я училась в художественной школе, и у нас был предмет история живописи. Халдеи нас сверх программы натаскивали.

- Так он к кому ближе, к Передвижникам или Импрессионистам, - попытался я показать, что не лыком шит

- Опять дважды два пять, не можешь допустить, что меньше меня знаешь. Давай не будем соревноваться. Ты школу, когда закончил? - спросила она категорично.

- Двенадцать лет назад, - ответил я автоматически.

- Думаешь, всё знаешь, только потому, что 12 лет только и делал, что ничего не делал, - напирала она. Мне стало не по себе.

- Я в институте учился 5 лет, - надо было что-то сказать.

- Ну, вот опять про знания, - бросила она разочарованно, - Кому нужна эрудиция на танцплощадке, вы когда-нибудь задумывались?

- А что надо делать на танцплощадке, - спросил я загипнотизированный нестандартным разговором.

- Танцевать и общаться, - сказала она весело.

- Первое мы уже делаем, как тебя зовут, раз уж мы так глубоко заспорили, - спросил я улыбаясь.

- Наконец-то приличный вопрос. Я Карина и меня не зовут, я сама прихожу, - обозначила она собственную позицию.

- Я это заметил, а я Константин можно Костя, или ещё как-нибудь, как тебе удобнее, - стало легко и свободно.

Мы танцевали, болтали, и не отходили друг от друга. Она захотела пить, мы вышли с площадки, и присели под большим зонтиком паркового кафе. Группа молодых людей, сгрудились неподалёку, бросая в нашу сторону косяки. Они явно оказывали внимание мне и Карине.

- Это твои телохранители? - спросил я спокойно.

- Соупотребители, - ответила она со смешком.

- Не понял, что им от тебя нужно? - спросил я и задумался. Соупотребитель, от этого слова у меня возникла тревога, не часто я его слышал, оно всегда было связано с наркотиками, или как любят сейчас выражаться, с веществами, изменяющими сознание.

- Скорее им что-то нужно от тебя, - ответила она насмешливо.

- Ты хочешь, чтобы мы столкнулись? - спросил я в некоторой тревоге.

- Ты струсил? В её голосе прозвучала явно выраженная детская интонация «тебе слабо». Вспомнились аналогичные ситуации детства и юности, когда я житель определённого городского района, старался показать, что не боюсь представителей другой части города. Но тогда я ощущал себя под защитой стайного братства, частью дружеской группы, в юности дружба не вызывала сомнения. Жизнь внесла поправки, пришлось признать, верность это не готовность схватиться в драке с кем-то, только потому что он не так глянул, или не так ответил. А отсутствие предательства, это не только молчание по поводу того, что я стырил пять порций мороженного в передвижном лотке. В дворовых и районных разборках я усвоил одну самую трудную для понимания мудрость, необходимо, спокойно, последовательно и терпимо уходить от конфликта и не доводить его до кровавой мочиловки. Все эти размышления я выразил словами:

- Если ты их знаешь, то можешь сказать, я здесь не один, мне бы не хотелось устраивать побоище из-за нескольких танцев, которые я станцевал с такой роскошной девушкой, как ты.

На мою реплику она улыбнулась, но вдруг спросила с нахальной интонацией, - Дай мне двести рублей.

Я вздрогнул, это был не испуг, это была тревога, за неё. Что-то в этот момент тревожное внутри меня вспыхнуло. Может быть, я почувствовал в ней женщину лёгкого поведения, может быть, мне было жаль денег, может быть, необычность ситуации ввела меня в тревогу. Отказать духу не хватило, тем более смотрела она на меня с вызовом, «Что слабо с двумя квадригами расстаться?»

Я вытащил бумажник, достал две сотенный купюры и протянул Карине. Она подхватилась и отбежала к своим знакомым. Через несколько мгновений снова оказалась возле меня.

- Эта шобла и за стольник бы отвалила, но чтобы не дразнить гусей отдала двести.

- Такая дешёвая свобода? - я старался сказать это иронично.

- Зато свалили без шума и пыли, не начнут права качать, которых у них нет, - продолжила Карина.

Спокойствие во мне было нарушено. Подъём, который я испытывал от общения с Кариной, сменился недоумением. Я старался не показывать изменение настроения, шутил, балагурил, но осадок от необъяснимых действий новой подруги не проходил. Карина заметила, что я скукожился и продолжаю общение в напряжении.

- Тебе что денег жалко? - вдруг спросила она.

- Денег мне не жалко, я к ним отношусь спокойно, пользуюсь теми суммами, которые удаётся заработать. У меня такое чувство, словно я откупился от чего-то постыдного, или мерзкого, - неожиданно открылся я.

- Ну ты блин даёшь, интеллигенция притрушенная.

- Я не даю, а пытаюсь объяснить суть моей тревоги.

- Да, среди них был мой родной брательник, не парься, считай он у тебя занял две сотни

- А сразу нельзя было сказать? – сказал я спокойно.

- Про что, - спросила она в недоумении.

- Про родственные отношения…

- И ты тогда, как виртуальный зятюха подаёшь ему с барского плеча две сотни без отдачи, - ехидство не было прикрытым. Разговор принимал раздражительный характер.

- Вопрос снимается, я никому ничего не давал, мне никто ничего не должен, я с тобой и всё прекрасно.

Карина посмотрела на меня недоверчиво, но ничего не сказала. Зашли в бар, я заказал кофе, праздник продолжался. Мы гуляли часов до двенадцати. Остановились возле Карининого дома, негромко залаяла собака.

– Молчи Малыш, свои, - практически шёпотом проговорила Карина. Собака замолчала.

Из открытого окна женский голос спросил, - Ты что ли Кари?

- Да мама я, спи, сейчас приду.

Мы постояли минут пятнадцать, разговор потерял естественность и непринуждённость. Мне подумалось, «По законам жанра пришла пора хватательных и наступательных рефлексов». Юность встрепенулась во мне, но что-то останавливало от напора на эту хрупкую, открытую девушку.

- До завтра, - сказала она тихо и исчезла в калитке.

Только когда подошёл к гостинице, понял, меня как будто пригласили на свидание. «До завтра», уже практически началось. Ночь казалась ласковой и тёплой. Вдруг запел соловей, я давно уже здесь работал, но ни разу не слышал пения этой серенькой птицы. Луна огромным жёлтым бубном катилась по небу, редкие облака темно-фиолетовыми кружевами висели в тёмной высоте. Настроение быстро поднималось, мои сослуживцы уже в сборе, ночной ужин, состоящий, из колбасы, пива, сыра и тарани был в самом разгаре.

- К нашему шалашу, с новой любовной историей, - балагурил Володя Пихтелев.

- Любовную историю вы сегодня не услышите, - ответил я неожиданно резко.

- Значит это у тебя серьёзно? - попытался растормошить меня Владимир, но я закрылся от всех пивом и таранью.

В бригаде не принято было лезть с расспросами, никто не отличался повышенной любознательностью, но когда кто-либо откровенничал слушали внимательно и даже давали советы. Мне не хотелось разбрызгивать чистый, нежный родничок, который каким-то непостижимым образом забил в заскорузлой душе прожженного монтажника и не давал спокойно уснуть в эту ночь.

Наутро проснулся с лёгким ощущением счастья, так было в молодости в родительском доме, в станице Ивановской. Весенние майские дни обычно были жаркими, весна на Кубани длиться дней пять, не больше и сразу наступает лето. В мае ночи ещё прохладные, утреннее пробуждение у открытого окна, под пение птиц после свидания с любимой девушкой, наполняло меня жизненной силой и вдохновением. Я вновь попал под обаяние весны, любви, и солнца. Мне было тогда тридцать лет. Встречались с Кариной каждый день, пока не закончились монтажные работы. Потом начались пусконаладочные испытания, я напросился участвовать, мне пошли навстречу. Таким образом я уехал из Кропоткина только в октябре, когда наш объект был принят в эксплуатацию и заработал в рабочем режиме. Подстанция была передана на постоянное обслуживание местным электрическим сетям. За это время мои отношения с Кариной стали очень близкими.

Пришёл к выводу, моя семейная жизнь не такая уж счастливая. Детей у меня не было. Вначале я настаивал на рождении сына, но жена была против по её мнению, необходимо было сделать карьеру, получить квартиру, купить машину. Она любила загибать пальцы, отмечая очерёдность материальных притязаний, которые со временем не уменьшались, а возрастали. Мне надоело настаивать и выслушивать в ответ весомые аргументы про удобства бездетной жизни. Моя командировочная работа стала для меня привычной и даже удобной. При возвращении я чувствовал в себе и к себе небольшое повышение сексуального интереса, который быстро угасал и превращался в обыденные отношения по какому-то непостижимому графику, составленному моей женой. Не помню дня или ночи, когда мои сексуальные желания совпадали с желаниями супруги, но когда вдруг на неё наплывало вдохновение, то я не мог отвертеться, или отговориться. Необходимо было бросать всё и кидаться на тушение страсти, пока она не перегорела и не превратилась в головешки. Вначале мне нравились эти катастрофические всплески, но со временем перерывы между желаниями становились продолжительнее, ожидание изматывало и наполняло чувством неполноценности и ущербности. Когда по моему желанию жена наконец уступала, всё как-то быстро заканчивалось, а я угасал совершенно не успевая разгореться.

Карина показалась отдушиной. Пылкая, чувственная всегда готовая, как получать нежность, так и отдавать. Я рассуждал, год не такой уж большой срок пусть она закончит школу и тогда можно будет всё утрясти. Первое сентября миновало, а я полный надежд периодически заезжал к Карине, насколько позволяла моя работа. Погода в тот год выдалась прекрасная, стояла середина декабря, но холодов ещё не было, временами температура поднималась до +15. Приближался Новый год настроение было предпраздничным. Мы получили задание и выехали на две недели из Краснодара на очередную монтажную шабашку.

Прошло дня три, работа ладилась, я уже примеривался, как бы мне смотаться к Карине, когда приехал наш бригадир с материалами отвёл меня в сторонку и сказал, - Костя я тебя давно знаю, как работника и как друга. Умоляю, только ты руками своими не махай, выслушай сначала.

Я естественно насторожился, смутная тревога и ожидание чего-то неприятного пронзили мня, – Говори без подготовки, что-то дома случилось, - промычал я.

– Да нет из дома никаких тревожных сигналов, смотайся-ка ты на трассу возле Кропоткина, по-моему твоя Карина на трассе подрабатывает, а брательник у неё в сутенёрах. Хорошо, что он предупредил меня, чтобы я не дёргался, но всё равно он отпрянул, когда увидел, что со мной произошло.

- Я ничего не утверждаю, мне показалось, чего бы ей там вертеться в сумеречное время. Можешь нашу машину взять, только без водки!

Рассказывать про охватившие меня злость и негодование, значит ничего не сказать. Бугор не виноват, он сделал своё дело, теперь наступало моё. Я засуетился, но бригадир посоветовал:

- Если это у них постоянное мероприятие, то в ночь нечего туда соваться. Завтра спозаранку подскочишь и всю эволюцию увидишь сам.

Не буду вам рассказывать, как мне спалось. Чуть рассвело я поднялся, быстро оделся и пошёл к машине. Небо было чистым, погожие дни продолжались. Машина завелась с пол оборота. Прогрел в нетерпении мотор и пустился в путь. Проехал километров десять, вдруг услышал возню на заднем сиденье, обернулся.

Заспанная морда Пихтеля, бормотала, - Как ты без меня на приключение решился, а вдруг ошибка, с кем будешь обмывать?

- С Кариной конечно, не с тобой же, забулдыгой, который по машинам бичует.

- А если осложнения? – резонно продолжил Владимир.

- Что ты имеешь ввиду? - бросил я грубо.

- Ты же на всё сейчас готов, - сказал Володька просто.

Я молча сжал зубы, мне казалось, они сейчас раскрошатся.

- Не скрипи зубами, главное во всём разобраться, и голову не рубить.

- Утешитель нашёлся, - сарказм рвал меня на части.

- Я с тобой объективности ради, а не любопытства для. На чёрта мне, чтобы тебя избили, или упекли в кутузку. На трассе всего можно ожидать.

- Насмотрелся боевиков, с Кариной ничего отвратительного быть не может, - сказал я уверенно и поддал газу.

- Я здесь для соблюдения брачного контракта, если такой завариться.

Он перелез на переднее сиденье нашей потрёпанной Волги.

- Впереди, совсем другое дело, валялся всю ночь, как головешка, про тебя думал, непутёвая наша жизнь, но другой пока не надо, - кряхтел Володя

- Настоящий товарищ, - мелькнула у меня мысль, - Я бы ни за что тебя не взял, - сказал я просто.

- Если клевета и напраслина, вдвоём реабилитировать Карину намного справнее, - продолжил Володя.

- Ну ты молотилка, тихо сиди.

Возбуждение прошло, Вовка испытанный друг, мало ли как события потекут, «Откуда он узнал, что я налёт собираюсь совершить?»

- А ты вчера сам себя со стороны наблюдал, после проникновенного разговора с бугром, - произнёс Владимир.

- Ну блин сговорились, - подумал я с раздражением, но тепло заботы откликнулось в сердце.

Стало совсем светло, ехать было не более двух часов, разговаривать не хотелось. Пихтель откинулся на спинку сидения и закрыл глаза. Мотор размеренно жужжал, и успокаивал. Автомобиль отмеривал километр за километром, Мы приближались к точке, про которую рассказал мне бригадир.

- А вот здесь помедленнее, - оживился Пихтель.

- Откуда ты место знаешь? - со злобой бросил я.

Владимир вжался в кресло от неожиданности.

- Разболтал всё-таки Михаил Сергеевич. Кто ещё знает?

- Пока трое, если не считать Карину и её подельников.

- Молчи, пока сопатку не размазал, - бросил я в ярости.

- Угомонись разборки и базары оставь на потом, давай подчаливай помедленнее, видишь сколько сегодня фур наколесилось, как раз самая работа, - спокойно сказал Владимир.

Я медленно съехал на обочину и осторожно двинулся вперед внимательно просматривая противоположную сторону трассы с большой площадкой для ночёвки длинномеров. Кабина здоровенного грузовика бесшумно открылась и оттуда спрыгнула Карина, я в этом не сомневался. Я тормознул и попытался выскочить.

– Стоять, - зашипел мне в ухо Пихтель, я дёрнулся, но он крепко держал меня за куртку.

- Не пыли, давай разберёмся досконально, - сказал он, чётко выговаривая каждое слово, - Чтобы никаких сомнений на всю оставшуюся жизнь.

Карина двинулась вдоль громадной машины, когда она закончилась дверь другой фуры отворилась и здоровенный мужик лет пятидесяти закричал, - Феня, а меня обслужишь, ты обещала!

– Она же не Феня,- подумал я, - почему он так её зовёт?

- Не будет же она своё мирское имя по трассе пачкать, - прошептал мне в ухо друг.

- А тестостерону у тебя хватит, - крикнула в ответ Карина.

- Это её голос, - подумал я, мне казалось, я нахожусь в каком-то сюрреалистичном сне. - Этого ничего не может быть, потому что не может быть никогда, это просто кошмарный сон, - мысли одна страшнее другой проносились в голове.

- У тебя сил хватит поддомкратить? - продолжал балагурить мужик.

- За это тройной тариф, - прозвучал спокойный голос Карины.

- Хоть четверной, нашла чем напугать, - махнул он пачкой денег.

Карина остановилась и кому-то махнула непонятным жестом и подбежала к машине. Вот и подельники нарисовались, медленно произнёс Пихтель, я опять попытался выйти из машины, но сил не было. Злоба, разочарование, сарказм и ненависть ко всему белому свету разжигали душу, не хотелось ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. Казалось не было ни рук, ни ног. Время тянулось старой резиной, в голове пробегали мысли – «Ничего нет и не было, это не правда, из машины выйдет другая женщина и всё станет на места».

- То что мы видим, это только верхушка айсберга, - услышал я голос Владимира.

- Что ты ещё придумал, - прошептал я сквозь спазм, который сдавил мне горло.

- Без ширки этого делать нельзя, - веско констатировал он.

- Ты думаешь она наркоманка, - прошептал я в ужасе.

- Практически уверен, эти её подельники наверняка для неё баян приготовили.

- Ты откуда такой грамотный? Нахватался блатняка…

- Я же свободный мужчина, гуляю не только сам по себе но и по дискотекам, барам и казино.

Дверь грузовика открылась, Карина легко спрыгнула с высокой ступеньки.

Красный, и улыбающийся от удовольствия мужик заорал на всё пространство, как мегафон, - Уважила старика, давно так не стояло!

Константин замолчал, воспоминания наполнили его тоской, злостью и печалью. Мы не перебивали его молчания, понимая как трудно пережить потрясение, предательство и падение. Рассказывая, он погрузился в чувство и эмоции того времени. На его лице явно высвечивалось недоумение, словно он опять сомневался, было ли это на самом деле.

- Вот такая история, - проговорил он наконец, поднялся, показывая всем своим видом твёрдое нежелание обсуждать эту историю.

Очень хотелось узнать подробности, но в голове вдруг кто-то чётко спросил, «Ты хочешь знать подробности? Хочешь узнать, как она уверяла? - Костик дорогой, ты не так всё понял!? Этого больше не повториться! Зачем ему всё это пересказывать? Кто это во мне базарит?» - подумал я

- Спасибо ребята что выслушали и не задаёте вопросов, - сказал тихо Константин и вышел.

к оглавлению

Житейская история

В начале шестидесятых мама рассказала мне историю жизни, которая внезапно оборвалась, хотя начиналось всё очень счастливо. Много лет тому назад в городе Вольске жили купцы второй гильдии Кочетковы имели они зернохранилище и большой торговый дом, и было у них три дочери и два сына. Всё у них было хорошо, но вдруг средняя из сестёр Татьяна влюбилась в простого рабочего Василия. Влюбилась бесповоротно и основательно, чувство было настолько крепким, что никакие увещевания родни, «Этот чернорабочий тебе не ровня», - не смогли убедить её отказаться от любимого.

А Василий парень был видный, ростом метр девяносто работящий, стройный и не было ему равных в кулачных боях, которые по праздникам вспыхивали среди молодых парней, которые не знали куда девать скопившеюся в них энергию. В этих боях получил он удар палкой и правый глаз у него после этого плохо видел. В армию по этой причине его не взяли. Первая империалистическая война прошла без его участия.

Татьяна вышла замуж за Василия, несмотря на сопротивление матери и отца. Она пережила проклятие родителей, которые провозгласили, «Дочери у нас теперь нет!» Революция ещё больше разделила Татьяну с родственниками, которые во времена НЭПа преумножили собственное богатство, но последующие репрессии плотно зажали их в кольцо большевистского террора.

Василий и Татьяна жили в согласии, не нищенствовали, но и богатства не нажили. Татьяна служила у протоирея местной церкви, а Василий кочегарил на пароходах, которых на Волге было достаточно, несмотря на войну и революцию. Но видать родительские проклятья имеют духовную силу, независимо верим мы в них, или нет. Татьяна родила семерых детей, но они не выжили, умирали не проживая года. Тиф, скарлатина, дизентерия косили новорождённых, совершенно не жалея. Самая продолжительная жизнь выпала Евгении, она дотянула до пяти лет, но скарлатина и её накрыла смертельным исходом.

Младшая сестра Татьяны, Серафима, вышла замуж за бывшего купца Фокина, родились у них трое детей - два мальчика и девочка, это была моя мать Валентина. В это время начались первые репрессии против нэпманов, благополучие которых раздражало ленивую голытьбу и большевистских боссов. Бывший купец Фокин недолго побыл в образе благополучного, делового человека. Пришло время искоренять нэпманов как класс, который препятствует построению нового общества. Дочерью такого репрессированного недобитка и оказалась моя мама.

Серафиме пришлось вспомнить проклятую родителями сестру Татьяну и работягу Василия. После переговоров и примирения, чтобы уберечь детей от уничтожения в лагерях, мою мать отдали им на удочерение. Мама была дошкольного возраста, быстро привыкла к новым родителям, которые любили её, но заставляли работать в личном хозяйстве, как равноправного члена семьи. Мама рассказывала, вставала она в 7 часов, завтракала чем бог послал, а далее весь день был занят. Доила и кормила коз, ходила косить траву, потому что покупать сено было дорого. Стирка, глажение, уборка, особых послаблений не было. Стало немного легче, когда отправилась в школу, но наступил голодный 33год. Про этот период она вообще предпочитала не говорить. Им помог случай, к тому времени мой дед Василий, отчим моей матери, перешёл работать кочегаром в авиационное училище. На скудном рабочем пайке и одной козе удалось пережить кошмар голодовки. Мать как-то обмолвилась, бывали случаи особенно зимой, человек просто падал на улице от слабости и голода и был не в состоянии подняться. Хорошо если родственники находили его, и сами могли двигаться, чтобы доставить домой, в противном случае, умирающего забирала милиция, или карета скорой помощи, но ничего хорошего после такой эвакуации слышно не было. Люди старались реже выходить из дома, а если и выходили, то только по служебным надобностям. Работа, или какие-то неотложные дела.

В 1934 году моя мама пошла в школу. От неё скрывали её происхождение, она стала Лукьянова, усыновитель был член партии большевиков и пролетарского происхождения. Под этим сравнительно крепким прикрытием она прожила семь лет, совершенно ничего не зная о своих настоящих родителей и про двух братьев. Училась она хорошо, показывала мне несколько конспектов, которые остались от учёбы в школе и техникуме. Я называю их конспектами, потому что это были сшитые листы крафт бумаги, которая сейчас применяется для упаковки цемента. Вольск был центром цементной промышленности. А раз так, то произведённый цемент необходимо было во что-то упаковывать. Поэтому с мешками в этом городе особого напряжения не было. Ученики изворачивались, как могли, правдами и неправдами доставали порванные, отбракованные крафт мешки, и превращали их в доморощенные тетрадки, в которых выполняли классные и домашние задания. Самое главное учёба не прекращалась ни на неделю, несмотря на голод, холод и военные действия. Ходить в школу могли не все, потому что не хватало средств на элементарную одежёнку и обувь. Мне, рождённому через три года после войны это было непонятно, потому что я был полностью укомплектован тетрадками, учебниками и школьной формой, которая мне очень нравилась: голубовато серая гимнастёрка, подшитая белым воротничком, брюки с манжетами, и всё это завершал чёрный кожаный ремень с бронзовой бляхой, гербом и буквой «Ш» посередине. Фуражка, это вообще отдельная тема. Она была точной копией офицерской, с чёрным пластиковым козырьком, на нём лежал двойной ремешок, который при ветре можно было опустить под подбородок и тогда никакой вихрь не мог сдуть с макушки всё это великолепие со школьной кокардой на фасаде.

Когда началась война, мама встретилась со средним братом Евгением, которого призвали на воинскую службу из лагеря, где он отбывал наказание за то, что его родители оказались Нэпманами. Тогда мама узнала, что её семья была осуждена. Родители были отправлены на остров Аскольд на Курильской гряде, а братьев рассортировали в разные лагеря, как детей врагов народа. Трудно передать словами чувства, которые она испытывала, глядя на родного человека, связь с которым была совершенно потеряна. Больше она его не видела, получила от него два письма из-под Москвы, но после никаких вестей не было. На все запросы после войны, министерство обороны отвечало, «Без вести пропал в боях за оборону Москвы».

От родителей вообще никакой весточки за всю жизнь не получила. Производить индивидуальные поиски в те времена было не принято можно было напороться на осложнения в собственной жизни. Война закончилась, мама к тому времени кончила техникум пищевой промышленности по специальности технолог хлебопекарного производства и её распределили в город Кишинев, столицу Молдавской ССР, где она встретилась с моим отцом

Учась в седьмом классе, я вдруг попал в полосу несчастий, из которых казалось, никогда не выкручусь. Мой дневник изобиловал замечаниями учителей, все они в один голос, или вернее, строка за строкой пытались доказать моим родителям, что я запутался в собственных заблуждениях и веду себя просто безобразно. Мне всё это не нравилось, каждой субботы я ожидал, как каторжанин, шмона. Отец подписывал дневник субботними вечерами ему нравилось так развлекаться. Практически не было случая, чтобы меня не ожидала экзекуция. Отец меня не бил, но его «глупые» вопросы, как я дошёл до жизни такой, выводили меня из себя. А мои успехи по труду, или по физкультуре он вообще не замечал, говоря: руки и ноги у тебя для того и есть, чтобы прыгать и работать.

Контрольная по математике, по классу бесшумно, как шпион через границу, ходит учительница и следит, чтобы мы не пользовались шпорами. Старательно скрипим перьями. Тогда было принято писать перьями, ни в коем случае не авторучками. Обсуждению это не подлежало. Но перо использовалось не только, как письменное стило, мы расщепляли противоположный, от пишущего края конец, в расщеп вставлялся бумажный фунтик и перо превращалось в гарпун, грозное оружие индейцев, или китобоев. Контрольная закончена, облегчённо вздыхаю, и гарпун с пистоном на кончике летит в не отомщенного обидчика – вендетта продолжается. Вскрик жертвы привлекает внимание учительницы. Меня удаляют из класса.

В холле встречаюсь с Жекой, он мне, - Вот решил прийти в школу, неделю не был, думал, соскучились, а нет, выгнали опять. Мешаю им про Магеллана слушать, что нового мне про него могут сказать, когда я его биографию назубок знаю. А тебя за что вычистили? - Да Сусанчику (это кличка пострадавшего) гарпуном в лоб залепил, он разорался, Анастасия и выперла мешаю этим дебилам контрошку писать. Высунулись в окно третьего этажа на отливе лежит стекло, видать, приготовили чтобы вставить в разбитую ветром форточку.

- Слабо тебе эту стекляшку кинуть вниз, - вдруг бросил Жека.

На слабо, я ловился, как муха на липучку. Естественно, я взял да и кинул стекло вниз, даже не посмотрел, какая там обстановка. А завуч Мартемьян Владимирович, как раз канал из гороно, весь нахохленный после очередной нахлобучки. Началось, подумал я с тоской, когда лысина завуча и «случайно» обронённое стекло сверкнули на солнце одновременно. - Николаев, к завучу, - было такое впечатление, что эхо разносится по холлам всех этажей и передразнивает друг друга, - Никкко…ла…ев…ев к зав…учу…учу!

Разговор серьёзный о сохранности социалистической собственности.

- Вся страна работает, как проклятая, за гроши.

«Можно подумать, я им эти гроши плачу», тоскливо думал я.

- А ты, балбес и лоботряс, совершенно не понимаешь, какое это безобразие - кидать стёкла на мостовую, надо заботиться, чтобы этого стекла было больше, чтобы его никто никогда не бил, а только берегли!

Мне скучно и страшно одновременно. Все эти нотации упираются в одно: кого необходимо будет приводить в школу - мать или отца? С первого класса это был основной вопрос, который меня волновал после того, как я что-то творил, или пакостил. Так и сейчас, лучше мать она покипит, покипит и остынет, ну лукнёт в меня миску, или веником перекрестит, на том всё и кончится. Отец - это всегда серьёзно, это разборки, разговоры, нравоучения! Лучше шпицрутенами отлупцевал бы, и на этом баста. Но если отец становился в курсе моих проказ, это было невыносимо стыдно и неприятно.

По закону подлости, если пошла невезуха открывай мягкое место для внушений. Так и сейчас, не успел получить задание для матери, сразу же в химическом классе стащил магний, вынести из класса его удалось. Но хищение 20 граммов магния обнаружили до того, как мы сделали последнюю реакцию в пробирках. Класс не отпускают домой, вторая смена, мы сидим до признательных показаний похитителя. Я ещё на что-то надеюсь. Авось понесёт, но дело закручивается нешуточное.

Приходит директор и объявляет, - В случае признания, никому ничего не будет.

Что остаётся делать? Встаю и винюсь, на столе пузырёк с веществом серебристого цвета. То, что было далее, вспоминается сплошным кошмаром. Комсомольских собраний было минимум три. В комсомоле оставили, но из школы исключили на неделю: За хищение химреактивов и поведение, недостойное комсомольца Страны Советов. Во всём этом был единственный плюс, меня песочили, прорабатывали, выговаривали, но как-то забыли про родителей и они об этом не узнали. Так что моё исключение из альма-матер я провёл очень продуктивно - ходил в кино, на речку и просто шатался по городу. Как-то надо было убивать свободное от учёбы время.

Подоспела весна, седьмой класс заканчивался всё шло к экзаменам. Потихоньку забылись все провокации, инсинуации и проделки естественно продолжались, но они были незначительными. Наказания имели профилактический характер. Тройка по поведению за неделю, - это дробинка в ягодицу медведя, что-то кольнуло, но внимания не стоит обращать. Кто постоянно находился под надзором учителей, записи в дневнике за серьёзное наказание не воспринимали. Хулиганы угомонились, потому что весна внесла разнообразие в свободное от уроков время.

Ледоход на реке Белой, событие планетарного масштаба, не присутствовать на его презентации просто преступление. Мы устраивали ежедневные дежурства и когда льдины, наплывая и встопорщиваясь, начинали ползти вниз по течению, об этом узнавали все заинтересованные лица. Начиналось соревнование в храбрости, бег по двигающимися льдинам приравнивался к покорению Северного полюса. Охотников резвиться таким образом было не так много, но человек 8-10 набиралось, мы по льдинам гонялись друг за другом, порой проваливаясь в промоины и переворачиваясь на льдинах. В итоге разводили большой костёр и грелись после купания как в реке так и в заводях, образованных паводком, там вода слегка прогревалась.

Процесс купания выглядел, как наказание на которое обрекали себя храбрецы, не боявшиеся холода. Полностью раздевшись, при температуре воздуха плюс 8-10 градусов, и не выше, добровольно приговорённый стоял у края воды и долго размахивал худыми руками взад вперёд, как бы накачивая себя решимостью, судорожно вдыхая и выдыхая. И вдруг в какую-то секунду смелость и отвага пробивали всё худенькое, мальчишеское существо, и я летел в ледяную воду с закрытыми глазами с парализованным дыханием. Вода не принимала тёплое детское тело, я отскакивал от её холодной глади и вылетал на противоположный берег, не успев вдохнуть, чтобы тут же бросится обратно. Это называлось - я купался 20-го или 25-го апреля.

Кто оказывался мокрым по причине переворота льдины, снимал с себя всю одежду и сушился возле костра. Дома за мокрую одежду гоняли намного круче, чем за продымленную. К дыму родители привыкли и свободно отличали дым костра от папирос. В седьмом классе не каждый из нас мог позволить себе покурить. Мне это было заказано: пахан не курил и любой, даже с ниточку, аромат «Беломора» улавливался мгновенно, по этому поводу устраивались показательные экзекуции, которые носили очень утомительный характер и чаще всего сводились к домашнему аресту. Меня закрывали и не выпускали из дома, чтобы тлетворное влияние улицы не разложило меня окончательно. И если учесть, что мы жили на втором этаже, то трудней всего было возвратиться вовремя в дом. На этом я чаще всего и ловился.

Помню светлый весенний праздник, Первомайская демонстрация закончилась. Родители уехали на два дня в Стерлитамак на какое-то очередное торжество, я остался полным хозяином в двухкомнатной квартире и наслаждался свободой. Отсутствие родителей показалось особым праздником ярким дополнением к основному. Пришли в гости Лёнька и Борис, мои друзья по двору и принесли с собой бутылку вина под простым названием «Волжское». Суть в том, вино для меня с самого раннего детства было под моим собственным запретом. Если рассказывать без особых подробностей, я ненавидел спиртное, потому что мои родители, были людьми беспокойными и гостеприимными. Они частенько принимали гостей, или ходили на юбилеи с ответными визитами. Дополнительно к этому мой отец частенько устраивал праздники со своими друзьями, прямо у нас дома. Компания набивалась в кухню, друзья пили пиво и водку и долго говорили за жизнь и за работу. Всё было бы не так плохо, но после возлияний оба родителя становились очень ревнивыми. После каждого праздника у нас дома происходило продолжение банкета в виде скандальных разборок, кто на кого посмотрел, кто с кем и как танцевал. Не буду говорить о причинах, мне они неизвестны.

Мама моя была женщиной видной и деловой. Черные волосы, тёмно карие глаза, причёска, всегда модная одежда. Она работала в торговле, на должностях, от продавца до директора магазина, чем я несказанно гордился. Всегда была в гуще событий, её окружали женщины, и мужчины. Начинала учеником продавца, была такая профессия в советском союзе, училась в торговом техникуме, когда закончила быстро выросла профессионально до заведующей магазином «Мясо - рыба». В те времена супермаркетов и фирменных магазинов не было, это и был своего рода фирменный магазин. Мой отец пользуясь благами такого положения, постоянно укорял её в неверности и лёгком поведении. Скандалы повторялись с завидным постоянством, частенько отец уходил из семьи, переживая короткие периоды разлуки у друзей, или в фабричном общежитии. Я мирил их, потому что любил отца и мать, верил: всё у них наладится, хотя совершенно не понимал сути их разногласий. Винил во всём только водку и вино. По своему глубокому, детскому убеждению полностью был уверен в том, что если отец перестанет пить, всё будет хорошо. Но жизнь шла, и я периодически твердил в испуге, - Никогда пить не буду, когда вырасту, - и бросался под кулаки отца, который порой поколачивал мою мать. Надо отдать должное меня он не бил, и когда я становился между ним и матерью, то прекращал кулачное обострение, ограничиваясь только криками и оскорблениями. Помню после очередного скандала я нашёл его в кочегарке родной швейной фабрики, после того, как он не был дома дней десять. Заросший, помятый, неухоженный, с загнанным взглядом неприкаянности, отец смотрел на меня, глаза слезились любовью и нежностью ко мне, а может, жалостью к себе. Я просил его вернуться, но он сказал, - Твоя мама не простит!?

Тогда я бросился к матери, уговорил. Мы снова стали жить вместе, но мира и согласия хватило не надолго.

Когда я сам первый раз оказался перед стаканом с вином, который предложили мне мои товарищи, то не выдержал и быстро сдался, совершенно не сопротивляясь. Как я мог отказать моим закадычным друзьям в закуске и посуде? Помню, как сейчас - это было «Волжское», пойло необыкновенно гадкое. Единственным его достоинством была дешевизна, и весь город Салават, гудел от этого волжского и шадыма. Шадым - это денатурат, перегнанный через самогонный аппарат и потерявший свой характерный синий цвет.

Разлили вино по стаканам, никто даже не спросил, буду я или нет. Мне категорично сказали, – Пей!

Мы автоматически повторили ритуал, который подсмотрели и отпечатали в себе от взрослых. Друзья которые пришли ко мне в гости, каждый на два года старше меня, уважили меня, а я как Полкан из мультфильма, показывал им какой я свободный и независимый. Им даже на «слабо» меня брать не пришлось, – Неси стаканы и закуску!

И я засуетился, как будто всю жизнь только и ждал их прихода. Они уже прошли в колонию для несовершеннолетних, просидели там год, вышли и осчастливили меня своей дружбой. Их забрали из седьмого класса, а когда вернулись пришли в класс, в котором учился я, только возраст их был к тому времени 16, а мне 14. Как я мог отказаться? Как мог противиться уверенному, взрослому напору, который от них исходил. Они знали жизнь, колонию пережили! Решимости и твёрдости отказаться от первой в жизни рюмки у меня не хватило. Это произошло в 14 лет.

Сладковато-горьковатая жидкость вошла в рот, и прокатилась по языку. Мгновенное и мимолётное чувство отвращения с потугой на рвоту, охватило меня и отпустило, вино прошло по пищеводу и ощутилось лёгким пощипыванием в районе пупка, приятная теплота пошла вверх, затуманила голову и тут же двинулась вниз по телу, разбегаясь по рукам и ногам. Необъяснимое веселье и радость легонько ударили в голову, механизм опьянения заработал. Пришла невесомость и полное отключение от трудностей бытовой жизни, стало легко и беззаботно. Я смотрел на моих друзей и поражался, какие они приятные, умные и родные мне люди, а они тем временем деловито нюхали хлеб и кусали маленькие головки репчатого лука.

- Они, как Буратино, которому папа Карло принёс поесть, - пронеслось в голове. Сам я выпил очередную порцию вина, нюхнул корочку свежего хлеба, откусил, тщательно прожевал и проглотил. Горечь ушла осталось впечатление приторной сладости перемешанной с запахом жжёного сахара. Налили ещё по одной. Опрокинулось легко и беззаботно, без тошноты, брезгливости, опаски, или тревоги. Разговоры коснулись школьных будней, поговорили про демонстрацию, с которой только что пришли, поделились впечатлениями о погоде, которая выдалась на редкость солнечной. Словарный запал становился скуднее, всё больше матерных слов звучало в коротких, односложных предложениях.

«Хорошо бы встретить сегодня Татьяну, Милу а лучше Алевтину», - пролетело у меня в голове.

Эти девочки были признанными красавицами нашей школы. Очень хотелось поговорить на эту тему с Лёнькой, с которым жили на одном этаже, его хата была напротив моей. Мы с ним были ближе по духу, чем с Борисом, что-то останавливало меня от рассуждений про свои симпатии к девчонкам. Видать подсознательно я чувствовал, тема о красивых девочках для моих собутыльников не интересная. Бутылка опустела очень быстро, покалякали ещё, матерщины становилось ещё больше. Я хорошо знал нецензурные слова, но часто их не употреблял, эти слова считались среди пацанов признаком взрослости и зрелости. Я неоднократно бывал наказан дедом и отцом за непрофессиональное применение нецензурной лексики, но под сурдинку не удержался, всё более распаляясь, показывал своим товарищам, что тоже не лаптем мат хлебаю. Алкоголь брал своё, я становился развязнее и смелее, руки мои то и дело вскидывались и жестикулировали, помогая понять моим собеседникам мысли, которые меня обуревали. Болтовня утихла, мы приняли решение идти в кино.

В то время девочка из нашего класса Аля Голубева занимала мои мысли и желания. Очень хотелось сидеть с ней за одной партой, носить её портфель, помогать в сборе макулатуры и металлолома. Решать задачки она умела сама, могла дать фору нашим лучшим математикам, с этой стороны к ней было не подступиться. Когда мы решили, с собутыльниками тронуться в кино, у меня появилась надежда, «Я встречу мою симпатию и сегодня всё будет отлично!»

Город Салават, построенный «заключёнными за колючую проволоку комсомольцами», был очень компактный и уютный. Как сейчас говорят, городообразующими предприятиями были химические комбинаты, расположенные по периметру. Шестьдесят тысяч населения, обслуживали всю сложную инфраструктуру молодого, строящегося региона. Центральная улица Первомайская, площадь Ленина, кинотеатр Комсомолец и Родина основные места гуляний, случайных и постоянных встреч. Существовали Дома культуры строителей и химиков, но они занимались конкретным просвещением масс и были наполнены различными кружками и секциями по интересам. В те времена приветствовалось существование художественной самодеятельности, которая включала в себя классические и национальные танцы, драматическое и музыкальное искусство. Все приезжие гастролёры, не самого высокого пошиба, выступали в этих дворцах. Я сам ходил в секцию радиолюбителей и юных пожарников во дворец строителей, посещал библиотеку и читальный зал дворца химиков.

Выползли мы на улицу под парами выпитого вина и пошли развязно задевая всех чувих, которые попадались на нашем пути. Дошли до кинотеатра, билеты, как ни странно, были, в душном помещении мне стало плохо, я крепился, как мог, но видать мой рафинированный организм не хотел принимать в себя сладкую бурду которая называлась вином. Пришлось вылететь из тёмного зала, зажимая рот, перекрыв путь лавине не переваренного дерьма, которое накопилось в желудке. Газон оказался очень кстати. Когда судорожные колики прошли и слёзы на глазах и щеках подсохли, я поднял голову и обомлел. В сквере на скамейке сидела Аля с подружками и в упор смотрела на меня. Стыда не было, была гордость, вот мол, я какой, взрослый, сначала напился, потом обрыгался. Я направился к скамейке, совершенно не обращая внимания на забрызганные желудочным соком брюки и кислый запах, не переваренного вина и закуски, который распространялся от меня метра на три.

- Пойдём прошвырнёмся, - бросил я независимо и нагло.

- Никуда я с тобой швыряться не буду, тебе надо домой отмыться от слякоти, минералочки выпить и баиньки, - сказала она надменно и назидательно.

В это время из кинотеатра выпали Лёнька и Борис, подошли и фривольно обратились к Алевтининым подругам, рассчитывая на мгновенное знакомство и тоже получили отпор. Мне хотелось утвердиться в глазах моих друзей, я не лыком шит и умею обращаться с чувихами. Схватив за руку Алевтину, я с какой-то телячьей настойчивостью стал тянуть её за собой. Она от неожиданности споткнулась и неловко упала на колени, крепко ударившись об асфальт. От неожиданности я выпустил её руку, она была спортивной личностью, сгруппировалась, быстро встала на ноги, отряхнулась. Куда девались её беззащитность и мимолётная неуклюжесть? Я запомнил коленку с порванным чулком, потому что громкая затрещина вместе с хохотом подружек обрушились на меня холодным душем. Я рванулся вперёд для сдачи.

- Свинья пьяная, - прозвенело в голове. Что-то надломилось во мне и резкое чувство стыда, через ещё тонкую плёнку алкогольного хамства, обозначилось жаром на моём лице. Аля смотрела на меня с ненавистью и омерзением.

- Может ещё вмазать? - бросила она презрительно.

Чувство оскорбления и стыда боролись во мне, в какой-то отстранённой реальности. Борис, стоящий рядом, начал подзадоривать:

- Дай ты ей по роже, пусть кровью умоется. А хочешь, я тресну, она и окопается. Будет знать, как мужиков обижать, подумаешь, недотроги!

Я знал, он занимается боксом, а я вольной борьбой. Установилась тишина ожидания.

- Не бей женщину даже цветком, - бросил я, как мне казалось, презрительно, - Стоит ли мараться?

Я уже въехал в ситуацию, трезвеющим сознанием понимал, «Ни за какие коврижки не отвечу любимой девчонке на её вынужденный демарш, но за меня могли это сделать другие». Хмель стремительно улетучивался, голова становилась ясной и здравомыслящей, хотелось только одного - исчезнуть с Алиных глаз мгновенно и незаметно. Лёнька в заднем ряду зашевелился.

-Ты чё, её боишься, или в штаны наложил? Подумаешь, комсомолка сраная, на бюро нас потащишь?

Дело принимало серьёзный оборот, я не владел ситуацией, на это у меня не было ни сил, ни авторитета.

- Да на хрена она нам усралась, - услышал я собственный голос, как бы со стороны, - У меня дома осталась бутылка «Спотыкача», пошли ляпнем ещё. Эти слова произвели магическое действие на моих корешков.

- Ты чё, серьезно,? - промямлил Лёнька.

- Естественно, - вякнул я храбро, понимая обратной дороги нет, и добавил, - Век свободы не видать! Моё настроение портилось неотвратимо и бесповоротно.

- Так на хрена мы тут висим? - заторопился Борис.

- Брось ты эту тёлку, в сто раз лучше три рубля пучок в базарный день, на фига мы здесь тёрку устроили, - подтвердил Лёнька.

И горланя, - Мы идём по Уругваю, солнце светит нам в лицо, - мы двинулись по «Бродвею» ко мне домой, - Каждый правою рукою держит друга за яйцо, - пел я автоматически, но освободиться от презрения к самому себе уже не мог.

Пришли ко мне, предки ещё не приехали, я этому уже не радовался, понимая что предпочёл бы выволочку от отца, чем общение с собственными друзьями, которые превратились в элементарных собутыльников, но я этого не понимал. Разлили, «Спотыкач», который считался хорошим вином, так и оказалась, сладкое, с привкусом сливы, никакого сравнения с утренней бормотухой. Выпили, пошли во двор, там пели, кривлялись, задирались, боролись, играли в карты, домой вернулся поздно, перед расставанием опрокинули ещё бутылку. Отец встретил меня тяжёлым взглядом и вопросом.

- По какому случаю куролесим, как ты посмел, взять бутылку? Только не говори, что ты её не пил.

Гроза надвигалась не шуточная, я бессмысленно и бездумно улыбаясь сказал, - Пахан, это дело житейское, чё ты гонишь волну!

Я знал, мой отец бывает крут, но когда услышал рёв, - Какой я тебе Пахан, это что ещё за обращение, ты что в зоне? Придавлю как букашку, чтобы больше не лакал всякую погань. Мать выскочила на шум, и встала между нами.

- Угомонись Женя! Завтра с утра разберёмся, а сейчас пусть идёт в ванну, а потом спать. Тебе что бутылку жалко? - спросила мать с примирительной улыбкой, - Я сейчас позвоню Тамаре, она нам другую сообразит.

- Каждому из нас приходится выпивать первую рюмку, - прорычал отец, - Но не в Четырнадцать же лет!

- А ты в каком возрасте причастился в первый раз? - спросила мать иронично.

- Так это когда было, - в голосе отца послышалось замешательство.

– Когда было, тебе видней, не будем сегодня разборки чинить. Сынок даже не закурил, не всё потеряно, - сказала она задорно.

Благодушие с меня слетело, второй раз за день мозг включился на волну инстинкта самосохранения, я пытался выскочить из трудного положения. Я не курил, это ослабило натиск, но давление было сильным. На другой день меня приговорили к домашнему аресту, до конца майских праздников, включая и День победы! Но во мне постоянно возникал один и тот же издевательский вопрос, «Почему мне пить нельзя, а взрослым можно? Интересно, в каком возрасте мой предок впервые накапал себе за воротник? Они такие правильные, сами могут по праздникам набираться до поросячьего визга, а мне запрещают?»

Моё стойкое, детское желание «не пить спиртное совсем» очень сильно пошатнулось после той памятной, первой выпивки.

Я чётко помню, проснулся на следующее утро в боевом физическом состоянии. Естественно удивился, потому что часто слышал охи и ахи утреннего похмелья, как среди близких, так и среди малознакомых людей. Некоторая сухость во рту исчезла, с первыми глотками холодной воды. Наверняка я могу пить совершенно свободно, не думая о том, что это приносит страдания и неудобства. Такой явной мысли я не помню, но все факты подтверждают это. Трудно сейчас кого-либо и что-либо оценивать, юность давно миновала. Двадцать два года пития привели меня к убеждению, мне дальше пить спиртное нельзя.

Запрет на питие, который существовал в детском сознании и душе, разрушился после первой выпивки, это совершенная истина, не требующая доказательства и обсуждения. Детская Мысль, - «Мне необходимо отказаться от употребления зелёного змия на всю оставшуюся жизнь», - исчезла из сознания, подсознания и обихода навсегда.

«У меня всё получиться, я не такой как те, кто не может пить красиво и без последствий! Мне можно выпить пару рюмок и наслаждаться состоянием свободы, раскованности, силы и смелости!»

Моё восстание против родительского гнева, по поводу моей «первой попойки» утихло, но когда я вспоминался инцидент с Алевтиной, меня накрывало чувство вины и стыда.

На другой день домашнего ареста хотелось выпрыгнуть в окно, это был единственный выход, хоть чем-то себя отвлечь от грустных и печальных мыслей, которые роем кружили в моей повинной голове. Родители заперли меня на ключ и уехали продолжать празднование Первомая. Я аккуратно выскользнул в форточку ногами вперёд, стал на карниз окна первого этажа и спокойно спрыгнул вниз. Такую процедуру освобождения я проделывал не раз, в более раннем возрасте. Пришёл на то самое место, где вчера хорохорился в пьяном виде. Скамейка была пуста, настроение было значительно ниже нуля. Присел и стал думать, как мне разговаривать с Алевтиной. Голова была заполнена мрачными размышлениями, «Теперь она не будет со мной разговаривать. Начнёт воображать? На ней клином сошёлся весь интерес моей жизни?

Вдруг пришла простая мысль, «Как я буду смотреть ей в глаза?» На этот простой вопрос у меня ответа не нашлось.

Пошёл купить мороженого, возле киоска встретил Вовку Жаворонкова, с сестрой. Они тоже покупали ледяное лакомство, мы разговорились. Сестру звали Ольгой, она была старше нас на два года, комсомольская активистка, свысока смотрела на нас, так как заканчивала второй курс медицинского училища. Болтали о погоде, о недавно вышедшем фильме «Человек амфибия». Все песни из этого фильма стали очень популярными и раздавались из каждого окна.

Я пожаловался, - Мои предки держат меня в чёрном теле, нет никакой мочи этот диктат терпеть. Вот сейчас вернусь, не дай бог, пронюхают, что в окно вылез, влетит как сидоровой козе.

Ольга смеялась над моими жалобами и сказала, - Потерпите, ребятки ещё годика два-три, и всё пройдёт. Надоест вашим шнуркам постоянно вас вязать. Идите лучше в наше училище. Тут грозятся объявить дополнительный военкоматский набор фельдшеров, так что подумайте, до сентября времени у вас достаточно.

- До сентября, ты бы ещё до китайской пасхи предложила подождать, - бросил я небрежно.

Так мы и шли, обсуждая мою неприкаянную судьбину, вскоре разошлись по домам. Мне удалось безнаказанно влезть в форточку второго этажа. Всё улеглось само собой, отец вечером приехал под приличным наркозом в весёлом расположении духа. Разбор полётов отменили по причине болезни диспетчера, но не прошло и двух месяцев, как я опять почувствовал острую необходимость освободиться от школьной и родительской опеки Конец учебного года решили отметить военно-спортивной игрой на первенство школы. Наш класс в спортивных мероприятиях был из первых, классный комсомольский отряд был такой, что мы готовы были бегать в мешках, стрелять с завязанными глазами, нырять в бассейны без воды, рыть окопы на бетонных взлётных полосах, лишь бы не сидеть в солнечные дни в душных, жарких классах. Дух соревнования пропитал всё наше школьное существование, мне хотелось и мечталось достичь сияющих спортивных результатов. Алевтина со мной не разговаривала, но никому не разболтала про нашу пьяную встречу, потому что её близкие подруги продолжали со мной общаться. Это значило, они не получили надлежащих инструкций и не были возмущены отвратительностью моего хамского, пьяного поведения. Это давало мне надежду, что остракизм был не окончательный, а просто воспитательный.

- Я завоюю «лавровый венок» самого успешного гранатометателя и всё вернётся на круги своя. Мы опять будем сидеть за одной партой, а после оформления стенгазеты, или после классного часа, который часто заканчивался поздно, я смогу её проводить домой, - с надеждой думал я.

Но судьба готовила мне ещё одно испытание. В день соревнований меня дисквалифицировали, отлучили от метания гранаты за «примерное поведение» напомнив, что я был исключён на неделю из школы. Дисквалификацию посчитали справедливой все, за исключением самых близких друзей. Мотив наказания, - военный человек обязан быть дисциплинированным, соревнования проходили в рамках сдачи и подтверждения норм ГТО (готов к труду и обороне), а таким как я не место в стройных рядах защитников отечества. Венец мученика, мне очень был к лицу. Естественно, я демонстративно выходил и выползал на линию огня, мои гранаты, копья и ядра улетали метров на пять дальше фаворитов, словно выпущенные из метательных машин. Оглядывая свысока всю эту камарилью, которая совершенно ничего не соображала в метательном спорте, я отходил в укрытие, надеясь на утешение от одного человека. Алевтина всё видела, да если бы и не видела, ей в подробностях всё бы донесли. Но никакого сигнала и даже кивка одобрения не последовало. Мне не улыбались поощрительно и весело, всё было серым и безрадостным. Была фантастическая надежда, руководители игры отменят своё жестокое распоряжение, но чуда не произошло. По итогам игры 7 «А» класс занял третье место, наших метателей с треском киданули восьмые классы. Мои достижения в зачёт не принимались.

Самое страшное произошло на классном собрании. Алевтина спокойная и послушная девочка с гневом обрушилась на всех двоечников и на меня в том числе, потому что из-за наших выкрутасов и бузотёрства класс провалил соревнования, стал третьим в школе в командном зачёте. При этом она смотрела на меня совершенно так же, как тогда в сквере, с ненавистью и презрением. Естественно, я не выдержал, встал и сказал:

- А вы над хиляками больше тряситесь, тренировки для них устраивайте, группу продлённого дня для мамулиных сынков организуйте, глядишь, к десятому классу они узнают, как надо держать гранату, чтобы она летела в нужную сторону.

Это, конечно, многим не понравилось, я стал персона нон грата. Анна Ивановна, классручка, попросила меня извиниться перед всеми, или покинуть класс. Это было серьёзно. Я вышел из класса с чувством собственной правоты, поэтому когда в августе ко мне подошли Борис и Лёнька и сказали, что они подали документы в военкомат поступать в медучилище, я задумался.

Экзамены оказались элементарными, даже диктант мне удался на 4, первого сентября четверо из нашего класса в школу не пошли. Первые лекции, продолжительностью в два урока, не учителя, а преподаватели, не ученицы, а повзрослевшие студентки. Всё это было внове, интересовало и притягивало. Но прошло месяца два, выяснилось, всё не так просто и радужно, как это казалось в рассказах военных и приёмной комиссии. Учиться предстояло четыре года, после окончания отличники поступали в военно-медицискую академию, а простые смертные должны были отработать в регулярных действующих частях не менее двух лет и только потом поступать в академию. Оказалось, лекции надо слушать внимательно и быстро записывать, необходимо готовиться к семинарам, а английский с латынью необходимо просто учить.

Нас никто не заставлял и не принуждал учиться, это было прекрасно, но задания нам выдавались регулярно по всем предметам и они были серьёзными и основательными. Фармакология при всей её простоте могла быть выучена только наизусть, со всеми ёё слабительными, крепительными, обезболивающими и наркотическими препаратами. Всем стало очевидно - необходимо выбирать: или мы развлекаемся на лекциях и краснеем, получая двойки на семинарах, или должны удалиться по-английски в родные школы, которые без нас вздохнули с облегчёнием и скучают только во сне. В этих ужасных снах учителя пробуждаются в липком поту с криком, «Неужели опять вернулись эти балбесы?!»

Я выбрал - учиться. Сдал первую сессию на пятёрки и утвердился в решимости - буду учиться. Единственное, что доставляло беспокойство, в то время модно было иметь высшее образование, но техническое. Страна бредила физикой, математикой, автоматикой и вычислительной техникой. Молодые люди мечтали о думающих машинах, было такое впечатление, что щука из сказки про Иванушку-дурачка в одночасье сменилась громадной, думающей за человека машиной, которая управляет пустыми цехами, набитыми автоматами и роботами, которые выполняют все наши желания.

А тут морг, само слово несёт в себе мрачный, кладбищенский смысл. Для меня это заведение становится, домом родным. Ходить туда необходимо чуть ли не каждый день, изучать мышцы, кости, внутренние органы и всё устройство нашего организма по бренным останкам, которые прибывали в это заведение. Анатомию вёл Эммануил Васильевич, судебно-медицинский эксперт из прокуратуры нашего города. Была такое впечатление, эти откинувшиеся из жизни товарищи, ему приятнее и интереснее всех живых. Он называл их по именам, а если труп не опознан, то крестил мгновенно.

- А как вы прикажите к ним обращаться, мы решаем последнюю их проблему. От меня они уходят в вечность, а без имени, как с ними прощаться, – объяснял патологоанатом свою позиции.

В морге всегда по-медицински чисто. Зал, где производятся вскрытия, очень похож на операционную, только без операционной сестры, которая педантично считает все тампоны и инструменты, не дай бог, что-то останется в полости больного. Попроще, без претензий на исключительность, но предельно серьёзно, насколько позволял дух людей ушедших в мир иной. Настороженные и испуганные при первых посещениях, мы быстро привыкли к трупам, поняли, что они безвредные, бессловесные и спокойные создания, которые принимают любое наше предложение и поведение. Через два месяца мы закусывали васильевскими пирожками прямо в помещении операционного зала.

Запомнилось, как в первое посещение Тамара закричала, - Он мне моргнул!

На столе лежал большой и лохматый, как медведь, неопознанный, ползающий объект (сокращённо НПО). Мы все смотрели на него с некоторым напряжённым ужасом. - Надо же, на этот раз бабник попался. Он в твоём вкусе? - отреагировал на её крик Василич и продолжил разделку трупа, как ни в чём не бывало.

- Как вы можете так говорить, Эммануил Васильевич, он же покойник.

- А что, покойники не люди? Вот зароют его, царствие ему небесное, станет он прах. Все там будем, кто раньше, кто позже. А если, опознаем его, он имя обретёт перед Богом. Смотрите внимательно, типичная печень алкоголика, ты права Тамара, незачем тебе связываться с алкашом. Цирроз печени в ранней стадии, но причина смерти не в этом, - продолжил он задумчиво.

Мне нравился этот человек, в совершенстве знающий строение каждого человеческого органа. Приятно было слышать, как он с мягким превосходством произносил название частей бренного тела на латыни. Я сдал ему первый экзамен, он похвалил меня, приглашая.

- А вы чаще бывайте у нас, в тишине анатомия усваивается крепче, глядишь, лет через пять из вас кто-нибудь и получится.

Моисей Симхович Симонович - легенда микробиологии и всего училища, беспредельная эрудиция. Казалось, нет таких вопросов, на которые он не знал ответы, - Чайковский написал семь опер и три балета, молодой человек, ну почему вы мычите, как будто музыка для вас не существует вообще. Я понимаю, вы просто погружены в микробиологию, ну тогда расскажите нам про возбудителей дизентерии, не бойтесь испортить нам аппетит. Очень запомнился рассказ про возбудителя сифилиса:

- Представьте себе медленно движущуюся белую спираль на тёмном фоне в окуляре микроскопа. Позже я вам это покажу. Так вот, она производит впечатление разумного существа, не зря её назвали «бледная спирохета», рекомендую запомнить ветреное чувство, которое способствует заражению. Чувство это - любовь, но чаще всего незрелая, а торопливая и негигиеничная, случаи бытового заражения существуют, но они настолько туманны, что название «венерические» болезни вполне соответствует истинному существованию этих хворей в природе. А три креста по Васерману - это награда за неразборчивость и нечистоплотность.

Блюститель чистоты, он преподавал нам гигиену, дезинфекцию и дезинсекцию.

- Поверьте, мои дорогие, уровень потребления мыла на душу населения в стране показывает уровень культуры намного более объективно, чем число кинотеатров на ту же душу, - он был переполнен простыми истинами.

Лекции по микробиологии, были оригинальны и интересны, но и ответ надо было держать по полной программе, он спрашивал всё, во что погружал. Не выучившего задание студента, он не оставлял в покое до тех пор, пока краска стыда не стекала по щекам прямо за воротник, уши горели маяками, словно только-только были обморожены. - Приго.. го.. готавливаем су… су..суспензию, - лепечет Тамара Бодрова.

- Из чего суспензию? - гремит голос Моисея.

- Из дохлых крыс, - издевательски подсказывает Рашид Латыпов.

Тамара автоматически повторяет, Моисей откровенно смеётся:

- Для того, чтобы они околели, надо приготовить ядовитую суспензию, - и напоминает полный её состав, - А, что вы хотите приготовить из дохлых крыс, будет средством для вашей двойки, мой совет займитесь микробиологией серьёзно, - достаёт записную книжку и ставит там собственную закорючку. На экзамене всё пометки превращаются в вопросы, на которые необходимо знать ответы.

Зимний спорт - это особая память о школе и училище. Лыжи по равнине, особое и самое массовое увлечение городской молодёжи. Мотокросс на льду был для меня открытием, на которое я часто ходил болеть за наших городских гонщиков. Классическая, и вольная борьба, самбо и бокс всепогодное увлечение молодых людей, которое передавалось нам пацанам, как на соревнованиях так во дворах и в школе. Мне выпало испытание лыжами, они мне в школе надоели, но преследовали меня, как рок и судьба, как надежда, как увлечение, разочарование и усталость.

Можете себе представить, в одной группе медицинского училища из 25 человек - шестеро Бабичевых. У меня сложилось Впечатление, деревня, из которой они приехали, состояла из одних Бабичевых. Бабичевы в поле, в школе, в магазине, куда ни кинься, везде только Бабичевы, просто вездесущие, особенные существа. Успехов в учёбе у Бабичевых не наблюдалось, но рождались они лыжами вперёд, это точно. Две плотно сбитые девки неопределённой мордово-башкирской национальности, крепкие, как репы из грядки, неслись по лыжне так, что ветер свистел в ушах даже у зрителей, а впереди, четверо их однофамильцев мужского пола, уже таяли в тумане. Мне с моим вертикальным самолюбием, приходилось не то чтобы туго, это была просто катастрофа. Угнаться за этим секстетом оказалось не по силам. Иногда на финише десятикилометровой гонки, если мне удавалось обойти две круглые женские фигуры, я был на седьмом небе от счастья, всё моё юношеское самолюбие пело и плясало. Бабичихи носились с нами, потому что женская лыжня медучилища была для них скучной и унылой. В свои 14 лет, они подбирались к результатам мастеров спорта, но с лыжни скатились, в знаменитости не попали, но меня на второй разряд вытащили. Лыжные походы выходного дня, соревнования двора, квартала, города, «Буревестника», «Спартака» - нас носило по этим тусовкам до изнеможения, а зима всё не кончалась.

Очередной слёт был в начале марта, в подарок советским женщинам. Наши советские женщины, обожали лыжные слёты, особенно перед праздником Восьмое Марта. Трасса 30 км - просто прогулка, если бы не морозец градусов 25-30 с ветром, который вдруг по-зимнему решил заявить о себе в начале марта. Рванули мы, прямо со старта, но где-то после пятнадцати километров почувствовал я неудобство в паху. Рашид нарезал чуть впереди, я немного поддал.

- Слышь, Латып, - сказал я, сипя от утомления, - мои яйца кажись судорогой сводит.

- Ты их примораживаешь, почему плавки не одел?

- Да я их зимой сроду не ношу, - сипел я в ответ.

- Ну и дурак, надо хату искать, до Мусино километра два, чуть в сторону. Айда за мной. Ему было 16, испытанный боец. Мы влетели в крайнюю избу, как батыры Салавата Юлаева. Я завизжал через несколько минут, когда холодная мошонка стала отогреваться в моих тёплых ладонях.

- Ну ладно, - сказал Рашид, - Ты отогревайся, а я погнал, нам двоим не отмыться, за дезертиров примут. Отогреешься, догоняй, команду не подводи.

Он что-то ещё добавил на башкирском, но это уже не мне. Хлопнула дверь, и он исчез. На меня из тёмного угла смотрели чёрные, миндалевидные глаза зрелой башкирки, лет тридцати. Вдруг она встала и подошла ко мне. Легко меня подняла и понесла вглубь лачуги, где оказался широкий топчан. Положила меня на спину, стянула штаны и трусы и стала нежно массировать все мои первичные половые признаки. На чувство стеснения, которое внезапно налетело на меня, она не обратила внимания. Я пытался отстраниться и протестовать, она реагировала на мои движения мягким, еле слышным шепотом, который лёгким акцентом лился мне в уши.

- Потерпи, миленький, потерпи, сейчас это пройдёт.

И действительно мне становилось лучше, боль уходила в её ладони. Затем она стала целовать меня в пах… Я почувствовал себя в её губах и зубах в полном бессилии. Я вливался к ней в рот… Бесконечная, томная расслабуха охватила меня до отключения сознания. Дремавшее доселе желание женщины проснулось во мне, резкое наслаждение эрекции при извержения семени пронзили меня. Прошло несколько вселенских мгновений наслаждения и покоя, она засмеялась где-то в космосе и проговорила:

- Вот всё и прошло.

В этот момент во мне проснулся мужчина, и страстно захотел её опять. Рванулся к ней, она отстранилась, смеясь, и вновь попыталась продолжить, что уже сделала. Но мне этого уже было мало, я рвался к её губам, к волосам, к шее … Я почувствовал её разрешение на всё. Она спокойно отстранилась, расстегнула кофту, я погрузился в пену её груди. Вокруг стоял полумрак и белое женское тело светилось в темноте, притягивало, опьяняло, двигалось, вибрировало рефлекторным притяжением. Я весь дрожал, зубы сжали сосок так, что она вскрикнула и отодвинулась. Юбок было несколько, но они слетели быстро. На меня пахнуло сладостью и притяжением обнаженной женской плоти, её ноги поднялись на мои плечи, но развязка наступила почти мгновенно, в растерянности я отпрянул.

На моё разочарование она засмеялась, - Успокойся, сейчас всё пройдёт.

Нежный поцелуй в естество, опять поднял меня в желание. Но это уже было совсем другое состояние. Казалось, что-то неведомое, дикое, дремавшее во мне проснулось и неистовым давлением стало вливаться в эту женщину, в тайну которую она несла в себе, ещё и ещё, ещё и ещё. Время как бы остановилось и перестало существовать. Были только косы с подвязанными полтинниками, которые мягко звенели, когда я расплетал её чёрные волосы, целовал их, её глаза тёмного цвета то сходились в переносице в один большой глазище, то отпадали назад, когда она отрывалась от моих губ, чтобы отдышаться и вновь сплестись в поцелуях и ласках. Сколько прошло времени, трудно сказать. Когда я насытился, из меня вышло всё, на что был способен мой основной инстинкт, за окном уже было темно. - Как же я домой попаду, - сказал я задумчиво.

- Ты останешься здесь до утра, - сказала она твёрдо.

- А как же команда, мы же проиграем кубок!

Она засмеялась, - Все спортсмены уже дома давно, - добавила она с иронией - Мы проиграли, проиграли, - твердил я, как заведённый.

- Ты со мной, здоровый, красивый не обмороженный, об этом думай, этим наслаждайся. Зачем тебе жалкая медная ваза. - Как ты можешь так говорить, это последнее соревнование в этом году, а мы проиграли. Она засмеялась, хитро на меня посмотрела:

- Тебя здесь насильно никто не держал, стал бы на лыжи и догнал Рашида. Я заплакал. - Что теперь будет?

Представил, как меня, дезертира и волынщика, опять терзают на комсомольском собрании, мне наплевать на спортивную честь училища, я радею только о собственном эгоизме.

Она ласково гладила меня по голове и целовала в лицо, и повторяла, - Будь мужчиной во всём, сегодня ты стал настоящим мужчиной, батыр. Я всё про тебя знаю, ты самый красивый, умный, сильный, всё у тебя получиться. Ты подарил мне праздник, у вас 8 марта праздник? Под тёплым душем её слов в меня вливались гордость, уверенность и сила.

- Включи свет, - попросил я. Она засмеялась.

- Нет у нас света, не провели ещё лампочку Ильича.

- Как это нет? Провода порвались, авария какая, - старался я угадать.

- Нет никаких проводов, и не было, - бросила она грустно.

Мне стало не по себе, здесь, в каких-то десяти километрах от индустриального центра, люди жили без электричества. Она легко поднялась, достала спички, черкнула, и свет керосиновой лампы, который я помнил с раннего детства, осветил неприглядную обстановку жилища, в котором я очутился.

- Сейчас буду стряпать, поужинаем.

- Ты одна здесь живёшь?

- Нет, дети и муж уехали на праздник в соседний аул, будут завтра.

Я обрадовался, вскочил и обнял её. Она засмеялась, не отстранилась, долгий упоительный, эйфоричный поцелуй потащил нас к топчану. Ужин, зачем он нужен этот ужин, когда есть женщина! Первая моя женщина, от которой идёт таинственное притяжение, легко поднимает мою плоть и я опять в оргазме и судороге от наслаждения. Всё проходит и это прошло

На дворе заурчала машина, хлопнула дверь, и в комнату вошли мой отец и Рашид. Отец радостно бросился ко мне, обнял, что делал очень редко, спросил, как самочувствие. Я сказал: хорошо. Рашид был хмур и молчалив. На мои расспросы нетерпеливо бросил6

- Да собирайся ты скорее и так тошно.

Я пошёл собирать лыжи и верхнюю одежду. Апа взяла лампу и пошла со мной подсветить.

- Никому ничего не говори и не приходи сюда никогда, - прошептала она властно и внятно.

Я кивнул, в этот момент мне было всё равно. Она начала тарахтеть на своём родном языке с Рашидом, больше ни одного слова по-русски она не произнесла. Простились, отец поблагодарил её, сели в машину и поехали домой. Машина шла медленно, снежное бездорожье не давало «бобику» разогнаться. Меня разморило, я задремал.

Мы, худые, малорослые, нескладные, изнуряющие себя спортом мальчишки, но наши одноклассницы Маши, Тани, Алевтины уже девушки с завлекательными очертаниями грудной клетки, тонкими талиями и пухлыми попками, и это не даёт покоя. Необходимо увидеть, тайные отличия женщины от мужчины. Картины, фотографии и кинофильмы не дают полного представления о живом, дышащем, ароматном теле соседки по парте, и возникает навязчивое желание увидеть воочию всю эту запретную прелесть. И начинается погоня за вожделенным случаем. Раздевалки спортзалов, плавательных бассейнов, бани и медкабинеты на долгий период становятся объектами пристального мальчишеского внимания.

И вот вожделенный момент настаёт, она тёмно-жёлтая, как смола на персиковом дереве, вся в капельках озёрной воды, которая напоминает цветочную росу на тёмной розе, снимает завесу, и пена молочно-белой груди ослепляет своей нереальной притягательностью, таинственностью и реальной красотой. И в довершение всего этого необыкновенного открытия, чуть сморщенная прохладой смородина соска притягивает взор, непонятная слабость пробивает всё тело, разум становится не управляемым, томящее пламя мужской фантазии захватывает и отключает разум. Хочется целовать, обнимать, обладать, ласкать, эту прекрасную женщину, но всё прерывается истошными криками созерцаемой этуали.

Меня обнаружили! Приходиться удирать. Сгорая от стыда, я улепетываю со всех ног. Меня заметили и практически поймали за вполне невинным занятием: я пытался рассмотреть, что женщине дано от природы и является прекрасным созданием родителей и бога. Отличия моего мужского строения от женского, волнуют меня со времени, как я себя помню.

Проснулся, машина стояла, уже дома.

- Кубок не присудили никому, в других командах несколько человек обморозились, - промычал Рашид на прощание.

Организаторы получили нагоняй от власть имущих, что не отменили слёт по погодным условиям, на том всё закончилось. В этот раз вся неразбериха с организацией, порожней гонкой, несостоявшимся награждением были мне безразличны настолько, что Рашид как-то спросил, - А ты не сачканул тогда на трассе?

Во мне всё напряглось от такого недоверия, но я не кинулся оправдываться, а с вызовом бросил, - А это сейчас важно? Всё равно результаты аннулированы. Тебя бьёт зависть, ты отпахал всю дистанцию, а я лежал на печке. Мне по барабану, что ты сейчас думаешь, яйца мои целы, спасибо тебе и твоим кунакам.

Больше мы к этому разговору не возвращались. Я помнил только пережитое приключение, с каждым днём оно казалось мне всё более чудесным, загадочным и таинственным. Ежедневные воспоминания, напрочь оторвали меня от учёбы, кубков, призов, медалей. Мне хотелось повторения всего, что я пережил. Запрет я помнил и не решался нарушить, понимал, не спроста она так категорично отказалась от всех контактов.

Пришла весна, необыкновенная встреча продолжала терзать мне душу. Время шло, и чем дальше уходили подробности зимнего приключения, тем сильнее мне хотелось вновь увидеть эту женщину. Но сходить за пятнадцать километров, не привлекая внимания, оказалось не так просто. Наступило короткое лето. Я, взял для маскировки удочки, и отправился по следам зимнего приключения.

Пришлось дома наговорить о предстоящей рыбалке, а во дворе сказать, еду к бабушке в гости. В той стороне никакой речки не было, посему удочки просто спрятал, как только вышел за город, и далее налегке направился в Мусино. Прошло часа два, шёл неторопливо, вспоминая и прогоняя через себя подробности зимнего приключения, и фантазировал по поводу предстоящей встречи. Показались хаты. Убожество деревни передать трудно, но мне сразу бросилось в глаза отсутствие столбов и электрических проводов.

- Надо же, не обманула, - подумал я, - Как можно жить без электричества?

Уже появилось телевидение, если быть точным появилось оно давно, но вот в нашем городе оно только-только входило в успешные семьи. Радиоприёмник, магнитофон, телефон всё это отсутствовало в этом селе. Серые бревенчатые избы, покосившиеся и не обшитые досками, голые срубы производили на меня впечатление бедности и запустения. В этой деревне все дома представляли из себя ветхие срубы из тёмных стволов, с покрытыми тёсом крышами. Лето преобразило местность настолько, что она казалась мне совершенно не знакомой. Похожие друг на друга хижины представлялись серым, безликим хороводом. Лето, это совершенно другая реальность: деревья в листьях, луга в травах и ягодах, картошка и овощи в огородах, пшеница в поле. А зима своим белым покрывалом преобразует землю до неузнаваемости, в которой отчётливо видны голые, серые деревья, а пространство становится прозрачным и чистым. Крыши со снежным накатом смотрелись сказочно и добротно, только собачьи, кошачьи следы и отметины их жизнедеятельности вносили элемент реальности.

Чувство зимней сказки, которое я пережил несколько месяцев назад не приходило, не был ориентиров и опорных точек. Я не узнавал местность.

Пришлось сосредоточиться. Я примерно определил направление, откуда мы с Рашидом могли ворваться в деревню, зашёл с той стороны и тут же инстинктивно почувствовал правильное направление. Передо мной расстилалась бескрайняя территория огорода, которая поражала своим простором и не ухоженностью. В сотни метрах от меня, чернела типичная, покосившаяся изба. А совсем рядом одинокая апайка полола грядки.

Ни кому конкретно не обращаясь, я громко крикнул по-русски, - Как пройти к деревне Корки? Она подняла голову и вздрогнула от неожиданности, что-то знакомое почудилось мне, но эта была совсем другая женщина. Она что-то начала кричать на своём языке, причём всё громче и громче. Я не слышал и не прислушивался, так как всё равно ничего не понимал, хотя жил в этой республике продолжительное время. Я смотрел и не верил своим глазам, передо мной стояла старуха, «Перед ней разбитое корыто» - пронеслись в голове классические строки.

«Дать ей клюку в руки - ни дать ни взять баба яга. Может, это не она, а её мать» - беспорядочные мысли бурлили в голове.

Тем временем из лачуги выбежали дети, человек семь, не меньше, девочки и мальчики и тоже громко загалдели. Я переспросил уже громче, как же мне пройти в деревню Корки. Из избы вышел мужчина и уверенно пошёл в моём направлении. Шагал он важно, с чувством собственного достоинства, национальной чертой этого народа было самоуважение и гордость. Ещё издали он спросил, что мне надо. Пришлось вновь объяснить, что я иду в деревню Корки.

- Заблудился, как Красная Шапочка, - он засмеялся, с нескрываемой издёвкой, внимательно посмотрел на меня,, медленно махнул рукой, как раз в ту сторону, куда я и держал направление. С громким лаем из-под хозяина на меня наскочила лохматая, непонятной масти собака, но я медлил. Всматривался в женщину, которая несколько месяцев назад поразила моё юношеское естество и сознание, так глубоко, что я уже четыре месяца не могу освободиться от сказочного, зимнего, мистического впечатления. Она спасла меня от обморожения, сделала мужчиной и держала в романтическом напряжении всё это время, пока я ждал встречи с ней.

Той женщины не было, жалкая худая старуха медленно удалялась и исчезла в избе. Надо было уходить, что я и сделал, собаки в башкирских деревнях попадались злые, а если хозяин был злораден, то пацанам приходилось довольно туго. Я шёл в бредовом оцепенении, а в голове знакомый голос ясно проговорил: «Я сказала тебе, не приходи сюда никогда и никому ничего не говори!

Вот и всё, говорили же тебе, не лезь. Разочарование, злость, недоумение клубились в душе, я прошёл как можно дальше, чтобы исчезнуть из вида этой группы людей, дал кругаля и вернулся домой. Вечером отец спросил, - А что рыбы то так много?

- Не клевало, - угрюмо бросил я.

- Темнишь ты что-то, - сказал он задумчиво, но больше расспрашивать не стал.

Прошло месяца три. Учебный процесс в училище шёл своим чередом. Мы проходили практику в хирургическом отделении онкологической больницы. Попали с Рашидом в палату больных саркомой. Впечатление было тягостным, больные этой болезнью сгорали на глазах. В народе эту болезнь прозвали рачихой, но мне это слово органически не нравилось. Поражала скорость, с которой она развивалась. За два-три месяца человек из цветущего состояния превращался в развалину, мучился от сильнейших болей, которые не заглушали самые сильные наркотики и быстро уходил в мир иной. Рашид, как и я, бы оглушён, опечален и потрясён зловонием и обстановкой в палате. Сильнее всего поражало уныние, безнадёжностью и безысходность, которые сквозили во взгляде больных. Мы вышли на улицу, Рашид судорожно закурил папиросу, которую стрельнул у прохожего, глубоко затянулся, - Помнишь, женщину, у которой ты отогревался зимой? - Конечно помню, - подался я к нему в надежде услышать хоть что-то.

- Умерла она неделю назад, от саркомы в этом отделении.

- Не может быть, откуда ты знаешь?

- Она наша дальняя родственница, по отцу, - отрезал печально Рашид.

Мне стало больно и горько. Мы долго стояли, я пытался успокоиться, а он просто курил, яростно бросил окурок на землю, ушёл, ничего мне больше не сказав.

Учебные дни шли, прерываясь праздниками и непредвиденными событиями. Приближалась очередная годовщина Великого Октября, которая давала три дня отдыха. Я уже стал известной в училище личностью, был приглашён на вечеринку студентками второго курса акушерского отделения. Для меня было лестным такое приглашение. Многие из будущих акушерок были красивыми и умными, эта гремучая, женская, природная смесь привлекает меня до сих пор. Собрались на квартире у Ольги Корнеевой. По слухам, она отличалась весёлостью и изобретательностью в праздничных мероприятиях.

Всё, как водиться: вино, газировка, торт. Магнитофон «Дзинтарс» или «Аидас», точно не помню, но это и не важно. Трудно вспомнить, под какие мелодии мы танцевали, во всяком случае, по нашей башкирской глуши «Битлы» ещё не прокатились. Нам было весело, я тогда не курил, занимался, спортом. Мой отец не курил, это накладывало на меня определённую ответственность и осторожность. Вечеринка была в разгаре, появилась новая пара. Все оживились, большинство с пришедшими были знакомы, такие как я, познакомились. Его звали Фэд, в честь Дзержинского тогда не только фотоаппараты называли, но и имена экзотические давали, чтобы всю жизнь мучиться. Она Лариса, на Лору откликнулась и оживилась.

- Меня никто так не называл, - в голосе послышалось недовольство. - Странно, мне всегда казалось такое сокращение самым Ларисовым, если не нравится, буду называть леди Лора.

- А это ещё почему? - спросила она.

- Такими я вижу всех женщин Майна Рида и Фенимора Купера.

- Ты много читаешь?

- Чем-то надо заниматься в свободное от учёбы время.

- Девчонки говорят, заданий так много, некогда даже в газету глянуть.

- Я же не девчонка.

- Умный что ли?

- Не … ленивый, - ответил я подумав.

- Переведи для последнего ряда?

- Ленивый - это тот, кто учит только в сессию.

- И как успехи, хвостов нет?

- Не жалуюсь, троек и тех нет.

- Про тебя шепнули - отличник.

- Ну раз уже шепнули, то можно не хвастать.

Непринуждённо болтая, мы протанцевали несколько танцев подряд. Сели за стол, тосты и сигареты пошли в ход. Я не поддавался общему увлечению спиртным и дымным. Лора это заметила.

- А что, мужчины Майна Рида не курят, не пьют, или у могикан другие кумиры? Объясняться не хотелось, пробу вина я уже проходил и особого куража и страха по этому поводу не чувствовал. К фужеру приложился, как можно было остаться трезвым в такой шумной и весёлой компании. Опять, как и в прошлый раз, приятное покалывание в области желудка сменилось расслаблением и неким облегчением. Разлили ещё, тосты следовали один за другим.

Взял сигарету, но, как ни претворялся, бывалого куряки из меня не получалось. Пальцы и зубы отказывались непринуждённо и естественно держать непривычный предмет. Губы дрожали, лёгкие не всасывали, и не принимали едкий дым. Сигарет с фильтром тогда не было, табак почему-то всё время попадал в рот, заставлял морщиться от горечи и отплёвываться тайком от любопытных глаз.

Мы танцевали уже в прихожей. В правой руке, несколько отстранившись от меня, Лора держала сигарету.

- А давай покурим через меня.

Не совсем понимая, как это произойдёт, успел молвить.

- Я готов на всё.

Она приложилась к моим губам и стала выдыхать дым в меня, я сразу ухватил суть этого трюка, поцелуй получился затяжной и приятный. А дым, пройдя через фильтр Ларисиных лёгких показался волнующим, интригующим, возбуждающим и пьянящим Поцелуи посыпались из рога изобилия. Без дыма они оказались намного приятней и продолжительнее. Её гибкое, стройное тело было рядом, порой оно плотно прижималось ко мне, призывно пульсировало в наших танцевальных хороводах. Лицом я погружался в её светлые, густые волосы, аромат которых пробивал меня до самого естества. Мои объятья становились теснее и нетерпеливее.

Появился Фед, недовольно глянул на нашу увлечённую пару, подошёл и пытался нас разбить. Лора воспротивилась.

- Не с кем танцевать, что ли?

Я это воспринял, как грядущую победу. Вечеринка мерно раскручивалась, от игры в бутылочку мы увильнули, нам нравилось целоваться без указаний случайного горлышка. В конце концов, мы смылись с этой пирушки и пошли по ночному городу, совершенно не отпуская друг друга их объятий. Дошли до её дома, очень долго прощались, договорились встретиться на следующий день. Пришёл, прибежал, прилетел домой около трёх часов. Отец не спал. Сразу уловил всё: и папиросы, и духи, и вино. Разборка была бурная, я наивно думал, что уже видел его во всех состояниях гнева, но оказалось - просто ничего не видел. Он рвал и метал.

- Как можно в 15 лет шляться до трёх ночи, пить водку, курить и целоваться с лахудрами, которые обливаются одеколоном «Красная Москва».

- Я не целовался, - пытался я хоть что-то сказать в оправдание.

- Молчать, щенок!

- Можно подумать, я совершил преступление, - заявил я решительно. Это отца разъярило вконец.

- Всё, домашний арест на трое суток!

Праздник закончился. Мне стало паскудно и уныло. Ночь без сна в возрасте пятнадцати лет, бывает только в романах. Проснулся и долго не мог понять, почему настроение такое отвратительное. Через несколько мгновение всё стало постепенно проясняться. По тому, как гремела посуда на кухне понял, мать не в духе. Всё слышала. Отец пыхтел, как паровоз и ворчал. Экзекуция закончилась ещё ночью, это я понял сразу, но вот арест? В этом был камень преткновения. Не настолько я был храбр в ту пору, чтобы нарушить запрет родителя. Мужественный выход, пролететь в дверь прямо с утра, вернуться далеко за полночь был мне не под силу. Вся надежда на то, что предки уйдут в гости, и тогда простор до горизонта мой. День тянулся как резина, всё что можно было сделать для ускорения захода солнца, было использовано.

Солнце пошло на закат, но отец вдруг неожиданно повторил, - Если ты надеешься на послабление, его не будет, во всяком случае, в эту годовщину Октября. - Большевики приступили к очередному красному террору, - попытался пошутить я. Он не принял вызова и кратко бросил, - Я всё сказал. Ночью, будешь куковать дома, и не ёрзай по дивану, остряк-самоучка.

Появилась мысль - сорваться через форточку, но при предках, я никогда этого не делал. Хорош я буду на свидании, после прыжка со второго этажа. Унижение, стыд, разочарование, гнев и бессилие душили меня до слёз. Но надо было что-то делать, это сидит во мне с детства и затвердилось навсегда, если возникала какая-то загвоздка, возникает мысль, «Надо что-то делать!» Потом это сформировалось в философию, «Пусть я буду жалеть о том, что натворил, нежели о том чего не сделал!»

В домашних тапочках, в лёгкой курточке и в шароварах, я добился разрешения у пахана, сходить к моему закадычному другу Лёньке в соседнюю квартиру. Была дикая мысль, прийти к нему, натянуть на себя в порядке утепления, какую-то приемлемую одежду и бежать на свидание. Встретиться с Лорой и придумать фантастическую историю, меня посетили пришельцы, насильно заставляют общаться с ними, а я как спаситель всего человечества, не могу быть с ней в этот злополучный день. Мне срочно надо бежать назад. Но Лёньки дома не оказалось.

В состоянии полного смятения и надломленности, я плохо соображал, что делаю. Я кинулся на улицу в лёгком одеянии, которое на мне было накинуто. Мороз был лёгкий, минус пять, не более, снежок срывался очень похожий на дождь, но это меня не остановило. Всё марафонское мероприятие продолжалось час с небольшим. Никого на условленном месте не оказалось, я стоял, как одуванчик на ветру. Продрог и промёрз до самых ногтей на ногах и руках, пока понял, «Лора не придёт!»

Весь обледенелый, продрогший, в соплях и слезах я ввалился домой. Мокрый, грязный, мыча что-то фантастическое в собственное оправдание, полез в ванну. С удивлением услышал слова матери, как в бреду.

- Довёл сына до воспаления лёгких, Макаренко!

Наутро и следующие дни жар, бред, горчичники, банки и пенициллин - все, что сопровождает сильнейшую простуду, обрушилось на меня и всю семью. В бреду ко мне приходила Лора, укоряла меня, грозя указательным пальчиком, он вдруг вырастал, как носик китайского чайника, который упирался мне в глаз, в горло, доставляя сильнейшую боль. Она вещала загробным голосом, который гремел громом небесным.

- Почему ты не послушался родителей, и нырнул под лёд в эту мёртвую реку?

- Я хотел увидеть тебя, - твердил я в бреду.

Мои бредовые фантазии пересказала через месяц мама, улыбаясь и не спрашивая имени моей бредовой возлюбленной.

Приходит с работы дед, долго и тщательно моется, выпивает свой «большой» чай и идёт к пчёлам. Берёт в руки дымарь, это таинственное и магическое устройство, которое укрощает пчёл. Дед неторопливо распаляет его. По двору и окрестностям распространяется пьянящий запах воска и сладковатого дыма. Дед, как волшебник, ничего не боится, без защитной сетки, бормоча какие-то заклинания, попыхивая дымарём, достаёт рамки с пчёлами, которые спокойно ползают по его громадным рукам, растут на глазах и превращаются в страшилищ с большими крыльями. Пчёлы, озабоченные создания, всё время заняты своим делом, но стоит мне появиться на их пути, больно кусают, ценой собственной жизни, защищают других от моего вторжения. Дед бесцеремонно, на правах хозяина и повелителя, вторгается в их таинственную и непонятную жизнь, они его не только не кусают, но отдают мёд и какие-то лекарственные снадобья, за которыми к нему приходят знакомые и родственники Пчелиными продуктами меня лечит бабуля, когда я переохлаждаюсь и ангина колючкой перехватывает мне горло. Дед с большой пчелой в руке подходит ко мне:

- Поворачивайся, внучек, сейчас мы тебя вылечим.

В его руках появляется дымарь, который жаром пышет мне в лицо. Дрёма и бред отходят, я весь в поту, мед сестра пришла делать укол. Опять провал.

Мне лет двенадцать. Погоня, ещё мгновение и меня настигнут разбойники, прыгаю в редкие, голые кусты, проваливаясь лечу в тёмную пустоту, от страха перехватывает дух - такое впечатление, падение никогда не кончится. Оправившись, смотрю вверх - круглое пространство канализационного колодца освещено серебристым светом зимней луны и редкими звёздами на тёмно-фиолетовом небе, испуг потихоньку уходит, противник топчется совсем рядом.

Звучат реплики, «Куда он девался? Как сквозь землю провалился, только что был здесь, почти в наших руках. Вот мы раззявы!2

Беззвучный смех торжества трясёт меня, я грызу зубами собственную рукавицу, чтобы раньше времени не разразиться воинственным воплем победителя. Рано торжествовать победу, надо захватить у разбойников знамя, тогда геройство приобретёт зримые очертания. Противники уходят, нащупываю ступени в крошащейся кирпичной кладке тёмного, таинственного пространства. Мысли, мог покалечиться при падении не приходят, я в тылу противника, мы победили. Опять и опять падаю в колодец, не больно, но жуть мрака то накрывает, то уходит, в конце концов просыпаюсь, от прожектора, который светит прямо в глаза. Доктор ухо-горло-нос с зеркальным прожектором на лбу пытается открыть мне рот, чтобы я сказал: А-А-А. Фу-ты, напугал, я живой, мокрый, продрогший, но дышащий. Болезнь продолжается.

Учусь фотографии, мне около тринадцати, весь устремлён в будущее - быстрее нащёлкать всех друзей, особенно Лору, но она меня не замечает. Допотопный, по нынешним критериям, аппарат Смена -2, предмет зависти всего двора и половины школы, переходит из рук в руки, как только я приношу его в класс. Инструктор Степан Никитович, серьёзный, средних лет человек, хорошо знает своё дело неторопливо и дотошно посвящает меня в секреты экспозиции, проявления, закрепления, печати. Даёт мне для изучения, внемля моим мольбам, почти факсимильный раритет 60-х годов «25 уроков фотографии», книга настолько редкая и ценная, что я зачитывался ею как детективом первые дня три. Далее она полетела на чердак и начался перевод плёнки, фотобумаги и химреактивов. Книгу, как это ни странно, потребовали назад, а найти её я уже не смог - потерял. Пришёл тот самый Степан Никитич и требует назад эту книгу. Входит и выходит, и вновь возвращается, влезая то в окно, то в дверь, то просто возникает из ничего. Вот он момент разоблачения, жалость к себе и к своей непутёвости перевешивает все чувства, до боли хочется вернуться назад, в прошлое, обернуть и положить эту книгу аккуратно на полочку и молиться на неё. Сознание включается, надо мной отец.

- Как самочувствие, Робинзон, может, позвать кого? Ты постоянно кому-то что-то кричишь, зовёшь и зовёшь, - говорит он заботливо.

– Пятницу зову, - отвечаю я и засыпаю от слабости.

Этот бред имел продолжение, лет тридцать спустя, я увидел книгу «25 уроков фотографии» у букиниста. Чувство унижения, раскаяния, собственной не прощённой вины переживалось всем существом, будто не было этих долгих лет. Прошлое с новой силой схватило меня за сердце. Я купил эту книгу, как долг перед добрым человеком, который вложил в меня любовь к фотографии на всю жизнь. Сейчас, благодаря прогрессу, процесс фотографирования доступен даже пятилетнему ребёнку, но я готов шагнуть в прошлое и вернуть моему учителю, утерянное по моей халатности сокровище, сказать ему спасибо за то, что по молодости не оценил и не отблагодарил его должным образом. Всё проходит, прошла и моя болезнь.

Вспоминается рассказ моего брата Анонимного алкоголика Сергея, который живёт в Тольятти, по климату место довольно прохладное. Он проснулся седьмого ноября в состоянии сильнейшего бодуна, который скопился за три предыдущих дня празднования годовщины Октября, всем известно в СССР этот праздник отмечала вся страна. Естественно, семья подвергла его постоянному и повсеместному контролю. Он мог передвигаться только по территории собственной квартиры, выходить только на лестничную площадку, чтобы покурить. Перекур не более пяти минут, одежда должна быть пижамная. Его разрывало на части желание опохмелиться. Сухость в горле не исчезала от воды, кефира и других жидких продуктов. Сигареты давали отрицательные эмоции, связанные с ограничением свободы. Одеться и двинуть на улицу было невозможно, что поднимало волну унижения и отвращения, ко всем кто только попадался на глаза.

Длительные абстинентные размышления, напомнили ему - на работе в сейфе стоит бутылка спирта. От этой мысли Сергей пришёл в оцепенение. Других мыслей, как только добраться до вожделенной влаги в голову не приходило. Расстояние до работы было четырнадцать километров, восемь из которых по городу. Он оглядел себя критически, насколько позволял абстинентный синдром. Подумал, «Трико на мне - вполне приличное, осталось только незаметно поменять майку на безрукавку, а комнатные тапочки на спортивные и можно отважно бежать на работу!»

Так он и сделал, как только дверь в квартиру захлопнулась, Серёжа с реактивной скоростью слетел на первый этаж. На улице срывался снег, вперемешку с редкими каплями дождя, под ногами лёд, на всё это было наплевать. Впереди заветная бутылка. Трусцой, как заправский спортсмен, изображая отставшего от основной группы бегуна, он заковылял на окраину города.

Чудо свершилось! Через каких-то два с небольшим часа, замок в сейфе был раскурочен, бутылка открыта и живительная влага потекла в горло моему брату. Нашли его 9го ноября, когда сослуживцы притащились на работу. Встреча была оживлённой, питие продолжалось ещё дня три, пока не пришло время заявиться домой, для того чтобы переодеться. Моя юношеская, романтическая история закончилась воспалением лёгких, в истории похмелья Сергея ничего страшного не произошло, алкоголь оказывает какое-то магическое действие на физиологию. Я никогда не простужался в пьяном, размягчённом состоянии, но стоит только просквозиться в состоянии духовного или психологического дискомфорта, сразу подскакивала температура.

Часто говорят, - У алкоголиков нет силы воли!

Это не правда! Покажите мне нормального человека, который сбегал за четырнадцать километров, чтобы выпить чего-то горячительного. Вряд ли кого можно уговорить даже за внушительное вознаграждение. Сознание алкоголика так работает, что здравый смысл в размышлениях отсутствует. Сила есть и воля есть, только направлены они на удовлетворение страсти. Приблизительно так же, как и влюблённость!

Пришёл в училище, никто ни о чём не спрашивал и ничего не вспоминал. По большому счёту, вспоминать было нечего. Всё что со мной происходило, это мои фантазии, и моя собственная жизнь. В юности мне казалось, каждое слово, произнесённое мною, или кем-то имеет сакральное значение, требуют от меня соблюдения не писанных правил порядочности. Каждый поступок имел судьбоносное значение, накладывал на меня обязательства и требовал продолжения выполнения собственных обещаний в отношениях с друзьями и близкими.

Лору я больше не видел, сам с ней встреч не искал, страх неожиданного столкновения существовал, было чувство вины, которое навалилось на меня, как на мальчика лет семи, которого не пустили гулять. Придумывать что-либо в оправдание не хотелось, эмоциональный запал прошёл. Встреча с Лорой состоялась, года через два. Я ушёл из медицинского училища, работал связистом в городском узле связи, копал ямы под столбы для воздушных телефонных линий, разбирался в замысловатых телефонных разводках, учился быть рабочим. В юности возможность разговаривать по телефону висела на простых деревянных столбах, которые гнили, падали, порой попадали на машины. Я, разочарованный в медицине юнец, копал землю, а вечером ходил в школу рабочей молодёжи учиться, как завещал мне великий Ленин, как наставляли меня мои предки и комсомол.

Тёплый весенний день, конец мая, всё светится и начинает цвести, навстречу в лёгкой кофте и ситцевом платье – Лариса. Я сразу её узнал, как не храбрился и не отмахивался, образ её во мне не угас. Неожиданное напряжение пронзило меня током от сердца до земли. Убежать – это была первая мысль, но было поздно. Она тоже, меня узнала, но радостной реакции не было. Она медленно приближалась в режиме расслабленного ожидания. Здороваюсь. Что да как, где, почему и т. д. Дежурные вопросы и ответы людей едва знакомых.

- Ты на меня сильно обиделась тогда, - вдруг неожиданно для самого себя спросил я.

- Ты о чём, - пыталась она сыграть недоумение, но вдруг отбросила игру.

- Точно уже не помню, но радости наутро не было. С Фэдом скандал пришлось пережить, он у меня очень ревнивым оказался.

– Так ты не приходила, - спросил я с надеждой.

- Мы с Фэдом пришли.

- А с Фэдом-то зачем?

- Он хотел с тобой поговорить, мне сказал, «увидишь, он просто взбзнёт и не придёт, а придёт, так слабо будет подойти».

Краска стыда захлестнула меня, в её глазах я оказался трусом, – Я прибегал, - то ли сказал, то ли подумал я.

- Это всё такая чушь, - бросила Лора, - Лучше поздравь меня, я вышла замуж в прошлую субботу.

- Замуж? За кого?

- За жениха своего, - засмеялась Лариса, - За Фэдку, будь он неладен. После нашего приключения он меня от себя никуда не отпускал, с твоих поцелуев он оказался моим женихом. Подруги мне донесли, у тебя было воспаление лёгких, - выпалила Лора.

Мне стало легче, всё определилось.

- Она знает, что я болел, - эта неожиданная мысль обрадовала меня, - Может я не был трусом в её глазах?

Что-то щёлкнуло глубоко внутри моего сознания, рана заныла заявляя о себе, но одновременно пришло облегчение. Я что-то начал бормотать про болезнь, Лариса засмеялась.

- Да брось ты об этом, всё быльём поросло, ничего не было. Пока! Ты классный парень, но очень юный, - она чмокнула меня в губы, и ушла, чтобы, уже никогда не встречаться.

Время шло своим чередом: семинары, практика, дежурства; подходил к концу второй курс. Вскоре мне должно было жахнуть 16 лет, знаменательная дата, вручение паспорта. На очередном дежурстве в роддоме, я попал на операцию - аборт. Это была моя практика в родильном отделении, в котором лежали женщины с осложнениями. Несколько палат на четыре - пять человек. Мы часто там отвисали, потому что всегда находилась работа, женщины в этом отделении подбирались весёлые и не давали скучать. То истерику закатят, то вдруг выть начнут о своей тяжёлой женской доле.

В одно из дежурств вызвали меня с Володькой в родильную операционную. Мы слышали там делают аборты, но ни разу не присутствовали. Особой охоты идти не было, операция была в те времена не популярна, в печати, на радио и тем более на ТВ про неё не говорили вообще. Сейчас редкий фильм обходиться без абортального конфликта, а тогда все знали, операция существует, но говорить о ней не принято. Аборт осуждался страной, в которой не было секса. Делалась эта операция без обезболивания. Как юноша, я никак к этому не относился, зубы в те времена дёргали тоже без обезболивания и никто от этого не умирал. Меня, как мужчину, аборт в обозримом будущем не ожидал, поэтому особого пиетета перед этой операцией я не испытывал. Можно сказать, жили мужики без абортов и ещё поживём. Ник Никыч конкретно потащил нас с Володькой на эту операцию, отказаться от этого приглашения было невозможно.

- Пойдёмте голубчики, поможете мне, глядишь, для себя что-нибудь полезное узрите!

Пришли, стали, в отведённое для студентов место, инструмент и все необходимые материалы под надзором операционной сестры. Мы просто зрители! Перед нами всё, как на ладони – наша задача смотреть, анализировать и запоминать. Операция - это действо Николай Николаевича, перед ним женщина лет тридцати пяти, умостилась на кровати Рахманова, раскинув ноги. Я всегда терялся от этих откровенных врачебных сцен. Смотрю на женщину, вот она в халате, косметика тогда была примитивная, как побелка на стене. Воспринимаю её миловидной, красивой, симпатичной и умной. Сбрасывает халат без стыдливости, вроде всё так и надо. В присутствии врача это понятно, но пацаны долгое время терялись от этой откровенности.

Изредка женщина кивала на нас и спрашивала, - А что эти скворцы здесь делают?

Как правило, наш статус объявляли врач, или мед сестра.

На этой операции всё с виду как обычно, но какая-то внутренняя настороженность во мне присутствовала. Сбросила женщина больничную одежонку без эмоций и готова.

Весело кивнула нам, как будто поздоровалась, – Смотрите мужики на последствия любовных утех.

- Не суетись Ниночка располагайся родная, нечего молодёжь пугать, - заговорил Ник Никыч.

Она засмеялась и продолжила, - Во дворах хамлу и гадостям всё равно научат, а этих уже не проведёшь, - и потрепала меня по щеке, будто мать.

Я вдруг почувствовал озноб и тревогу. На осмотрах, когда производились замеры, прослушивания, пальпации и прочее, страха не было. А здесь – аборт!

- Что носы повесили, воробьи, всё будет путём, я уже на седьмой пришла, - почти кричит женщина храбрясь.

- Что она седьмым считает? - прошептал я.

- Да вот эту приятную расплату за любовь, - прогремел вдруг Ник Никыч, - Ну, ты, Ниночка, не очень-то храбрись, давай расслабимся…

- Гляньте на него, врач и ему давай, - заворчала, улыбаясь, Нина.

- Давай-давай, располагайся поудобней, хоть и не в первый раз даёшь, но поаккуратней надо с любовью, зачастила, не можешь пореже-то, - продолжал добродушно врач.

- Сюда пореже с удовольствием, но вот как с милым-то быть, он не знает, как мне здесь неуютно.

- А ты расскажи ему в ночь любовную, как я тебя тут обхаживаю и ласкаю, - заворковал вдруг Никыч.

- Ещё ревновать станет, - ответила Нина.

- Такой ревнивый, а беречь тебя не хочет, ведь я тебя здесь хуже любого насильника курочу.

- Так вы доктор, вам можно, - почти пропела она почтенно.

- Да лучше бы тебя Васька сосед отгулял, чем я тебя своей медициной ковыряю…

- А откуда вы про соседа знаете? - с интересом спросила Нина.

- К слову пришлось, - не отрываясь от своих манипуляций произнёс Никыч.

- Мой-то всю душу вымотал, путаюсь я с ним и всё.

- У каждой красивой женщины должен быть сосед, - замурлыкал Ник. Никыч, - Раздвинь ноги шире, процедура не быстрая, торопиться нам некуда, - строгий голос Ник Никыча встрепенул всю операционную.

Пошли вход штыри, раскрывающие зев матки. Женщина побледнела, верхние зубы впились в нижнюю губу, которая стала белой. На лбу выступили крупные капли пота, сестра марлевой салфеткой смахнула их и кивнула Владимиру.

- Делай как я!

Он добросовестно выполнял задание на протяжении всей операции. Нина стала стонать. В руках врача оказался инструмент очень похожий на скребок. Этакая петля на конце длинного штыря с небольшой ручкой. Николай Николаевич осторожно вводит эту петлю в женскую плоть, производит только ему понятные манипуляции, оттуда стекает кровь вперемешку со сгустками детского места, эмбриона и всего того, что составляет постель и дом, зачатого несколько недель назад человека. Ребёнок уже никогда не родиться. Никому неизвестно, мальчик это был или девочка.

«Кто тут уничтожается: душа, плоть, дитя или мать?»

Мне казалось, погибает на глазах всё живое! И мы тоже уничтожаем в себе что-то, как соучастники этого варварского действа. Мать стонет, по ней видно, как она сдерживает себя, чтобы не раскричаться. Слёзы боли и раскаяния стекают по щекам, потом меняют направление теряются в густых тёмных волосах, которые покрывают эту адову кровать траурным покрывалом.

Мне дурно, больно, обидно и непонятно, «Как можно добровольно обрекать себя на мучения?! Некоторые женщины говорили, что делали аборт десяток раз? Это же больно, к этому нельзя привыкнуть».

У меня мутнеет в глазах, рассудок отключается, от усилия понять такое самоуничтожение.

- Всё, закончили, как самочувствие, Нинок, попробуй больше ко мне не попадать, - Никыч говорит почти весело, но глаза его наполнены печалью.

- Сейчас я встану, - выдавила больная.

- А что, у нас некому отвезти больного в палату, - кричит Николай Николаевич.

- Не барыня и сама дойдёт, - шипит медсестра.

Мне стало жарко: «Как она может так говорить? Она же медик и женщина, кипел я всем существом».

- Ребята, каталку быстро, - прокричал Николаша.

Мы с Володькой подхватились и через минуту, я уже помогал Нине сползать на каталку, тело её было влажным и холодным, дрожало каждой клеточкой, от напряжения и перенесённой боли.

- Николай Николаич мне завтра на работу, надо, - больная старалась говорить веселее.

- Через три дня, - рявкнул Ник Никыч так, что каталка отъехала от стола.

- Так прогул же будет?!

- Прогула не будет, а вот когда в стране здравоохранение будет, - проговорил горько Николаша, махнул рукой и вышел, громко крикнул, как прорыдал, - Без меня всё сделаете!

В тот момент я действительно понял и принял окончательно, откуда и как появляются дети, даже сам факт рождения ребёнка, который мне посчастливилось видеть ранее, не произвёл на меня такого потрясения, как аборт. При родах человек рождается, и этим затмеваются все страдания матери! Там она героиня действа. Аборт, узаконенное, мучительное убийство, двух человек!

Несколько дней я ходил потрясённый, потерянный и униженный одновременно. Мне уже нравились девушки, во мне давно пробудился дух желания и само желание. При случайном касании соблазнительной женщины, мне становилось волнительно, возбудительно и желанно. Хотелось, чтобы мгновение продолжалось. Единственное и необходимое условие удовольствия и наслаждения - девушка должна мне нравиться.

В этом случае женщина принималась всем моим существом, как прекрасное создание, для того, чтобы мне было хорошо. И вдруг вот так, без всяких обезболиваний и каких–либо профилактических процедур, врач врываются в прекрасную плоть и наносят варварское ранение. Это было потрясением, которое осталось во мне на всю жизнь.

Я много размышлял, почему мы, мужчины, равнодушны к тому, что происходит с женщиной после совокупления? Почему после удовлетворения заветного, вожделенного желания, отстраняемся, отдаляем женщину от себя со всеми её трудностями и проблемами. Может, причина в роковом сочетании слов - она дала. Как бы мы не изощрялись в любовных изысках, есть в русском языке глагол, дала. Она дала - я взял - и до свидания. Как-то по ящику у очень известного певца спросили, как развиваются ваши отношения с женщинами. Не долго думая, он выпалил, - Они дают - я беру, вот и всё!

Для меня этот певец мгновенно погас, он стал иррационален. Я начал искать и ищу до сих пор в его песнях подтверждения - он подлец, двудушник, лжец и прочее. Сам не могу похвастаться чистотой отношений с женщинами, потому что не отношусь к ним с бережливостью и истинной нежностью, которую они заслуживают. Долгое время, после участия в кровавом удалении результатов интимных отношений из живой плоти женщины, меня преследовало тревожное состояние чего-то преступного в желаниях интимных отношений. Вожделение, которое порой охватывало меня, было мне неприятно и даже омерзительно. Мне казалось, я всегда буду помнить, чем заканчивается романтика любовных отношений, когда отношения между мужчиной и женщиной заходят в тупик. Более того, мне очень хотелось, чтобы ни одной женщине не пришлось из-за меня ложиться под скребки, которые такие острые, жёсткие и бездушные. Но избежать этого мне не удалось. В период полного погружения в алкоголизм, жене пришлось удалить из себя моего ребёнка, она не надеялась на достойно поведение собственного мужа, но об этом ниже.

Приближалось лето, четвёртая сессия, мне стало казаться; я занимаюсь не тем делом, учусь не тому. По моим юным меркам, медицина не стоит того, чтобы ею заниматься всю жизнь. Страна строила гидроэлектростанции, летала в космос, открывала тайны материи, а я здоровый, способный, молодой человек делаю клизмы, горчичники, уколы, подставляю и выношу утки. Мои действия недостойны мужского внимания и времени.

Пришло решение, уйти из училища. Моисей и Эмануил пытались отговорить меня, но тщетно. Я стал учеником монтёра связи и учеником 10-го класса школы рабочей молодёжи, возвращаться в среднюю школу совершенно не хотелось. Я стал взрослее, в школе мне было бы не уютно, я уже привык получать стипендию, которая давала определённую степень свободы. Я вырос из школьных штанишек и на собственных школьных друзей смотрел порой снисходительно и презрительно. Мне казалось, я знаю смысл и тайну жизни, а они копошатся с уроками, слётами, макулатурой и металлоломом.

Жизнь в городе Салавате с экологической точки зрения ухудшалась на глазах. Химизация сельского хозяйства, которую провозгласил наш очередной вождь и учитель, требовала всё новых и новых препаратов и удобрений. Все условия для развития химической промышленности в нашем городе были. Новые и новые факелы ядовитых выбросов окружали город. Строились новые комбинаты, выпускающие азотные и фосфатные удобрения. Киножурналы, газеты, ТВ и радио трубили о полной победе разума над урожаем, а жители периодически задыхались от новых тошнотворных запахов, стоило только ветру подуть со стороны химического промышленного массива.

Мои родители задумали переехать в другую, более благоприятную для здоровья местность. Поехал я с отцом в Молдавию на разведку. Там он служил, там прошла его молодость, там я учился в первом классе. Прибыли мы в город Бендеры с расчётом обосноваться там. Родители размышляли, на Кишинёв денег не хватит по причине дороговизны домов, которая существовала в этом столичном городе. Были строгие ограничения на прописку, от вновь прибывших требовали 14 квадратных метров на каждого въезжающего.

Бендеры расположены на берегу Днестра, очень милый городок с ухоженным и чистым центром. Мне там понравилось, за семь лет отсутствия в Молдавии, не удалось забыть уют и теплоту отношений, какие были между сверстниками и взрослыми, несмотря на национальные отличия. Отец присмотрел домик в 200 метрах от Днестра, недорого, тысячи за четыре, больше у нас не было. Остатки наследства от деда по маминой линии. Хозяин, пожилой молдаванин, души не чаял во мне и в отце. Мы жили там довольно долго, по вечерам на веранде я пил чай, отец с хозяином вино. Вдруг, когда уже всё было слажено, задаток давно заплачен, мы ждали перевода остальной суммы от мамы, отец проснулся чернее тучи и заявил:

- Мы этот дом не купим, и здесь, в этом городе, жить не будем!

У меня сложилось впечатление, он сильно чем-то напуган. Отца я видел в разных состояниях: злобы, ненависти, негодования, презрения, безразличия и даже некой нежности, но испуганным не видел никогда. В то утро, когда он решил отказаться от покупки дома, и от переезда в Бендеры, отец от страха ловил воздух ртом, как рыба. Сердце у него никогда не болело, ни до, ни после этого решения. Но тот день отпечатался у меня в памяти, мне кажется я до сих пор ощущаю накал страха, которым был пронизан дорогой мне человек. Я по мальчишески уже свыкся с городом, с новыми стенами, и даже подружился с соседскими мальчишками. Но решение отца - это решение отца.

На мои попытки узнать причину, он только отмахивался и твердил, - Не твоё дело, потом, потом разъясню.

Трудные переговоры с хозяином были закончены, на другой день мы уже сидели в вагоне и опять неслись на химический Урал. Что он увидел во сне, что ему пригрезилось в ту ночь? Он мне не рассказывал, мне было любопытно, но родители всё делали так, как хотели, а я и сестра выполняли их волю.

Мама после разборок и рассказов, которые происходили тайно, обронила как-то в сердцах, - Ночной бомбёжки он, видите ли во сне испугался, фронтовик называется, прямое попадание бомбы во сне заставило его бежать из нормального города в эту газовую камеру! Через тридцать лет распался Советский Союз, из города Бендеры пошли сообщения о военных действиях на улицах, печальные сводки об убитых и раненых не только среди военных, но и среди мирного населения. И тогда я вспомнил, что не оказался на территории воюющего государства волею Господа и моего собственного отца. Домик на берегу Днестра оказался не нашим жилищем. Вспомнилось словно на фотографии, со двора дома который мы не купили, отлично был виден железнодорожный мост, который во время национальной, гражданской войны стал стратегическим и пограничным объектом, соединяющим два сопредельных государства. Мост обстреливался артиллерией и авиабомбами днём и ночью. Документальные хроники, которые показывали по ящику, сопровождались документальными кадрами с места событий. У меня сложилось впечатление, фотографировали прямо с оставленного нами двора.

Моя мама, самый дорогой мой человек. Написал и подумал; а дети, а жена, а внуки, есть ещё несколько человек, которые мне дороги и я бы не смог даже на Божьем суде отдать предпочтение кому-либо. Странные пришли мысли, а если бы пришлось выбирать: мать или отец, дочь одна или другая, жена или внучка, сестра или брат? Слава Богу, такие испытания не приходили, но если бы пришли, то лучше отдать себя за любого, кто дорог, и всё. Мама не отказалась от переезда, об этом говорило её чемоданное настроение, собранный и уже упакованный по коробкам и ящикам багаж, увольнение с престижной работы. Не успев приехать, мы вновь отправились на поиски нового места жительства, уже с матерью и сестрой. Настрой мамы был очень серьёзен. Она была решительная женщина, у меня возникала твёрдая уверенность, «отцу придётся самому заказывать контейнер и отправлять багаж туда, куда мы его позовём».

Это был 1964 год, который запомнился хорошо, в очередной раз в моей любимой стране руководитель зарекомендовал себя, как волюнтарист и самодур, неправильно понимающий и трактующий политику партии. Нам назначили в лидеры очередного Ильича, как оказалось, практически на все социалистические времена. Мы в очередной раз с чувством глубокого удовлетворения восприняли это назначение и с воодушевлением продолжили строительство коммунизма.

Выехали мы уже по снегу, и за Ростовом-на-Дону снег поредел и далее исчез вовсе. За окном возникали изумрудные поля и станицы с ещё зелёными садами и яркими плодами на деревьях, как оказалось, это были яблоки. Беспокойство матери мне не передавалось, но помню, она волновалась, как мы обустроимся на новом месте. Солнце припекало по-летнему, и температура порой доходила до +20-22. Это необыкновенно радовало, выехать из минус 10-12, а здесь жара, а мы ещё и не доехали.

Остановились под Новороссийском, на станции Тоннельная. Оказалось, здесь жили старые мамины знакомые, которые согласились нас приютить до покупки дома. Местность была до боли знакомой, гористая, сплошь из белого камня, опылённая выбросами из труб цементных заводов. Деревья растущие вблизи цементного завода были похожи на сталагмиты, потому что стволов из-за цементной коры видно не было. Листья пробивались сквозь каменный панцирь в весенний период, это смотрелось фантастически. Серые, бетонные, перепутанные природой ветки, оживлялись зеленью свежей листвы. Из причудливых, каменных коряг выглядывали цветы персика, яблони или абрикоса, летом появлялись плоды, но очень скудные, жалкие похожие на дикие.

Отправился обследовать окрестности. Природа живописная, по горам в основном дуб, кизил, боярышник и другие деревья, в которых я до сих пор не мастак разбираться. Горы невысокие покрытые растительностью. Осень окрасила их в жёлтый, оранжевый, красный и другие фантастические цвета, на которые способна только осень. Забрался на самую высокую гору, округа сильно напоминала детство, только Волги внизу не хватало. Вспомнилось бабушка и дед.

Просыпаюсь рано утром от металлического бормотания ухватов и уютного шума самовара. Бабуля, как всегда, поднялась ни свет, ни заря и хлопочет около огромной русской печки, от которой в России начинается всё и плохое и хорошее. Очередные три блина летят в тарелку, дед допивает свой короткий утренний чай и исчезает за плотно утеплённой дверью. Я всегда встаю позже всех, иной раз меня это злит. Сколько ни припоминаю свою бабусю, не могу вспомнить её без дела, хлопоты в большом собственном доме никогда не кончались. И только вечером она позволяла себе газету и, как ритуал большую, старинную, в тёмном, медном окладе книгу, которая напоминала собой сундучок с запорами и застёжками. Мой первоначальный интерес к страницам быстро угас - картинок там не было, а сказки, которые бабуля рассказывала мне перед сном, были явно не оттуда.

Для себя она читала «Псалтырь», книга книг для большинства верующих. Через неё бабушка общалась с Богом, поверяя Ему свои заботы, грехи и желания. Вера её была ненавязчивой, но глубокой.

Посты она не соблюдала, а на мои детские вопросы, почему она не говеет, смеясь, говорила, - Господь любит нас, и этот грех простит. Он не самый страшный из всех соблазнов и искушений, в которые мы с удовольствием погружаемся.

Много лет спустя, когда программа Анонимных Алкоголиков привела меня к выбору Высшей силы, я, не задумываясь обратился за помощью к Иисусу Христу. Он принял меня в число своих пасынков, награждая трезвостью и разумом. Ритуалы и разговоры, которые я пережил в детстве, общаясь с бабусей, начали проявляться в памяти осязаемыми истинами. Наставления и внушения, которые мне преподносила бабуля, обрели явный, постепенно доходящий до моего сознания смысл, и помогли принять Господа по-своему, не ущемляя ничьих достоинств и заблуждений.

Я жил сорок лет, полностью освобождённый от своего религиозного прошлого и принимал это как должное, стремясь удовлетворять свои социальные и материальные амбиции. Понятие о духовном совершенстве для меня в явном виде не существовало, но были заложено любимым человеком в далёком детстве, и пребывало в туне, пока не были востребованы. Труды моей бабули не пропали, вера возродилась во мне. Освобождай или не освобождай прошлое от настоящего и будущего, если они для меня имеют ценность, то обязательно заявят о себе. Моё прекрасное прошлое - моя верующая бабушка, помогает мне и сейчас, сохранять трезвость, покой, гармонию и достоинство. Практически всякое моё обращение к Иисусу Христу сопровождается поминанием родного мне человека. Она тайно крестила меня, научила первым молитвам, водила к причастию, молилась за мое здравие и счастье. Я сделал решительный шаг, принял и осознал, что болен алкоголизмом, поверил что только Иисус Христос может освободить меня от этой зловредной зависимости, и препоручил свою жизнь Богу и живу с ним в душе во сне и наяву.

Юное любопытство и любознательность не давали спокойно жить. На другой день и все последующие, которые продолжали быть солнечными и тёплыми, я ездил на море и посетил все ближайшие города. Моя любовь к подводному плаванию, наконец, реализовалась в практическую деятельность, ласты и маска в Салавате почти не использовались, здесь оказались весьма кстати.

Мать, заметив мою увлечённость нырянием, бросила как-то в разговоре, - Чем бы ты занимался, если б не подводные купания?

Времени свободного было, завались. Я пошёл в вечернюю школу, которая работала четыре раза в неделю. Шесть уроков по вечерам нагрузка плёвая. С работой в посёлке был дефицит, тем более для малолеток. В стране, где не было безработицы, шестнадцатилетний неофит изнывал от безделья, но не от скуки. Всё телефонное хозяйство обслуживал Виктор Орлов по кличке Джон, месяца через два мы с ним здорово сдружились. Высокого роста, блондин, лицо слегка розоватое, как у альбиноса, но это его не портило. Учились мы в одном классе, как выяснилось, писали стихи, любили одних и тех же поэтов. Естественно, Есенин был нашим кумиром, писал Джон лучше меня, сочнее, красочнее и жизненнее. Но признаться в этом мне было очень трудно.

Школа рабочей молодёжи - это особый мир, в котором учились молодые люди, отвалившие из общеобразовательной бурсы по дисциплинарным причинам, или по материальным условиям. Были такие, от которых дневная школа просто устала. В нашем 10-м классе были представлены все типы. Виктор Ситников - просто хулиган и балбес, работающий учеником электрика на цементном заводе. Джон, о котором говорил выше, был сиротой, отца у него не было, мать трудилась уборщицей на вокзале, а жить-то хотелось. Володя Андреев приехал с прииска от отца и жил с матерью неподалёку от моего дома, сосед, всегда готовый поддержать любое мероприятие. Семён Рябуха и Саша Каратаев - это уже взрослые женатые люди, которым за тридцать лет, они охотно принимали правила школьной игры.

Четыре раза в неделю мы встречались вечером за партами, кто для знаний, а кто для интересного время препровождения. Что делать вечерами в маленьком, двадцатитысячном посёлке, в котором пять магазинов, рынок, работающий два раза в неделю и клуб, в котором шесть раз в неделю кино по вечерам, а по выходным - танцы. Иногда, в середине недели, привозили интересное кино и тогда в школе случались поломочки, чаще всего электрические. Уроки срывались и мы всей школой отправлялись в кино.

Девушки, это особая статья, они молоды, раскованны и желанны. Я как существо новенькое сразу привлёк их внимание, но особенно старалась одна, звали её Куба. Девушка, с развитой фигурой, со стройными, длинными ногами, слегка сутулая, но это её не портило. Большие тёмные глаза, причёска под Мерей Матье, нос слегка вздёрнутый, а губы - это особая стать, про неё любили говорить, - Губы у неё граммофончиком. Они существовали на лице обособленно, вначале замечались губы, а потом всё остальное. В настоящее время, большинство звёзд делают себе у косметологов сексуальные губы, накачивая их силиконом и прочими химикалиями, но естественной гармонии, как у Кубы им не добиться никогда. Её бабушка жила по пути к моему дому, который состоял из четырёх комнат, времянки во дворе и сада соток на 10. Куба говорила, что ухаживает за больной бабушкой, как Красная шапочка. Из школы мы ходили вместе и в какой-то вечер стали целоваться и задыхаться в объятиях друг друга.

Зима выдалась холодной, в конце декабря задул непривычный для меня норд-ост, температура воздуха была положительная, но от ветра погода становилась пронизывающе холодной. В Салавате я переживал разные морозы, но никогда меня так не знобило, как во время норд-оста. Дрова от бывшего хозяина, который задушевно пел про тёплую зиму, быстро кончились, нам пришлось зимовать без угля, про который никто нам ничего не говорил.

Жить без центрального отопления, к которому я привык в Башкирии оказалось отвратительно. Приходилось с утра ходить в лес, а это около километра по снегу, набирать там хвороста и сырых деревьев рубить, пилить, с тем, чтобы к вечеру растопить печь, которая была сделана спустя рукава, ревела как буржуйка и быстро выгорала, но тепла не давала. Пока огонь в печурке плескался, тепло быстро расходилось по большому дому, стоило дровам сгореть, безжалостная рука холода хватала за всё. Куба не работала, часто приходила ко мне домой, мы вместе ходили в лес, приносили дрова, я рубил, она готовила чай. Наши отношения упрощались и усложнялись одновременно. Когда мы были вдвоём, я находился в состоянии сексуального возбуждения и был не против любых отношений. Поцелуй притягивали, затягивали и углублялись, оторваться от женщины, которая нравится было невозможно. Грудь белым прибоем плескалась перед моими глазами на её загорелом теле. Ноги в моих ладонях покрывались мурашками, она ими потешно перебирала, как младенец. Внутренняя поверхность бедер была бархатистой, мои руки не хотели отрываться от этого зовущего и ждущего женского тела.

Время шло, отец уже приехал, работал на стройке, практически без выходных, но быстрее матери понял, что в доме бывает женщина. Провёл следственно-розыскные мероприятия в результате которых, я попал в странное неловкое для меня положение. Все знакомые со стороны Кубы норовили меня назвать то зятем, то женихом, а отец, взяв в союзники моих друзей и мать, стал проповедовать постулат:

- Куба мне не пара, сутулая, губастенькая, глуповатая!

Особенно на меня действовала критика друзей, Вовка, Николай и Жора частенько над ней подтрунивали. Сам я чувствовал раздвоение личности, во мне родились и существовали два человека: один с удовольствием проводил время с Кубой, второй всё время подтрунивал, - Она тебе не пара, отвали от неё, зачем она тебе? Её критикуют, она страшная, почему ты с ней ещё встречаешься?

Дошло до того, что я стал задумываться, для чего мне эти приключения и переживания. Пришла весна, стремительно переходящая в лето, стало тепло, солнце светило особенно ярко, на фоне воспоминаний об уральских сумерках, вьюгах и морозах. Меня приняли на работу в строительное управление разнорабочим, точнее землекопом. Работа не престижная, но мне нравилось заниматься конкретным делом. Надоело стрелять деньги у матери, хотелось иметь рабочий стаж, который давал преимущество при поступления в институт, учиться в котором было моей мечтой.

Фантазии о поступлении на астрономический, или физический факультеты прошли, я разобрался и принял, хотя и с трудом, физик и математик из меня никудышные. Задачи повышенной трудности давались мне довольно легко, но абстрактного, физического мышления не было. Захотелось стать инженером, овладев полезной технической специальностью. Поступить в институт вначале была мечтой моей матери, но со временем стало моей мечтой тоже. После того как я последовательно прошёл через дневное обучение в медицинском училище, ущёл из него и поступил в вечернюю школу, учиться мне хотелось только на очной основе. Необходимо было готовится к вступительным экзаменам, поэтому часть вечеров стал посвящать физике и математике, без них в технический вуз не принимали. Я не достиг сияющих вершин по этим предметам на олимпиадах, но науки эти мне нравились. Учебники под редакцией Ладсберга, Ландау, Кожеурова привлекали моё юношеское внимание. Особых причин часто видеться с Кубой не стало, пришлось выбирать между реальной мечтой, которая требовала конкретных действий и чувственностью. В один прекрасный день мне напели, Куба встречается с Тимой, это была как сейчас говорят погоняло, того самого Николая, который больше всех осуждал мои отношения с этой девицей. Честно говоря, особого огорчения я не испытал, всё к этому давно шло.

Объект, на котором работала наша бригада, оказался в Новороссийске. Я малолетний разнорабочий, имел право работать на час меньше. Очередную траншею рыли почти на берегу моря. Мне удавалось перед погрузкой в вахтовый автобус искупаться на городском пляже. Иногда в море или на пляже встречал спортивную, фигуристую девушку, со светлыми волосами. Она мастерски плавала и ныряла одновременно со мной. Для меня плавание самый любимый вид спорта, по знаку зодиака я рак, а раки как известно, воды не боятся. Мы уже перебрасывались короткими фразами, я знал её имя, мои юношеские фантазии бушевали уже под её сарафаном и купальником.

Мыльная опера, которую пытались разыграть соратники Кубы, была для меня совсем некстати. По моему мнению, мы разошлись благородно и добровольно. Я перестал ходить на танцы, а при встречах с Кубой вежливо здоровался, по моим эмоциям казалось всё улеглось, но Тима вместе с Кубой, стали распространять обо мне неприятные слухи. До меня дошли сплетни о моей глупости, тупости и незрелости в половых вопросах. Мы иногда после школы выпивали у Вовки Андреева, накинем стакан, посидим на лавочке, побазарим о том о сём, после заводской «Анапы» и на бочок. Пристрастия к вину не было, пили в удовольствие, для расслабления.

При очередной расслабухе Тима начал надо мной насмехаться: - Куба говорит, ты телёнок и ничего не смыслишь в амурных делах.

Я вначале не понял про что он гонит. Но когда он сказал, словами Кубы, что целовался я так себе, меня это зацепило.

– Тима, брось ты на эту тему распространяться. Встречаешься ну и встречайся тихо, Валёк к тебе претензий не имеет, - вдруг сказал Вовка.

- А чего он из себя Печорина разыгрывает, - нарывался Тима.

- Тоже мне Княжна Мери нашлась, - бросил Вовка.

Мы были выпивши, но не настолько, чтобы скандалить. Вначале я не хотел разбираться в этом кубле.

- Тима ты же сам говорил, она страшная и губы у неё большие, - бросил я равнодушно.

- Не говорил я этого, ты сам трепался, что она даёт, - взвился вдруг Тима.

Всё во мне напряглось, я приподнялся и двинулся на Тиму. Меня можно было обвинить в чём угодно, но свои отношения с женщинами я никому не рассказывал, это было моим правилом. Вовка почувствовал неладное, приподнялся и встал между мной и Тимой.

- Брось ты Валёк, не стоит так волноваться, Тимоха влюбился пусть покуражиться, - сказал он примирительно. Но гнев ударил в мою подвыпившую голову.

- Коля, скажи своей подруге, я ей очень благодарен разошлись мы красиво, а ты сейчас пьёшь из той же плошки, что и я намедни, - бросил я грубо.

Тима подскочил как ужаленный, - Она говорит, между вами ничегошеньки не было. - А я разве сказал - было? Конечно, не было, только когда будешь в следующий раз ей во времянке щупача закладывать, погладь её по внутренней стороне коленки и далее вверх по ноге до самого «не могу», прямо на клитор палец и положи. – А клитор это куда, - лопухнулся Тима.

На моём лице, видимо, читалось презрение от моего незаконченного медицинского образования, но Вовка бросил покровительственно и вовремя.

- Я тебе про этот орган потом разъясню.

Он продолжал стоять между нами, захватив левой рукой локоть моей правой руки, чтобы удержать мой порыв с кулаками.

- Ребята нашли чего делить, Тима встречайся, целуйся, гнездуйся - никто тебе не мешает, договорились, - Владимир пытался ослабить напряжение.

Молча допили вино и разошлись по домам. Мне было не по себе.

- Что ей от меня надо? Всё так ладненько закончилось, без детей, драк и абортов, ан нет. Да встречайся ты с кем хочешь, только меня не трогай, - подумал я уже в кровати и заснул.

Весенним утром в горах Новороссийска просыпаться сплошное удовольствие, жерделы и абрикосы цветут так, что стволов не видно. В открытое настежь окно струится свежий, как вода родника воздух, наполненный тонким цветочным ароматом плодовых деревьев. Усталости как не бывало, следов от 2-3 стаканов хорошего вина совершенно не оставалось. Юность - время надежд, время мечтаний, святое время пробуждения и желания жить продуктивно, наполнено и плодотворно. Я много читал, меня интересовали: фантастика, классика, поэзия, популярные науки, специальные дисциплины и даже философия.

Любимая газета «Комсомольская правда», самый интересный журнал «Юность», любимый писатель Лермонтов, любимые поэты Есенин, Блок. Вспоминается случай, в очерке про передовую комсомолку, журналист процитировала стихи Маргариты Алигер, как стихи, сочинённые героиней очерка. Я послал в редакцию язвительное письмо с критикой журналиста, «как она могла допустить, что не знает стихов Маргариты Алигер. Как она может писать после этого? Грамотейка.

Через две недели пришло письмо от журналистки, в котором она благодарила меня за указанную ошибку и хвалила, что я такой начитанный. Но больше всего меня поразило, она ездила к самой Маргарите Алигер и та разрешила ей цитировать свои стихи в этом очерке, но только с указанием автора. По молодости мне казалось, всё можно прочитать, запомнить и выучить, голова работала чётко, память впитывала в себя практически всё, что вызывало и захватывало мой интерес.

В школе рабочей молодёжи не оказалось учителя английского языка, что было делать? Десятый это не восьмой, но без оценки по-иностранному - плакало моё очное обучение. Я тупо учу слова немецкого языка со словаря, который напечатан в конце учебника для 10 класса. Через месяц меня уже вызывали к доске, а через три меня трудно было отличить по немецкому языку от любого вечерника, я их догнал. Пройдёт много лет, моя младшая дочь повторит и преумножит мой «подвиг»! Екатерина догонит по французскому языку учеников лицея, пройдя за два месяца подготовку за три класса средней школы, и станет полноправным учеником лицея с двумя иностранными языками. На мое счастье учительница по немецкому языку ушла в декрет, на её место пришла другая, у которой была дочка лет девяти. Эта девочка под надзором матери учила английский язык, мы с ней подружились и стали в одиннадцатом классе учить язык британских корсаров вместе. Дитё впервые, а я уже в третий раз начал постигать английскую премудрость. На школьном экзамене я получил «пять», но в вузе с первого занятия в это не поверили, и правильно сделали. Работа, школа, библиотека, танцы, встречи, увлечения. Счастливая пора юности, до окончания школы оставалось больше года. Копать траншеи было утомительно, поездки каждый день к месту работы за 30 километров изматывали, по сегодняшним пробкам это мелкий каприз. Но тогда я считал это потерей времени. Мама похлопотала и меня приняли на цементный завод учеником слесаря ремонтника, определили в наставники Иван Павловича Шаповалова, он Фронтовик уже в годах, но мужчина крепкий. Свою хромоту на левую ногу, след ранения на войне, он не выпячивал, а скорее скрывал и только в конце дня расслаблялся, позволяя себе бутылку пива, или стакан сухого вина, которое сам делал. Бригада была человек 12, работы много, хозяйство огромное, сама печь длиной почти 100 метров, мельницы к ней, транспортёры, подшипники скольжения и прочие узлы, которые необходимо смазывать, шлифовать, менять и просто ремонтировать в случае экстренной поломки.

В основной процесс меня долго не включали. Мы с Шаповаловым всегда имели собственное задание, рассчитанное на двух, очень редко на трёх человек. Работал Иван Павлович медленно, я бы сказал задумчиво, но всё получалось вовремя и без переделок.

Он не уставал твердить, - В случае переделки времени уйдёт намного больше, чем во время подгонки.

Мою торопливость он пресекал добродушной присказкой, - В школе будешь спешить и при ловле блох.

Так мы с ним и работали, в 8 часов уже переодетые в спецовку получаем задание, в 8-30 на объекте крутим гайки. Праздники в бригаде соответствовали всесоюзным, ребята набирала вина, водки и пива и сидели часа два после работы. Меня не поили, порой предлагали пива, но бригадир и мастер были мужики основательные не уставали повторять:

- Рано в бутылку заглядывать, учись, тебе в институт надо, а пить - наука несложная. Меня это устраивало, за добавкой они меня не посылали, никакой дедовщины в бригаде не было. Меня любили, как сына или внука, иногда отпускали пораньше, если все основные работы были завершены, жить стало проще и удобней, всё было рядом – дом, работа, школа, танцы, девчонки. Неожиданно Тима перестал ходить в школу, мы не были с ним в ссоре, но когда в класс из 20 человек кто-то долго не приходит, замечаешь стразу. Куба устроила сцену у фонтана, остановила меня в коридоре и зашипела, - Что ты Николаю про меня наговорил? Лицо было перекошено от презрения. Мне стало смешно.

- Рассказал ему, как мне с тобой было хорошо летом в лесу, мягко, ароматно и нежно! - Ты хамло и сплетник, - продолжила она, переходя в крик.

- Ты первая начала слухи распускать, - бросил я, пытаясь уйти.

- Какие слухи?

- У Тимы спроси, он с твоих слов меня помоями обливал, - бросил я и ушёл.

Вовка подошёл и ехидно бросил, - Что, опять тебе дружбу предлагает?

– Не, обвиняет в клевете.

- Естественно, Тима-то её кинул.

- А что так быстро, любовь же была?

- Ты что, не слыхал? – с интересом спросил Владимир.

- Я учусь и работаю, слухам не верю! А сам напрягся весь во внимании.

- Поставил он тот опыт, как ты ему рассказал, про времянку, начал её по твоей методике ласкать, а она, “Валя, Валечка!” - страстно заволновалась, Николая она никогда так ласково не называла. Тима психанул, в рожу ей въехал, короче базар вокзал на поезд и поехали - сказал Вовка, ехидно улыбаясь.

Я стоял молча, никакого торжества не испытывая, во мне появилось спокойное сожаление и разочарование.

- Ты приличная гадина, а с виду ангелочек, - продолжил Вова.

- Нечего было трепаться на весь посёлок, и давай не будем об этом, - сказал я, стараясь быть спокойным.

Но в ответ на Вовкино шутливое оскорбление, внутри родилось ликование и торжество. Живо вспомнился ночной разговор, и сладкая нега мести стала разливаться по телу. Жалости и сожаления не было, поэтому я сказал.

- Когда я встречался с Кубой, не было дня, чтобы Тимка не хаял её внешний вид и поведение, в присутствии мужиков. Стоило мне с ней расстаться он кинулся портфельчик ей носить, пусть теперь поёжиться.

- Он по ней с пятого класса сохнет, когда ещё в дневке учились, - тихо сказал Владимир. От неожиданности я вытаращил глаза.

- Ты что, не знал? - спросил Вовка.

- Откуда бы я это узнал? Я с ними в седьмом классе в одном буфете компот не пил, так что гоу аут Тима и Куба!

- Переведи?

- Пошли вон! Сказал я с яростью

- Железно, однако, совсем друга не жалко, - проронил Вова. Я пожал плечами.

- Я об этом даже не думал!

К этой теме мы больше не возвращались, она как бы перестала существовать. Время шло, мы вновь сдружились, в юности злопамятство быстро проходит. Его просто не было! Жизнь продолжалась, в этом была её главная ценность.

Шёл уже 66-й год, я на полную катушку отвисал в школе, занятия старался не пропускать. Выпивки после школы прекратил, вёл жизнь затворника и аскета, чем немало удивлял всех моих друзей. Но однажды на дне рождения у Вовы встретил его очередную подругу Терезу Л. Голубые глаза светлые, густые, волосы, стекали по гордо поставленной головке и лежали на ней почти неподвижно, из-за собственной тяжести. Нос маленький, прямой очень красиво выглядел на продолговатом лице. Губы тонкие, при случае ехидные, алого цвета, но не от помады. Рост не более 160, она несла себя гордо и всегда казалась выше своих подруг. В раннем детстве занималась балетом, там вбили в неё особую осанку, она в ней и осталась, как гордыня и грация одновременно. Фигура была просто класс, талия тонкая, грудь высокая, ноги при небольшом росте длинные. Мой любимый размер в профиль и анфас. Веселье шло в основном вокруг Владимира. Он меня галантно представил, через несколько минут мы с Терезой уже болтали, как будто знали друг друга несколько лет. Оказалось, живёт на другой стороне оврага, который пересекал нашу улицу параллельно с перекрёстком, «Надо же, подумал я, соседка, а я её никогда не видел».

- А я тебя вижу, когда ты за водой ходишь. Зачем тебе столько воды, - спросила она без ехидства.

- Я решил в этом году виноград вырастить, начитался про него, - ответил я просто. - А на года тебе этим заниматься? Говорят, ты хочешь в институт поступить, зубришь всё сутками, а виноград времени требует, - сказала она разумно.

- Это Вовка тебе про уток наболтал?

- А причём здесь утки?

Её голубые глаза стали намного больше от естественной наивности.

– Ты сама сказала, зубришь с утками, - пояснил я с улыбкой.

- Неважно кто и что болтал, важно, что ты сам делаешь и хочешь делать, - сказала она твёрдо и засмеялась.

- Что касается меня, Я хочу с тобой танцевать.

-Так в чём же дело, - согласилась она.

Мы танцевали долго, Вовка периодически подбегал, и спрашивал у Терезы, - Ты не обижаешься? - и убегал весь в хлопотах.

- На именинника обижаться нельзя, - отвечала она спокойно.

Вечеринка разгоралась, мне стало скучно, пьяных становилось всё больше, любовь и желание друзей поговорить со мной росли в геометрической прогрессии. Выбрал момент и вышел на крыльцо, мой двор граничил углом с Вовкиным. Я прошёл через двор, и очутился в собственном саду. Звёзды весной фантастически крупные, создаётся впечатление, Млечный путь ближе, чем обычно, раза в два! Иногда он проходит между двумя плодородными яблонями, белые пятна плодов, вписываются в звёздную твердь, как звёзды гиганты.

Заснул спокойно. Утром, когда пошёл за водой, встретил Терезу.

«Сколько по воду ходил - не встречал, а тут на тебе, как тётя из Киева», подумал я.

– Почему ты вчера слинял без прощания, - после приветствия спросила она.

- Есть такой приём у англичан, чтобы не приставали уходить незаметно, - сумничал я.

- В нашей глуши появился джентльмен, - съязвила она с гримасой недовольства

- На счёт джентльмена явно загнули. Ты заметила моё отсутствие?

- Они все зануды, буровят междометиями, только про себя. Танцуют, как медведи у Шишкина в лесу. Зря ты ушёл, мне было скучно!

- Тебя Вова на день рождения пригласил?

- Я его за это поздравила, и ничего ему больше не должна.

- Он так не думает, - начал я осторожно.

- А мне всё равно, что он думает и базарит про меня, так ему и передай, - повернулась и побежала бы, если бы не вёдра не мешали.

- Я-то здесь при каких делах? - начал я растерянно, но остановился, меня уже не слышали.

«Не хватало с Вовкой из-за этой козы поссориться», тоскливо подумал я.

Не успел поставить ведра на лавку, ко мне ввалился Вовка.

- Что она тебе говорила про меня? Передай ей, что она дура, - почти кричал он.

- Вы что, решили из меня телефон сделать? - надулся я в ответ.

- Что она просила передать?

Вова переменился в лице и глянул почти умоляюще.

- Просила, чтобы ты меньше базарил, а то Серёжка тебе шею намылит.

- Да я его в землю вобью, - захорохорился Вовка.

- Интересно было бы посмотреть это наяву, - съязвил я.

Серёгу знали все, двухметровый добряк, трогать его никто не решался никогда, да и повода не было. Со всеми он был в тёплых, приятельских отношениях. - Вот падла, мозги ему закрутила почти с первого класса он за ней портфель носит, а как давать - то другим…

Вовка меня не слышал, его просто несло от обиды.

- Судя по твоему кипению, тебе она не дала, - съязвил я.

- Причём здесь я? - остановился Вовка.

- Ну, если ты не причём, чего разоряешься? - спокойно сказал я. Мне в эти разборки влезать не хотелось.

- Если по делу, говори, а если по поводу кто кому даёт по ночам, то мне надо в Новороссийск.

- Ты сам в неё втюрился, - вдруг заключил Владимир.

- С чего это ты взял?

- Ты её защищаешь, - выкрикнул он в запале.

- Тогда я просто адвокат,- съязвил я.

- Нечего мне пудрить мозги иностранными словами, - закричал Вовка.

Я начинал психовать, станичное мышление и бытие меня напрягали давно. Стоило поболтать с девчонкой в клубе, маманя в тот же день спрашивала:

- Что у тебя с Любой, Таней, Олей и т. д.?

- У адвоката функция защищать, вспомни Любу Бойко, оклеветали отличную девку, чуть не умерла. Такие же уроды, как ты.

- Я так и знал, это ты меня заложил, - бросил Вовка презрительно.

- Твои жалкие похождения, тайна для твоей бабушки, потому что она глухая, - начал я возвращать его в действительность.

- Опять ты Печорина из себя строишь, подумаешь, горожанин башкирский, - продолжал на нервозе Вова.

- Прощайте, дорогой друг, до вечера! Мне совершенно не хотелось резвиться в таком ключе.

- Если ты с ней шашни завёдёшь, берегись, - прошипел он.

- Лучше бы ты этого не говорил, - бросил я и вышел со двора.

- Я тебя предупредил, - кричал мне Владимир, но я ничего не ответил.

Жизнь продолжалась. Я чувствовал, что попал в коварное и двусмысленное состояние. Назревали разборки в отношениях с другом из-за девушки, с которой я практически не был знаком. Существуют три битюга, которые находятся в зоне внимания женщины, которую зовут Тереза. Один из них мой друг, второй приятель - добродушный великан, который давно волочится за ней и привык к роли телохранителя. Женщина, как кажется моему другу, предпочитает меня.

Самое отвратительное, мне самому хочется вступить в обольстительное единоборство со своим другом. Подруги Терезы тоже начали заигрывать, некоторые из них не против со мной отправиться в кино. Тима недвусмысленно подначивает:

- Слабо с Вовкой потягаться на амурном поприще?

Вся эта искусственная атмосфера драмы начинает давить и требует каких-то действий.

Пьеса жизни развивается по своим законам. Вовка уехал на две недели в колхоз с шефской помощью. Бывшая Вовкина пассия, по доброте душевной, расписала ему в письме, как я напропалую вояжирую с Терезой и полностью имею его в виду. Я читал это письмо, бред был полнейший, но видать правду говорят, «От копеечной свечи, Москва сгорела».

Так и здесь, клевета и навет сделали своё дело. После приезда Вовка сразу через забор ко мне, выяснять отношения. Слово за слово, ломом по столу.

- Не собираюсь оправдываться, но до сегодняшнего дня никаких встреч с Терезой у меня не было, - сказал я твёрдо.

- А тебе сегодня никто и не позволит! Нащупался, хватит, - нападал униженный Дон Жуан.

- Как ты можешь верить сплетням, а не своему товарищу?

- Знаю, какой ты товарищ. Тимку прокатил, весь посёлок знает.

Я поперхнулся от неожиданности:

- Ты был на моей стороне?! Тем более я не противился его встречам с Кубой, и сплетен не разводил

- Ты его унизил, весь посёлок об этом болтал.

- Ну, раз ты так, пусть Тереза выберет сама.

- А это как? - забеспокоился Владимир.

- Я приглашу её в кино и ты тоже. С кем пойдёт, тот и будет с ней встречаться, без обид, принимаешь?

Предложение ему понравилось, но беспокойство сквозило в его взгляде. Тут меня понесло, я точно ничего не терял, при любом раскладе и особого желания соревноваться не было. Стоял и ждал его ответа.

– Ну смотри, без интеллигентских штучек, если с тобой пойдёт я всё равно от неё не отстану.

- Слабо по-мужски, без соплей, разобраться, - бросил я спокойно.

- Замётано, берегись, - прошептал он.

На следующий день мы дрались с ним на выгоне, он мне прилично поддал. Синяк горел под правым глазом тепловозным фонарём. Вовка был левшой, я не сразу врубился, тем и поплатился. Примочки, пятаки, бодяга - всё это помогло, как прошлогодний снег. Расспросам и предположениям не было конца. Но вечером меня целовали, именно в самое больное место. Тереза оказалась девчонкой интересной, дружба наша затянулась. Мне, неофиту в сложных денежных отношениях, было невдомёк, что равноправие не распространяется на билеты в кино и танцы. Она мне отдавала свою долю - я брал, мне казалось, таким образом, она отстаивает собственную независимость. Но при первой размолвке она упрекнула меня в жадности.

- Даже билет слабо купить в знак дружбы, бросила она презрительно.

Это для меня было полной неожиданностью, в знак протеста, всё что у меня было в карманах я выбросил на мостовую и пошёл домой.

Не встречались недели две. Именно в этот период я серьёзно приложился к вину, несмотря на то, что приближались выпускные экзамены в школе, не за горами были приёмные в вуз. Пил дома один, иногда мама составлял компанию. К тому времени меня уже считали взрослым и стаканчик-другой хорошего вина не считался грехом, приятная слабость и сладость от выпитого муската разливалась по телу. Работоспособность сохранялась, учебник или интересная книга воспринимались вполне сознательно, но по мере погружения в пьяное состояние на первый план выезжала обида. Размышления, что меня не поняли, обидели и унизили, затмевались проблемой и вопросами, «как теперь всё вернуть и оправдаться?» Размышления захватывали, погружали в мякину лени, не давали продуктивно заниматься и жить. Доказать Терезе прямым способом, - я не жадюга, у меня не получалось. Случай подвернулся. В Новороссийск приехал мастер художественного чтения Тулубеев, в программе значились стихи Есенина, Асадова, Блока - мой любимый набор. Я купил билеты, пришёл к

Терезе с приглашением, неожиданно она согласилась. Вечер был изумительным, после представления детские аттракционы оказались весьма кстати. Самолёт в петле Нестерова ревел, как истребитель в песнях Высоцкого, нам было смешно, радостно и прекрасно. После этой встречи всё переменилось, мы отстранились от жизни в посёлке, на танцы не ходили, всё больше бродили по окрестностям, или по парку.

Самозабвенно целовались, даже под водой, когда ездили на море. В морских купаниях была своеобразная прелесть: Тереза была рядом, её красивое тело лежало на песке, или покачивалось на воде, из-под воды, когда смотрел на неё через стекло маски, она казалась фантастически крупной, я касался её, в ожидании чуда. Выныривал, маленькие тонкие пальчики, нежные руки, стройные ноги – всё прелести, как на картинах да Винчи оказывались рядом, мне разрешалось гладить, ласкать, целовать. Иногда, когда я был слишком напорист она билась в руках от страсти, порой стекала на руки, как бы отдаваясь мне, но всё это было на уровне платонического секса и бережного отношения к любимой.

Я уже не сомневался, что влюблён в Терезу. Станичные законы суровы, правило целомудренности существовало только для девушек. Мы, юноши, были уверены, серьёзные отношения должны строиться с девушкой целомудренной в человеческом и физиологическом смысле, но если нам предлагали половые отношения, мы не отказывались, совершенно не переживая за достоинство любимой. Принято обвинять женскую половину человечества, как в «Тихом Доне» - сучка не захочет - кобель не вскочит. Не помню насколько меня занимал вопрос первой ночи, но честно говоря, я не видел и не предполагал, что должен обязательно жениться.

Наступили экзамены в школе, я ушёл в учебный отпуск. Ко мне зачастили одноклассники на консультации, дверь гаража была гладкой, походила на классную доску. Теоремы по геометрии и тригонометрии выскальзывали из-под мела и изящно рисовались и укладывались в голове. Никакого страха у меня не было, серьёзная, сосредоточенная уверенность, но в какой-то момент она переросла в самоуверенность. На экзамене я вдруг перепутал скрещивающиеся и пересекающие прямые.

Причём на доброжелательное замечание учителя, - Валентин подумай хорошенько, ты ошибаешься?

Высокомерно с вызовом среагировал, - Нечего мне думать, я ответил правильно!

В итоге экзамен по математике сдал на «четыре». Это был гром среди ясного неба. Я, кто знал все теоремы геометрии и тригонометрии, чувствовал их всем существом и вдруг так опростоволосился.

Обидной оказалась реакция тех, кого консультировал. Они злорадствовали, это было сильным разочарованием. Неприкрытая ирония Владимира была понятна, после разборок на выгоне мы не общались его реплика:

- Ну, что обделался. Интеллигент!

Меня не очень обидела. А вот показное сочувствие тех, кто заглядывал в глаза и слушал мои консультации очень сильно ранили. А может, мне, это только казалось, не знаю. На душе было мрачно, гадко и тоскливо. Этот прокол сослужил мне добрую службу, я вдруг осознал, можно сгореть на пустом месте, всего-навсего из-за одного неправильного определения, замечания, вывода, утверждения. После этого случая моя подготовка к поступлению в институт стала более методичной, я стал обращать внимания на мелочи, частности, исключения.

Начались выпускные вечера. Тереза захотела чтобы я пошёл с ней в её школу на выпускной вечер, но я упёрся как баран. Мне казалось, выпускной вечер должен проходить, только с кем довелось учиться. Зачем я ей там понадобился? Она меня долго попрекала, я испортил ей школьный выпускной бал. До сих пор не могу понять, зачем я был ей нужен на этом сугубо индивидуальном мероприятии, где я вообще был бы не при делах. В нашей школе выпускные мероприятия прошли в полном соответствии с традициями вечерней школы: после торжественного вручения аттестатов чинно началась выпивка, танцы и ночные бредни, в которых я участвовал до упора. Помню, выпито было много, на памятник защитникам «Голубой линии» лазили несколько раз, по одному и попарно, клялись, что не забудем Родину-мать и друг друга.

- Дайте мне поцеловать Василия Ивановича в усы, - кричал Владимир, - Если бы не он, скольких анекдотов не досчиталась бы страна.

Допились, что уже не соображали, что творили, тем более Василием Ивановичем, в нашем посёлке и не пахло. Подъехали менты, быстро разобрались почему шум, отвезли нас в парк подальше от центральной улицы. Я пил и не мог остановится, меня замутило, стошнило, стал хвастаться всеми харчами, съеденными за вечер. Конвульсии выворачивали внутренности, казалось, мною была съедена сотня килограмм снеди и этому извержению не будет конца. Люба - соседка по улице напоила меня минеральной водой через силу, я разразился гейзером, на том всё закончилось. Стало до такой степени хорошо, что вновь налили пол стакана горючей смеси, и уже без сбоев я довёл эту выпускную оргию до конца. Прощай школа!

к оглавлению

| лирика | материалы по алкоголизму |