| назад | на главную | скачать повесть | Открыть часть I |

графика Евгении Ильиной www.javax.ru

Опьянение трезвостью (повесть)

GAUDEAMUS   IGITUR !…

Питие устраняет сознание.

( часть II )

Юность! Когда вдруг понимаешь что уже не молод, то приходит осознание: нет ничего лучше и прекрасней юности. Когда купаешься в ней, она кажется бесконечной. Весь устремлён в будущее: скорее бы окончить школу, поступить в институт - затем работа в научно-исследовательском институте: разработки, открытия, премии, слава. Господи, как это было давно, как волнует сейчас, из песни слова не выкинешь. Приёмные экзамены в институт, математика, теорема о площадях и сторонах вписанных правильных многоугольников. Совершенно некнижное доказательство, среди экзаменаторов некоторое замешательство. Я весь в томительном ожидании: примут - не примут, но раздаётся спасительный вопрос седовласого корифея:
- Доказательство правильное? В ответ раздаётся голос ассистента:
- Да, всё в пределах школьной программы.
- Тогда о чём разговор, ставим вам пять молодой человек, - это председатель комиссии говорит мне, но я его не слышу. Только когда он повторяет это уже в третий или четвёртый раз и добавляет:
- Вы свободны молодой человек, считайте себя студентом, если верить всем остальным отметкам, то вас зачислят, величайшая тяжесть сваливается с плеч, и неистовая радость достижения цели пронизывает всё существо. Я – сдал устную математику, вместе с письменной на отлично, это профилирующий предмет. Сейчас, всматриваясь в прошлое, я вновь переживаю эти приятные минуты торжества, сравнимые разве что с моментом успешного поступления дочери в университет.
Как всё начиналось! После долгих размышлений, куда ехать поступать, в Москву или Ленинград, остановился на Краснодаре. Сейчас трудно сказать, что заставило сделать такой выбор, скорей всего здравый смысл, от родителей недалеко, но и не под их опекой. Тепло, солнечно, спокойно, по сравнению со столицами жизнь дешевле, фрукты, овощи, соленья-варенья. Чего мне не хватало больше всего на Урале, так это вишни и винограда. А здесь - абрикосы, персики, яблоки, арбузы, дыни - всё то, что в условиях уральского климата почти не растёт и носит в себе элемент диковины. Сел я вечером на поезд и около четырёх часов утра был в Краснодаре. Стоял июль, теплынь днём и лёгкая прохлада ночью. Так и прошёл я пешком до политехнического через весь центр. Мира да Красная - всего-то. Рассвет уже обозначился, небо стало светлеть. Устроился напротив института на лавочке и заснул, разбудил меня милиционер.
- Вставай, путешественник, - повторял он, видать, не первый раз, потрёпывая меня по плечу. Я в испуге очнулся, увидел мента, заторопился, объясняя, что я с документами в вуз приехал. Он улыбался добродушно:
- Что с вами поделаешь? Иди, сдавай свои документы, уже 11часов, страна проснулась.
Сон прошёл мгновенно. Солнце уже припекало, но под шарообразными низкорослыми деревьями была ещё прохладная тень. Напротив Политехнического института улица Красная разделена широкой аллеей, с небольшими клумбами и большими скамейками. На одной из которых я и устроился переночевать. Перешёл через дорогу. Полукруглое парадное крыльцо института уже кипело толпой абитуриентов, таких же, как и я. Приёмная комиссия. Никаких трудностей не возникло, приёмщица, как потом оказалось студентка третьего курса, просмотрев документы, увидев тройку в аттестате на фоне всех остальных пятёрок, спросила:
- А учителя–то у вас дюже жестокие, тройку-то за что? Весь аттестат перечеркнули.
- Как за что, за русский, они просто справедливые. До сих пор чувствую какое-то бахвально-нахальное состояние вызова, когда смотрю в аттестат и вижу «удовлетворительно» по русскому, все остальные отметки отлично. Успокаивает - на «удовлетворительно» я русский знаю.
Попытался устроиться в общежитие, гнилой номер. Уже поздно вечером отправился по адресу, который дала женщина из канцелярии института, разжалобил я её своим неприкаянным и несчастным видом. Счастье улыбнулось, мне дали кровать с простынёй, подушкой, наволочкой и всего–то за 15 рублей в месяц. Уснул как убитый, совершенно не предполагая, что в этой квартире проживу три года.
Наутро осмотрел окрестности, совсем рядом река Кубань, мутноватая и быстрая. Она изгибалась и своей шириной и быстротой производила внушительное впечатление своенравной и коварной реки. Останки или зачатки набережной произвели не очень радостное впечатление. Разбитый асфальт, хаотично разбросанные лачуги почти на берегу, превращали речное пространство в место, которое не располагало к прогулкам, и даже к рыбалке. Ловить рыбу на удочки или закидушки мне нравилось с глубокого детства, но здесь никто этим не занимался. Как выяснилось, река Кубань для мальчишеского купания была тоже мало приспособлена – не модно было в ней купаться, большинство предпочитали купаться на Чёрном море.
Утренний поход в институт на консультации оптимизма не прибавил. Год был, как сейчас любят говорить, «два в одном». Отстрелялись и оказались в поисках образования десятый и одиннадцатый классы. Мы, жертвы очередного школьного эксперимента, вынуждены были соревноваться знаниями и медалями - золотыми и серебряными. У меня было направление от завода, какой никакой стаж, так что в плане престижа, моё положение было не безнадёжно. Разговоры с консультантами по математике и физике велись почти на птичьем языке терминов, некоторые из которых мне и слышать не доводилось. В те времена только-только появился институт репетиторства. Мне, пацану из рабочего посёлка, казалось странным. Как это можно учиться дополнительно, да ещё и за плату? Но это уже совершенно другой разговор. Наслушался я всякой чепухи о трудностях экзаменов, коварстве преподавателей, и стало мне грустно. Хожу я по громадному, круглому холлу политеха и несбыточно мечтаю о том - это здание станет мне родным. Вижу, стоит возле расписания экзаменов миловидная девушка небольшого роста, круглолицая, с короткими прямыми тёмными волосами. Глаза карие, нос прямой, продолговатый, но не выступающий вперёд и не создающий впечатления большого. Фигура полная, в соответствии с представлениями эпохи Возрождения, ноги стройные в лёгких туфельках, на босу ногу. Поворачивается она от расписания со словами:
- Они что, сдурели? Устный экзамен по математике на другой день после письменного?! - и упирается лицом прямо мне в грудь.
- Действительно, этого не может быть, так как на устном экзамене мне должны показать проверенную письменную работу, - подхватил я.
- А зачем мне ваша письменная работа? - спросила девушка ехидно. - Чтобы вы узнали, как меня звать.
- А зачем мне вас звать? Вы что спасатель? Так мы не на море.
- Но я не плохо плаваю в маске.
- Так вы мистер икс, - бросила она уже лукаво.
- Да, я шут, я циркач, так что же? - начал я почти петь
- Карузо, - она повернула голову, - глянь, Наташа, Марио Ланца. Но вокруг никого не было.
- Потеряли вы свою товарку. Она посмотрела на меня пристально, в глазах заискрился интерес, вдруг спросила:
- Из Новороссийска что ли?
- Нет, я из деревни Т. - из порток мы выросли, но до портов не доросли.
– Это не важно, вдруг бросила она.
- Следуй за мной, я покорно тронулся. Мы пошли в приёмную комиссию. - Иди и узнай, что это они напутали в расписании. Мне ничего не оставалось делать, как выполнить приказание. Выяснилось, это была шутка, и на меня почти кричала нервная женщина с бледным лицом:
- Вы что, читать не умеете, всё написано в экзаменационном листе, как написано, так и будет сделано, понял? Естественно, я всё понял. Вернулся.
- Как мне тебя называть?
- Рита.
- Не Зелёная случайно? Вякнул я автоматически.
- От твоего юмора тронуться можно. Остряк самоучка?
- Эстрадная заготовка, продолжил я, только для того чтобы не молчать.
Так я познакомился с первой девушкой в городе Краснодаре, но она была из Новороссийска. Мы сдружились, оказались в одной абитуриентской группе, так что на всех экзаменах виделись. Она была сильнейшей оптимисткой, для неё вообще не существовало состояние – «она не поступит», она его просто не рассматривала. На мои сомнения, что все эти аборигены вылупились из-под репетиторов, здорово нас обогнали и имеют интеллектуальное преимущество, она дерзко говорила:
- То, что они складно гонят различные названия наимоднейших учебников, совершенно ничего не значит, вот достанем билет - тогда всё и решится. Ответь мне, на кой ляд мне репетитор, если я и без него всё знаю отлично? Что есть в учебнике такого, что должны мне разъяснить репетиторы за бабки?
- Исключения из правил, например, брякнул я.
-Да их надо просто выучить, память они мне в голову не вставят.
Под влиянием её уверенности мне тоже становилось легче. Легко же сдавались задачки со звёздочками и олимпиадные. Так зачем дрожать заранее? К барьеру ещё не вызвали.
Письменная математика – «пять», у неё – тоже. Мы сверили ответы, у нас было одинаковое задание. Устная для меня вообще показалась триумфом, физика «пять», химия «четыре», русский – Рита проверила моё сочинение, и когда на доске вывесили результаты, я не поверил собственным гляделкам – «четыре». Чадский, кличка моего учителя по русскому, упадёт со стула, от неожиданности. Как же так? У Николаева по русскому всегда было чуть больше двух. Экзамены закончились. Ждали списка поступивших, как всякое важное и долгожданное событие этот процесс затянулся дня на три. Хотя всё сдали успешно, состояние тревоги было, а вдруг что-то не сработает, и я не студент. Я стоял возле доски и тупо искал собственную фамилию, ноги почти подкашивались. Подошла Рита.
- Поздравляю, - сказала она весело.
- С чем? - голос мой наверняка дрожал. Она схватила на лету моё состояние.
- Да вот же твоя фамилия. Протри глазки от закваски и радуйся. Как я был ей благодарен: поступление в институт одно из семи чудес, что произошли в моей жизни. Рита в одночасье стала феей, которая собственным пальчиком, как волшебной палочкой, внесла меня в мир студенчества и высшего образования. Радости, естественно, не было границ, весь мир казался милым и добрым, хотелось поделиться собственным ликованием с каждым.
Вернулся домой. Встречи с Татьяной пошли своим чередом, наши отношения становились всё откровеннеё и интимнее. Молодая плоть желала, требовала, искала и звала. Прогулки в лес стали обыденным явлением. Губы, волосы, руки, все части тела становились доступными и желанными. Захлёбываясь от страсти, шептал:
- Любовь моя, Таточка, Татчёнок. Она закидывала руки назад вверх, выгибалась луком и подавалась ко мне. Одежда - какая в конце августа одежда? - лёгкий сарафан, трусики и лифчик, всё это слетело в одночасье, и передо мной видение юности. Смуглое тело с белыми прогалинами грудей и тёмными смородинами сосков. Голова уже не участвует, сознание не останавливает, страсть увлекает вперёд. Ноги её подались вверх, заветное место плоти перед глазами. Стоны, вздохи, в голове паровой молот, явное ощущение девственности, всё прорывается - мгновение и всё заканчивается. Отдышались поцелуями и опять, опять, опять. Всё время с ней, как одно непрерывающееся совокупление. Туман несколько рассеялся дня через три, когда мама, слегка покашливая от смущения, спросила вдруг:
- А что будем делать, когда ребёночка принесём в подоле? Институт, учеба, не ты ли рвался к этому. Неужели из-за какой-то девчонки всё это разрушится. Это было неожиданно, мне казалось, что всё это тайна. Но самое вопиющее, я потерял контроль над собой, потерял цель и здравый смысл. Всё затмила страсть.
- Но я же люблю её, - пролепетал я. Мама была безжалостна.
– Пройдёт время, ты возненавидишь её за то, что она не дала тебе учиться, она станет препятствием в твоей жизни, она всё время будет виновата перед тобой. Остановись и уезжай в Краснодар, там развлекись - сказала она твёрдо.
- А что будет с Татьяной?
- От этого ещё никто не умирал, но если уж без неё станет невмоготу, всё образуется, и вы будете вместе. Вспомни, ты хотел учиться только на дневном. Это твоя мечта и она сбылась.
- А если будет ребёнок? - Спросил я потерянно.
- Говорить, что раньше надо было об этом думать, я не буду, - начала мать.
- Ты уже это сказала.
- Будем надеяться, с первого раза не зачалось. С первого раза подумал я рассеянно? Время отъезда уже подошло, и я отправился к месту учёбы, попрощавшись с Татой. Прощание было бурным, полным обещаний писать, мечтать и, как только будет возможность, приезжать. Разговоров о дальнейших наших отношениях не удалось избежать.
- Как мы можем планировать нашу жизнь вперёд, необходимо просто начать учиться, а там, исходя из сложившихся условий, и решим, как нам дальше жить, - вещал я разумно. Татьяна поступила в газовый техникум в Новороссийске, её тоже ждали новые знакомства и занятия. Моя страсть слегка улеглась, и на весах действительно лежали непростые ценности: с одной стороны, отношения с любимым человеком, с другой - образование, амбиции, желание стать специалистом, жить в городе и т.д. Порешили согласяся – необходимо учиться, как завещал наш вождь и учитель Владимир Ильич Ленин.
Нас стояло возле института под табличкой 21 группа, человек пятнадцать. Мы - юные, в основном 17-18 летние, только что испечённые студенты. Счастливые оттого, что поступили в политехнический институт на престижную специальность связанную с автоматизацией технологических процессов, проходной балл 15, из трёх профилирующих экзаменов. Гордость распирала! Да, всего месяц назад я приехал в город Краснодар и вот остаюсь учиться. Абитуриентам этого года выпало особое испытание, желающих поступить оказалось в два раза больше, чем обычно. Все мамы и папы бредили только вузами и не менее. А мы? Что касается меня, я в те времена знал и хотел одного: учиться только очно. Я знал прелести вечернего обучения в школе, и ни в коем случае не хотел продолжать это удовольствие в институте. Мечта воплотилась в жизнь, и вряд ли бы нашелся кто–либо счастливее меня в тот период. Так что было чем гордиться и, с настороженным любопытством, рассматривать таких же счастливчиков как я.
-Ну что, давайте знакомиться. Я - Аркадий, почти прокричал, прикрывая собственное волнение, среднего роста светловолосый с голубыми глазами мальчуган, да, именно мальчуган, хотя серый с фиолетовыми прожилками костюм очень ему шёл. Но возраст трудно было скрыть даже за галстуком. Напряжение разрядилось. Саша, Валера, Валентин, Володя, Виктор зазвучали простые русские имена. Все мы, бреющиеся только полотенцами, юнцы, старались держать себя солидно и гордо, но постоянно срывались на мальчишескую суету и похвальбу, которая пенилась из нас, как свежее пиво в большой кружке.
- Демьяныч, - произнёс солидный мужской голос. Передо мной стоял мужичок выше среднего роста, слегка сутулый и полноватый. Как оказалось, это молодой старожил, послужил в армии, и уже работал на химкомбинате в городе Н. Комбинат оценил одарённого военнослужащего и продвинул его на обучение в вуз. Перед Димой Панкратовым мы вначале оробели, но его покровительственный и спокойный тон, без всякого нажима, сразу же нам пришёлся по душе. О возрасте разговоров больше не было, хотя Демьянычем мы его так и называли, до самого окончания учёбы. Тем самым, отдавая дань уважения его возрасту и жизненному опыту. Подбежал молодой человек, видно, из активистов, от него за версту несло стенгазетой и комсомольским прожектором.
- Я Казаков, староста всего первого курса энергетического факультета, - представился он всей неорганизованной пока толпе юнцов.
- Вот и Голота объявился, казаков нам только и не хватало, попытался кто-то острить.
- Я сейчас представлю вам старосту каждой группы. Когда очередь дошла до нашей, то старостой оказался Вениамин, брат Веня, как мы его потом прозвали. На первый взгляд, на второй и на все последующие, серьёзный молодой человек. Рыжеватый, со слегка раскосыми азиатскими глазами, с прямым правильной формы носом, который он часто трогал, как бы опуская, его чуть ниже, чем он был установлен природой. Раздался голос демократа:
- А почему старосту мы не выбираем? Казаков бодренько объяснил:
- Староста - это администратор, который осуществляет связь студенческой группы с деканатом, контролирует посещаемость и основные правила учёбы в вузе и доводит все основные текущие требования администрации вуза до каждого студента. И самое главное, будет обеспечивать нас стипендией, которую мы получим, как только приедем из колхоза. В этом сельском предприятии мы должны вести себя только хорошо и работать, как ударники коммунистического труда, чтобы после нас оставались пустые виноградные шпалеры и бочки полные вина. Сообщение о вине было принято гулом одобрения, видимо, сей продукт большинство из неофитов, уже давно и частенько, принимали и применяли в жизни для веселья, теплоты и непринуждённого общения.
- А выбирать вам придётся комсорга и профорга, но это после возвращения из колхоза.
Всем практически всё стало понятно. Колхоз дело добровольное, но обязательное, к этому нас подготовила вся наша предыдущая жизнь с коллективизациями и индустриализациями.
Вспомнилось первое посещение колхоза в медицинском училище. Мы совершенно сопливые мальчишки и девчонки прибыли помогать селянам убирать картофель. Погода в том краю была в сентябре холодная, дождливая. Условия жизни отвратительные. Жили в хатах самих колхозников по пять шесть человек, спали просто на полу на матрацах слегка наполненных лежалой ватой. Отопление - русская печь, которая топилась только утром, а к вечеру в деревянном доме становилось довольно прохладно. К утру мы уже вибрировали от озноба, и жались к друг дружке, пытаясь согреться. Хозяйка вставала рано. Гремела ухватами и заслонками, растапливая печь. От мерцающего на потолке света, который шёл от огня из зева сказочной печки, сразу становилось веселее и уютнее. Тепло постепенно наполняло комнату, и мы вновь засыпали от живого уюта. Подъём был всегда тяжёлый, нам, распаренным утренним жаром, просыпаться и вставать не хотелось, тем более что на крыльце и в поле нас ожидала непогода. Можно отметить, спиртное никто из нас тогда не употреблял, мы были просто пацанами и всё. Нас увезли из колхоза «Знамя Ильича» через десять дней. Начался снег с дождём, большая половина из нас были простужены, надрывно кашляли, заматывали горло шарфами и пили постанывая горячий чай по утрам и вечерам, но он не помогал. Молодой организм быстро терял калории, которые нечем было пополнять, кормили отвратительно. Картофель остался не убранным, но это никого не волновало. И вот опять колхоз?
Виноградные колхозы и совхозы, в южном регионе, как правило, располагались вдоль морского побережья. Но если моря нам порой и не хватало по причине контроля и дисциплины, то солнца, солнечных ягод, вина и всяческих приключений вне работы было, хоть отбавляй. Предприимчивых студентов не успевали прорабатывать на всяческих активах, и комитетах, которые организовывались чуть ли не каждую неделю. Сейчас я думаю, если бы не было колхозов, а в них студенты не убирали бы урожаи, то необходимо было придумать структуру взамен, потому что ничто так не сближает стаю студентов, как коллективное нежелание работать поутру. Но, с другой стороны, кто бы вообще убирал в нашей "трудоголиковой" социалистической стране урожай, если бы не было виноградных, картофельных, томатных и прочих студобайнов.
Но день, как оказалось, только начинался. Мы, пришедшие первый раз в институт, были нужны ещё и для того, чтобы перенести в общежитие вновь приобретённые кровати. Нас не останавливали трудности, и совсем не огорчило, что костюм после транспортировки по этажам пансерных сеток оказался пыльным и мятым, главное, мы погрузились в святая святых - высшее образование. Это высшее образование входило в обойму обязательных достижений любого уважаемого и уважающего себя человека. Высшее образование, престижная работа, учёная степень, партия, квартира, дача и машина - при наличии этих составляющих человек в нашей стране обязан быть счастливым. Если этого не происходило, и он вдруг оказывался «Несчастливцевым», то это просто осуждалось общественностью и не принималось во внимание. Какого рожна этому поросёнку надо?! Оставалось только одно: стать диссидентом, но я тогда об этом даже не задумывался.
Через три дня мы грузились на центральном вокзале в цельнометаллические вагоны. Эшелон запрограммированных биологических уборщиков винограда заполнялся быстро. В купе нас оказалось четверо, но потом и шестеро. Нам объяснили, через 4 -5 часов, мы будем на месте, в связи с этим всяческие спальные настроения испарились. Знакомились уже по второму разу, и более обстоятельно. Сёма, высокий тёмноволосый парень, похожий лицом на Пастернака, очень начитанный и эрудированный, особенно в современной, только недавно запрещённой литературе. Злые языки шипели, что он еврей, я тогда на это не обращал внимания, скорее всего, с лёгкой руки моей матери. Она, торговый работник, очень хорошо отзывалась о представителях этой национальности, потому что работала с ними в Молдавии. Мать часто говорила: - Хаймы, так она их называла, справедливо понимали, кто и что делает в торговле, и посему никогда не обижали простых продавцов и уважали их, особенно женщин. Меня очень поразило то, что на вокзал его пришёл провожать отец, высокий седой мужчина, выше среднего роста, очень представительный, мужественный, слегка заикающийся, как выяснилось, от контузии во время войны. Большой пакет, который он отдал Семёну, был наполнен дефицитными копчёностями, которые мгновенно оказались на столе среди всей не очень изысканной снеди. Сёма не жался, только поразительно аппетитно, ел сырокопчёную колбасу прямо с целика, широко открывая рот, откусывал её прямо с кожурой. Мне, в то время не часто видевшему сей деликатес, это было неприятно и непонятно хотя бы потому, что, то количество жира, которое в колбасе было замуровано, мне просто противопоказано, да и не принято было в моей семье, так варварски относится к этому продукту.
Аркадий, который был зачинщиком знакомства, при первой встрече окрестил себя Ариком. К Сёме прилипло Симон, я стал Вальком. Мы не противились, остальные тоже заимели некие прозвища, но это происходило по ходу знакомства. Расселись, и начали с подкидного дурака. Троица Симон-Арик-Валёк быстро сыгралась и имела успех. В течение двух часов мы выиграла раз 25, и на высадку не поднималась уже больше часа. Время летело быстро, появился портвейн, но в небольшом количестве. Мне он был противопоказан, организм его просто не принимал из-за перенасыщения в период окончания школы. Тогда произошёл элементарный «перепил» и теперь от одного специфического запаха, как мне казалось жжёного сахара, у меня начинался рвотный рефлекс. Нашлась чекушка водки, которая в народе называлось, «ни то ни сё», эта доза «на троих» меня отменно развеселила, большего мне и не требовалось. Поезд бежал довольно быстро, но мы не замечали ни остановок, ни перегонов, вроде как служба пошла, и нам уже было всё равно, как и куда бежит время.
К вечеру добрались до знаменитого колхоза им. Ленина. Нас довольно оперативно разместили в подготовленных к сдаче в эксплуатацию одноэтажных домиках, по четыре человека в комнате. Условия предстоящей жизни нас вполне устроили. На другой день, рано утром общий сбор на площади центрального отделения колхоза, с поднятием флага, открытием трудовой вахты, инструктажем и разъяснениями распорядков и правил. Но всем этим уже занимались старшекурсники, а мы просто принимали участие.
Работа не казалась трудной, рядок винограда брали для уборки двое студентов, и каждый со своей стороны обрывал и складывал в корзину из ивовых прутьев всё, что напоминало и было похоже на виноград. Урожай был отменный, во всяком случае, старожилы говорили, не припоминают, навскидку, такого обильного урожая и такого благоприятного солнечного года. Солнце светило, как летом, было тепло и сухо. Рабочий день продолжался до 16, потом мойка, сушка, стирка. Ужин, небольшая выпивка - далее танцы и прочие нехитрые увеселения.
Сам процесс уборки казался мне даже увлекательным, порой приходила уверенность: здесь можно заработать деньги. Так что наша двойка, ведомая Ариком, стала пробиваться к выходу на Доску почёта, что и произошло, через неделю. Так и было написано, со всеми восклицательными знаками: Николаев и Крашенинников собрали 15 сентября по 520 кг винограда каждый! Правление колхоза приветствует и поздравляет самоотверженных тружеников, а партийная, комсомольская и профсоюзная организации политехнического института гордятся достижениями студентов и желают, чтобы они и дальше несли гордое звание передовиков уборочной страды. Мы очень хотели снять этот плакат для всех наших потомков. Мы понимали, это всплеск школьного и комсомольского энтузиазма, который вскоре растает как дым. Мы не учли, что на этом же самом плакате, ниже, но уже чёрными буквами, были пригвождены к позорному столбу злостные лентяи, которые умудрились в таких необыкновенно прекрасных условиях собрать всего-навсего по 120 килограммов сладкой ягоды. Это Луханин и Кобзиков, они и были первыми, кто сорвал свой позор вместе с нашими достижениями, которые нам уже не удалось повторить.
На кожу рук сок винограда действовал разрушающе. На третий четвёртый день на пальцах появились заусенцы, ножи, которые нам давали для резки кистей, покрывались медным налётом. Результат самого распространённого опрыскивания виноградных кустов медным купоросом. Вся химическая медь под воздействием сусла, солнца и нашей энергии выступала на лезвиях. Мыть виноград, естественно, никто не собирался, да и негде было. Наша стройная бригада из двух человек уменьшилась на половину. В бригаде началась эпидемия дизентерии, и Аркашу срочно отправили в краевой центр, на комиссию по симуляции. Диагноз не подтвердился, но полный набор врачебных услуг он получил, так как пришлось лежать то ли 18 то ли 21 день в инфекционной больнице. До сих пор, при случае, Аркадий с подробностями рассказывает процесс ректороманоскопии, который ему пришлось пережить бесплатно, а сейчас за этим удовольствием стоят в очередь и за деньги. Когда он доходит до фразы: «Сестра подайте свет в орган. Почему в заднице свет не горит?» Мы начинаем смеяться, уже по привычке. Анекдот - темно, как у негра в жопе, получает жизненное подтверждение. В прямой кишке действительно темновато, и это не зависит от цвета кожи.
События которые происходили за три наших уборочных страды требуют отдельно описания и могли бы развеселить кого угодно. Можно только отметить нашу любовь к продукту уборки. Мы убирали виноград и естественно горели желанием побыстрее самостоятельно превратить его в доступный алкогольный продукт. Поэтому внедрили в жизнь множество рецептов по изготовлению молодого вина. Сусло мы собирали в бочки, канистры, даже тыквы. Вино получалось, но особого удовольствия от его питья я не получал. Первое что отталкивало, это неимоверная кислота продукта, и хотя алкогольная крепость присутствовала, часто сильная изжога разрывала внутренности, а хмель был тягучим и долго не выветривался, не смотря на нашу молодость и жизнелюбие.
Особенно запомнилось виноделие в тыквах. Помню всем этим действом руководил Демьяныч, самый опытный и в деле потребления и в деле изготовления вина. У нас не оказалось никакой большой посуды, но на бахче мы присмотрели большущие тыквы. Кого-то посетила идея настоять вино в кабаках. Не долго думая, две тыквы были реквизированы с поля, в пользу начинающих виноделов. Одну почему-то закопали в землю, другую припёрли в сельский клуб, в котором жили всей группой. В каждую поместилось по два ведра виноградного сока. Греческий это был способ или какой-то туземский до сих пор идут споры между авторами. Но то что простые кубанские тыквы совершенно не пригодны для виноделия стало ясно через день. Та тыква которая была закопана быстро разложилась, и всё её содержимое впиталось в землю, не смотря на невероятные усилия Демьяныча отсосать молодое вино через соломинку вперемежку с песком, жуками и корнеплодами. Та что стояла в клубе расквасилась, и всё содержимое, чавкая и пенясь, растеклось по помещению, наполняя воздух рвотными запахами. Катастрофа, зловоние было явно алкогольное и долго не выветривалось, не смотря на экстренные меры по уборке и дегустации молодого продукта. Ответственный преподаватель, который сопровождал нас в этом потоке, слушал легенду «Трёх Виноградных Косточек» (так у нас называлось самопальное молодое вино), долго морщился и не понимал. Каким образом и для чего юные аборигены принесли к нам в клуб бражку собственного изготовления. Мы уверяли, в знак мирного решения конфликта, который периодически разыгрывался между студенческими бойцами и местной продвинутой молодёжью. Мало того что принесли, но бражка от сотрясения и колебания при транспортировке неожиданно взыграла, с треском вынесла дно кадушки и забила фонтаном прямо на сцене. И только случайно никто не пострадал.
Развлечения по вечерам были однообразными без особых фантазий. После гигиенических процедур, отдыхали, играя в карты по лёгкому, (в дурня или Кинга) читали газеты, книги во время уборки читать было не принято. Никто их с собой не брал, по причине веса, а если кто-то и отваживался, то рисковал потерять фолиант, который кочуя по рукам мог просто затеряться, или разойтись на туалетную бумагу. Помню как Сёма кричал и возмущался, когда ему вернули распотрошенный том Зощенко. Было очень удобно вырвать несколько листков с рассказами и отправиться в туалет, и там, совмещая приятное с необходимым, насладиться классическими, литературными творениями опального автора, и оставить потом эти перлы в туне.
- Как можно так относится к книге, возмущался Симон под ухмылки предприимчивых книгочеев.
- Его травили хлором, сказал Володя Бараев, выдержит и это.
- Ну что ты так раскричался, гигиена превыше всего, сказал кто-то язвительно.
- Произведения Зощенко осудил товарищ Сталин за непонимание сущности социализма и мелкие придирки к великому пролетарскому делу, добавил староста.
- Как вы не понимаете, это же Зощенко, мастер короткого смешного рассказа, но никто уже на это не обращал внимания.
Часто расписывали пульку, которая затягивалась до полуночи и сопровождалась лёгкой выпивкой и усиленным курением. Играли на убранный виноград, килограмм вист, и порой удавалось ничего не делать дня два, но не больше, потому что переклички и контроль за постоянным участием в работе существовал довольно жёсткий. Когда пулька не складывалась или просто надоедала, то во время ужина, а иногда вместо него набиралось подъёмное количество спиртного, и после приличного возлияния мы отправлялись на танцы, которые сами же и организовывали. Чаще всего пил водку, но со временем стал прикладываться к дешёвым портвейнам. Чувство отвращения, которое сидело в сознании или подсознании после выпускного перепоя постепенно проходило. Усилие воли позволяло после подготовки выпить пару стаканов пахучего напитка, если заесть его огурцом или чем-то ещё солёным или острым. Замечал, труднее всего проходил первый стакан, далее процесс шёл более согласованно с организмом и не вызывал первичного отвращения. Порой выпивал лишнее, но организм сам регулировал количество выпитого и всё излишки паровозом выходили через горло обратно. Физического неудобства это не вызывало. Часто после рвоты оставалось неприятное чувство, которое можно охарактеризовать, как неудовольствие от неумения пить. Казалось, все за это осуждают меня, поэтому появлялось желание научиться пить без тошноты, но в достаточном количестве.
С аборигенами отношения мирно не складывались, чаще всего потому что они недостойно вели себя на танцах с нашими однокашницами. Приходилось доступными, а порой и силовыми методами, объяснять и учить их культуре поведения, но кровавых мордобоев не было. Всё ограничивалось мелкими стычками. Местные девушки наши увеселения не посещали, но и особого интереса мужской части нашего общества к ним не было. Хотя при встречах на полях и улицах они производили приятное впечатление милы, красивы, обходительны и в теле. Всё кончается, закончилась и виноградная страда, мы возвращались домой.
Приступили к занятиям. Письма Татьяне я практически не писал, да и когда писать из колхоза, там каждый день был заполнен событиями полностью. Всё время на виду, и, чтобы избежать расспросов, лучше было не писать. Хотя всё это самооправдание, желание оставаться в гуще событий и нравится окружающим, перевешивало слабое желание писать амурное письмецо. Занятия внесли в жизнь некий порядок, и посему несколько строк удавалось из себя выжать. Соблазны большого города захватывали и увлекли. Бары, закусочные, кафе, друзья. Часто ловил себя на том, мне нравятся девушки и на улицах и в институте: это было неожиданно, казалось, если у меня любовь к Тане, то никакие другие женщины меня уже интересовать не будут. Ан нет! Рита с которой мы вместе поступали, училась в параллельной группе, и на лекциях мы часто встречались, болтали, порой сидели вместе за одним столом, тема разговора сама всплывала и текла без всякого напряжения и принуждения. Я чувствовал, во мне растёт к этой девушке интерес, мне с ней было легко, а что случилось в прошлой жизни, перестаёт волновать и притягивать.
Однажды Аркадий подошёл ко мне с заговорческим видом.
- Я тут письмо намедни получил, от твоей подруги, - сказал он просто. Ситуацию я схватил мгновенно, но хотелось потянуть время. Голова заработала чётко и прозрачно.
- От какой? - тянул я время.
- Зачем дал ей мой адрес?
- Первое время, ты знаешь, у меня не было квартиры, думал переписываться через тебя.
- Она пишет, ты её совсем похерил, - продолжил Арик.
- В конце концов, это моё личное дело, - пытался я ерепениться.
- Она пишет, ты её обманул, обещал писать и даже жениться, а сам слинял, и глаз не кажешь, проговорил мой друг вопросительно и добавил.
- Она просит поговорить с тобой, а то сама приедет. Сухой комок подкатил к горлу, почему - то стало трудно дышать.
- Она что, грозит? - выпалил я.
- Пока предупреждает и оповещает о дальнейшем развитии событий.
- Если она начнёт качать права и возвращать меня общественностью, то я… то я…
- Не простишь её никогда? - продолжил за меня Аркаша.
- Но она и не нуждается в твоем прощении, ей необходим ты, и всё.
- Так что мне делать? - спросил я вяло.
- Увидеться с ней, пока она не притащилась сюда.
- А что мне это даст?
- Во всяком случае, определитесь в своих дальнейших отношениях.
- В чём определяться-то? Она мне сейчас не нравиться, уже переболел, - сказал я.
- Так вы подлец, однако, дон Жуан, самоучка, - хрюкнул Аркадий, - в таких случаях принято косить в армию.
- Никогда не мечтал быть военным.
- Ты об этом не раз говорил. А что, может быть дитё? - спросил неожиданно друг.
- Отчего бывают дети, происходило уж не раз, - грустно продолжил я.
- А почему, не предохранялся…
- Вот ты умник, страсть срывает крышу, а я ей: «Стой, побегу за презервативом», которого ещё и не каждой аптеке, допросишься, тем более, девкой она оказалась.
- Любовь, любовь, а ты всё твердил: платоническая самая беспокойная.
- Это Лермонтов говорил, тоже, видать, теоретик большой был, - съязвил я.
- Михаил Юрьевич здесь совершенно не причём, - забеспокоился мой друг.
- Ладно, хватит по этому поводу антимонии разводить, - сказал я решительно.
- А письмо ты что, не будешь читать?
- Так тебя же просили мне его не давать, съехидничал я.
- Да там все строки к тебе обращены, глянь, сам убедишься.
- Я тебе и так верю. Настроение было паршивым, но марку необходимо было держать. Минутная слабость прошла, надо было всё продумать и не паниковать. Для успокоения, пошли в пив бар, спиртное вместе с пивом шло хорошо. Аркаша словно специалист любовник проникновенно увещевал:
- Брось ты так переживать, не пей так много. Но я тупо напивался и не знал, что делать дальше. Утром проснулся дома, сосед по квартире уже ушёл на занятия, явных следов погрома и активного проявления перепоя не было видно. На столе стояла недопитая бутылка «Столичной». Порыв выпить был явным, я ему не противился. Холодная жидкость опустилась в желудок, приятно защипала, и настроение потекло то ли вниз, то ли вверх, но явно на улучшение. Запой, а это был действительно мой первый запой, продолжался три дня. На третий день пришёл Арик и вытащил меня на улицу. Прохлада подействовала отрезвляюще. Суть в том, что в начале моих питейных похождений никакого плохого самочувствия на другой день, как принято говорить похмелья, во мне не наблюдалось. Просто была жажда, сухость во рту, некий дискомфорт, голова не болела, а порой наоборот, была ясной и холодной. Мы расстались с Аркашей часа через три. Мне было уже совсем хорошо, и никакого спиртного для этого не понадобилось, всё обошлось минеральной водой.
Положение было довольно серьёзным, время шло, я учился и ничего по поводу Татьяны не предпринимал. Наверное предполагал – само рассосётся. Мама писала: домой мне лучше пока не приезжать. Станичная молва пока не располагала данными о беременности Татьяны, и мало-помалу я успокоился. И вдруг меня вызвали в комитет комсомола института. Разговор состоялся с первым секретарём ВЛКСМ Станиславом Шевченко. Мужественный, надёжный, отслуживший армию, косая сажень в плечах, он был похож на старшего брата. Мой мандраж, который бил меня перед встречей почти двое суток, постепенно стал проходить. Минут за десять он расположил меня к себе настолько, что я ему всё откровенно рассказал. Стало легче. Он спокойно слушал мои сбивчивые оправдания и лепетания минут тридцать, почти не перебивая. Дал мне выговориться и успокоиться. Но после всего этого твёрдо посоветовал мне поехать и всё решить на месте. В конце разговора он ненавязчиво напомнил:
- Всё усугубляется тем, что ей только семнадцать.
- Через две недели будет восемнадцать, - автоматически бросил я.
- Ну, вот когда она станет совершеннолетней, это будет уже совсем другая история, сказал он мне во след. На том мы и расстались. Далее были ещё две встречи, но с его заместителем Аликом Иголкиным. Этот напрямую меня запугивал, взывал к комсомольскому долгу и гражданской ответственности. Интересно каким образом моя гражданская ответственность определяет мои личные и чувственные отношения? Думал я, совершенно его не слушая. Алик был правильным, до кончиков ногтей, и циничен, до крайности.
- Как ты мог пихнуть несовершеннолетнюю, позарился на мохнатый карман, комсомолец страны советов, я тебя последний раз предупреждаю, если она не заберёт телегу и подтвердится, что она брюхатая, то тебе как студенту кранты. Откуда он набрался блатных слов? Такое впечатление, тянул срок, или начитался романов про культ личности, думал я под сурдинку ненормативной лексики. Всё это вселяло в меня тревогу. Я понимал, только встреча с Татьяной расставит всё на свои места.
Наступила весна, был апрель. Я осторожно стукнул ей в окно. Она вылетела почти мгновенно и пришла в наше любимое место. Халат накинутый второпях и больше ничего. Меня обдало знакомым и желанным теплом женского тела. Страсть и желание закипели во мне. Она обняла меня, и не было сил ни отодвинуться, ни тем более оттолкнуть, губы наши встретились. Желание обладать ею одновременно с тревогой и презрением к тому, что она сделала, охватили меня. Я силой отстранился.
– Что ты наделала, зачем настучала на меня?
- Я хочу быть с тобой, - затвердила она как заведённая, - я люблю тебя. Никогда она так не хотела меня, никогда так не притягивала к себе, и это сработало, всё вдруг кончилось, извержение произошло. Плотское притяжение излилось и исчезло. Мгновенно холодное спокойствие и равнодушие охватило меня, она замерла.
- Ты ж не беременна, - вдруг твёрдо сказал я, - зачем ты всех обманула?
- А какое это имеет значение, ты мной попользовался и бросил, как выпитую бутылку. Теперь в своём Краснодаре городских щупаешь, и спишь с ними. Они слаще? - зашипела вдруг она. - У них щель поперёк, они пахнут французскими духами?
- Что ты несёшь? Но она уже не слышала, я никогда не думал, что она знает столько похабных и непечатных слов и выражений. Мне становилось холодно и неуютно.
- Думаешь, мне приятно, когда каждая коза чуть ли не каждый день ехидно спрашивает: как там твой Валентинчик? Как будто знают…
- А что тебя к козам-то понесло? - пытался я сострить.
- Тебе бы только хихоньки, а тут мать забодала: ну где твой суженый - пропал в городе-то. Бабки на скамейках все смотрят на живот.
- Поэтому ты решила, что беременна, - съязвил я.
- Да пошёл ты вон, - размахнулась вдруг и со всего маху залепила мне сухую пощечину. Рука соскользнула, задела нос, боль была неожиданна и обидна. Я резко развернулся и пошёл прочь.
- Подлец и враль, - бросила она мне в след. Она кричала что-то ещё, но я уже не мог разобрать, да и не хотел. Чувство облегчения и неопределённой свободы охватило меня. Во всяком случае, она не беременна, думал я, и тут же сомневался, а вдруг? Ну въехала она мне? Так заслужил, думал я, утираясь. Куда теперь идти? О своём приезде родителям я не сообщил. Хотелось во всём разобраться самому. Мнение родителей о моём увлечении я знал давно, напоминать не было необходимости. Времени у меня было только до утра, ни свет ни заря станет известно, я приехал. Домой идти не хотелось. Стоит ли выслушивать нотации, жалость к себе и неприятные высказывания в адрес Татьяны. Решил идти к Вовке, не самые лучшие у нас с ним были отношения, но это всё-таки дружба, а вдруг станет легче. Дома его не оказалось, встретила меня его мать Антонина Сергеевна, женщина умная, красивая, властная, и я уже решил уйти, но она взглянула как-то проникновенно и ласково сказала:
- Входи, входи Валечка, Вова скоро придёт, я как раз ужин приготовила. Я вошёл нерешительно и робко. Мы с ней не часто общались. Я внутренне её побаивался, слыша, как она разбирается со своим мужем или Владимиром. Но на сей раз, я её не узнавал, она налила мне борща и поставила бутылку водки. Увидев спиртное, я воспарил духом, налил ей с полстакана, она остановила меня. Набулькал полный стакан себе. С маху опрокинул его внутрь и запил борщом. Антонина Сергеевна слегка пригубила свою порцию и налила остатки из бутылки мне. Почти мгновенно стало легче на душе.
- А теперь ешь плотнее, - властно приказала она. Я ел, и тепло разливалось по телу вместе с уверенностью: всё будет хорошо, и скоро я буду только вспоминать обо всём что происходит сейчас.
- Был у Таньки, ну что она тебе спела? Небось ребёночком напугала?
- Да нет… - начал я робко, совершенно не понимая, что она хочет сказать вообще.
- Она не нужна ни тебе, ни моему Вовке, это я тебе как женщина говорю, и то, что ты её от моего сына отбил, ему же наука, хотя он со мной не согласен. Так вот, не переживай, нет у неё никакой беременности. Если бы была, то её родственники прокололись бы давно, и по всему околотку разнесли эту новость. А то, что ты с ней сотворил, от этого ещё ни одна девка не умирала, поверь мне. Когда-то надо начинать. Она вдруг засмеялась и цинично продолжила:
- Что тогда стоит любая баба, если её не хочет мужик. В ней неуловимо что-то изменилось. Появилось какое-то внутреннее кокетство и призыв. Я долго потом вспоминал этот момент, какая-то зовущая улыбка, и огонь ласкового обещания в глазах. Я растерялся, передо мной сидела соблазнительница. Она засмеялась открыто, но беззвучно, проворно и грациозно поднялась, достала из буфета ещё бутылку «Столичной», плеснула в мой стакан, добавила себе. Мы чокнулись, она опрокинула его легко, смачно крякнула, закусила, порозовела и помолодела на глазах. Раздался треск открываемой двери. Вошёл Вовка.
- Печорин пожаловал, с поджатым хвостом, - начал он раздражённо. Мать не дала ему договорить:
- Нечего из-за юбки с другом враждовать, садись и ешь. Он сразу успокоился.
- Ну, как там в столице, девок много перепортил, продолжил он. Мне становилось всё приятнее и приятнее, хмель брал меня в плен бесповоротно и окончательно, последнее, что я запомнил, слова Владимира.
- Да он уже готовенький…
- Это хорошо. Положи его на диван, а чтобы глупостей не натворил, ложись с ним, вдруг на подвиги потянет, знаю я вас, - это говорила Антонина Сергеевна. Проснулся рано, остаканились, как сказал Вовка, и я уехал в Краснодар. Напоследок мать Вовы сказала:
- Не приезжай сюда полгода, ничего не бойся, всё образуется само собой, я с твоими родителями сама поговорю.
Приближалась вторая сессия, за ней каникулы. Сёма разузнал, железная дорога формирует на лето студенческие бригады проводников. Он уже посетил занятий 12, я развязавшийся с собственными личными проблемами, готов был ехать куда угодно. Жизнь казалась мне такой свободной и прекрасной, что без сомнений согласился стать на время проводником вагона. Железная дорога для меня была полна романтики, в глубоком детстве мне хотелось стать машинистом тепловоза. А тут нам нарисовали предполагаемые маршруты в Мурманск, Воркута, Свердловск, Новокузнецк.
Достали бутылку армянского коньяка, самый мой любимый - три звезды, всего делов-то четыре рубля, и отправились к руководителю курсов. Через пятнадцать минут я уже был зачислен на курсы и часть экзаменов сдал экстерном. Осталось посетить несколько занятий, сдать электроснабжение вагона, и удостоверение проводника Министерства путей сообщения очутилось в нагрудном кармане летней рубашки. Первый рейс: в Москву, в Москву прямо по Чехову. Кое-какие чаевые, Красная площадь, ГУМ, ЦУМ и прочие достопримечательности заметно проигрывали перед обедом в ресторане, который мы себе с Семёном позволили на радостях. Голова закружилась от материального успеха. За рейс набралось почти сто рублей на каждого, просто богачи. «Зайцы», чай и другие секреты дали солидный по тем временам приработок. Но радость была недолгой - на следующем рейсе ревизоры накатали акт за безбилетный провоз багажа. От снятия с линии нас спасло только присутствие алкаша в вагоне, он пил и скандалил всю ночь, потом навалил и нацедил в штаны. Вонь стояла ужасная, тем более при жаре. Удалось уговорить ревизоров, за нас вступился весь вагон, и они оставили нас в покое.
Через некоторое время случай повторился. Мы - желторотые юнцы, просто не умели говорить и договариваться с ревизорами. Нам казалось, форма, погоны - это всё так серьёзно и официально, - никаких подарков они просто не потерпят. Ревизоры воспринимали нас, как пацанов над которыми можно было и посмеяться и поиздеваться, но особого наката я не ощущал. В жизни всё оказалось намного проще. На всё была такса, и согласно ей Мазаи, то есть мы, обязаны были делиться с охотниками на «зайцев» и на Мазаев. Нашу объяснительную по поводу семи «зайцев», инвалидов отечественной войны, которые ехали на встречу однополчан всего-навсего один перегон, рассматривал главный инженер вагонной части депо Петр Игнатьевич Филимонов. Человек исключительно умный и энергичный, он не читал нам нотаций, и не охал по поводу, откуда это в одном вагоне аж семеро инвалидов ВОВ. Он просто повёл нас на производственный двор. Остановился на пустыре и произнёс проникновенную краткую речь:
- Страна ждёт от вас подвига, совершите его, и она забудет ваше нарушение финансовой и производственной дисциплины. Вглядитесь в это пустое место: если присмотритесь, то увидите разметочные колышки, на них натянут шпагат. Он обозначает границу площадки будущего котлована, а вам предстоит выкопать его. Всего-то около ста квадратных метров, ваш объём - глубина один метр, следующие штрафники выберут еще метр, и через месяц здесь будет склад горюче смазочных материалов. Вас вернут на линию, как только задание будет выполнено. В памяти у вас останутся - не только «зайцы», которые, претворяясь инвалидами Великой Отечественной войны, тайком пробрались к вам в вагон, но и ваш стахановский порыв, в результате которого вы оставите о себе рукотворный памятник. Котлован сдадите мне, я вас верну на линию. После этой зажигательной речи, он торжественно вручил нам две штыковых и одну совковую лопаты.
- Дерзайте, Мазайцы, инструмент в ваших руках, и ушёл посмеиваясь.
Июльское солнце припекало, сейчас и на море-то спечёшься, подумал я. Сколько же нам тут горбатиться? Я с тоской огляделся.
– Минимум 10 дней, не поднимая глаз, - молвил Симон.
- Больше, если учесть, что ты за всю свою трудную жизнь, небось одну лунку для дерева в Аллее героев выкопал, почему-то презрительно бросил я.
- Не я же виноват, что нас загребли с «зайчатником», сказал он обиженно.
- А тебя никто и не винит. Просто через час копки твои мозоли потекут в рукавицы, и ты вообще не сможешь копать, дня три, - разъяснил я, как можно спокойнее. Тут неподалёку призывно заревел трактор.
- Ба, петушок, - вскричал я изумлённо.
- А если мы его попросим? - залепетал Сёмужка с надеждой.
- Ни в коем случае, просить мы никого не будем, мы его просто наймём, - сказал я твёрдо, и пошёл договариваться. На третий день Симон пошёл искать Петра Игнатьевича. У него хорошо получались, как сейчас принято говорить презентации и эксклюзивные представления. А я тем временем «из последних сил» продолжал равнять стенки котлована. Игнатич подошёл и стал на краю котлована, скрестив руки на груди, он раскачивался задумчиво с носков на пятки. После долгого молчания - спросил улыбаясь:
- А где вы хотите работать после РИЖТа?
- А мы не Ростовские, - пропел я иронично.
- Откуда ж такие самородки?
- Краснодарский политех, - пришла очередь Симона.
- Не оскудела земля кубанская на таланты, пророкотал он удовлетворённо.
- А жаль, что вы не железнодорожники, я бы вас к себе взял. Завтра к диспетчеру поедете в Горький, там полтора суток отстой, отдохнёте от трудов праведных. Наше дружное «Ура-а-а!», было благодарностью за освобождение.
Этот рейс запомнился нам на всю жизнь. Горький - громадный по площади город, раскинулся на обеих сторонах Волги, да ещё Ока там впадает в Российскую матушку. Весь этот мегаполис на горах и лесах обрушился на нас приключениями. Прибыли мы туда днём, прицепка наша состояла из двух вагонов. В соседнем две породистые девчонки из станицы. Одна светлая, будто выгорела на солнце, Настя, а вторая тёмная и смуглая от загара – Лида. Наперекор Сёмке, прибрал я к рукам светлую. Ну понравилась она мне! К тому времени я уже вылечился от дружеской уступчивости в выборе девушек. Кто даму первый заметил, не значит, что он её и танцует, как же так? Ну, увидел мой друг тёлку первым, так что он, поэтому уже ейный хахаль, или не окольцованный жених? Средневековое право первой ночи давно отменено. В психологии уступи другу невесту, нет ничего продуктивного. Есть одно мерило гармоничных отношений мужчины и женщины, ей охота и мне охота, вот это и есть настоящая охота, а всё остальное - это из пушки по воробьям. Грохоту много, а живности нет.
Отогнали нас на окраину, какая-то речка виднелась неподалёку. Вода, правда, в ней светилась каким-то голубым стальным отливом, сливали, видимо туда что-то. В те времена о загрязнениях и экологических катастрофах не говорили и не писали. Все просторы страны были прекрасными, здоровыми и плодородными. Когда трое суток в поезде, первая мысль на отстое - вымыться. Я обрадовался и кинулся в воду, но через минуту чувство испуга и омерзения заставило выйти на берег. Тёмные, тяжёлые водоросли медленно колыхались под водой. Касание этой листвы по телу во время заплыва создавало эффект присутствия в воде чего-то страшного. Словно какой-то невидимый спрут щекотал меня по животу и всем конечностям. Совершенно не приятный массаж. Стоя на берегу присмотрелся, водоросли были чёрного цвета, с какой-то киселеобразной бахромой, больше в воду входить не хотелось.
Собрались с Симоном в город, хавки надо было купить, да для веселья чего-нибудь, тоже не помешало бы. Город как город, всё как и везде. К тому времени мы уже кое-где побывали. Здесь начало было аналогичным. Шли мы и непринуждённо болтали, рассеянно присматриваясь к достопримечательностям. Вошли то ли в сад, то ли в парк? Во всяком случае, скамейки изредка, то клумба, то девушка с веслом, то пацан с барабаном - всё путём. И неожиданно на пути, избушка некая, и смрад из неё родной то ли пивом, то ли брагой, короче тюря на спирту. Не долго думая зашли, и обалдели: столы струганные кое-как, видать топором, рядом лавки аналогичного качества, а полового покрытия, как бы и нет совсем. Всё заплёвано так, что пол воспринимается неким неплодородным грунтом под ногами, и всё это великолепие в папиросном дыму и алкогольном тумане, преет. Народ подстать обстановке, в каких-то старомодный пиджаках, в картузах, а те что без, расчёсаны на пробор посередине. Только вошли, подскочил приказчик, точно из прошлого, показалось сейчас услышим:
- Чего изволите, господа хорошие? Но нет. Прозвучало лаконичное:
- Пива, водочки? Место возле окна свободно, махнул он небрежно вглубь. Мы прошли, сели, Сёма вдруг быстро освоился и заорал:
- Человек, водки и два пива! Мгновенно, как из-под земли, вырос тот же смазливый половой, с графинчиком. На столе появились, ни дать, ни взять, два гранёных стакана на ножках, точно грамм по двести. Через минуту метнул два пива в запотевших кружках.
- Воблочки, лещика вяленого, а то и раков поцведайте.
- Слышь, любезный, кинь нам раков, штучки четыре, бросил я официанту.
- А что такое воблочка? – спросил Симон у меня.
- На Кубани тарань, а на Волге вобла, а так всё одно, - пояснил я ему. Выпили, ударили по пиву.
- Пожалуйте господа хорошие, на большой деревянной тарелке, величиной с тазик лежали четыре громадных распаренных красных рака. Таких я видел только в глубоком детстве. Дед под Спас приносил их домой с десяток, они шевелились в соломенной кошёлке, и скрежетали своими широченным шейками. Он брал кастрюлю и долго колдовал над этой клешневой группой, после чего на столе на такой же, как в этом трактире деревянной тарелке появлялись варёные раки. Пиво и водочки совсем чуть-чуть он себе иногда позволял. Детство пронзило меня своим присутствием, фантастические существа эти раки, но вкусны, а под пиво так вообще амброзия, да и только! Мы с Симоном явно расслабились от этого фантастического гостеприимства и расположились потолковать по душам. Однако - подлетел человек.
– Ребята, вас уже отметили, не засиживайтесь, вы ж чужие, так что сматывайте удочки. Не хотим мы скандалов, окажите уважение. Хотелось конечно покочевряжиться, объяснить народу - мы тоже не пальцем деланные, можем за себя постоять. Но задумались и решили. Давно не было приключений в чужом городе? Нет лучше не надо. Мы опрокинули остатки пива, завернули раков в вощёную бумагу и вышли. Вернулись в вагоны засветло, наши подруги уже заждались. Приступили к трапезе. Девчонки были нами довольны, принесли всё что нужно и не пьяные. А когда мы вывалили на стол громадных речных моллюсков, они запищали от восторга, удивления и испуга одновременно. Эти экзотики, как их назвала Лида, покорили их окончательно. Травили анекдоты, смеялись, шутили, хохмили. Железнодорожная жизнь полна приключений и необычных историй. Но всё это продолжалось недолго. Громкий стук по вагону прервал спокойное течение жизни.
- Кого это чёрт несёт, пригласительные не раздавали, бросила Лида и пошла посмотреть. Через минуту мы услышали истошные крики.
- Мразь поганая, отпусти руки, козёл! Мы снялись, как по команде.
- Настя, быстро по вагонам проверь замки, всё должно быть закрыто, - крикнул Симон. Мне понравилось как он быстро ухватил опасность и распорядился.
- Молодец, подумал я. Сын разведчика и от себя крикнул: - Окна тоже закрой!
- Хорошо, прозвенело уже в соседнем тамбуре. Два пьяных в стельку парня стояли друг за другом на высоких ступенях вагона. Дверь была приоткрыта, Лида держала в руках вилку, (Откуда у неё вилка? вдруг пролетело в голове, - так она ей закусывала) и тыкала ею в рожу верхнему. Он пытался схватить её за ногу.
- Ещё раз тронешь, глаз будет на вилке.
- Ты чё, падла, ох…ла, своих не узнаёшь - понёс буровить абориген предложения в матершинном ключе. Увидев нас, Лида прибодрилась и заехала верхнему босой ногой прямо в переносицу. Он отшатнулся, и оба насильника грохнулись на землю. Со стороны речки подтягивалась качающейся походкой ещё троица приятелей. Они не видели, что происходит, и горланили что-то вроде «камыша» Дело принимало серьёзный оборот, Настя не появлялась, но чем она могла нам помочь? Между тем противников стало пятеро, они посовещались, и приступила к осаде. Разбившись на две неравные кучки, они стали искать открытую дверь. Лида ойкнула:
- Всё закрыто?
- Да, сказал мой друг. - Настя проверяет на всякий случай. Компания, убедившись, что всё вагоны закрыты, остановилась на совет метрах в двадцати от нас. Один, видать самый отчаянный, отделился подошёл ближе.
- А крестник мой, умылся юшкой? - закричала Лида злорадно. Да, видать нос она ему пробила, и не только от насморка. В воздух взлетел камень и гулко ударился в метал вагона. Вся пьяная стая оживилась. В каком-то психозе стала кидать камни, сначала издалека и не метко, но по мере наполнения могуществом и пьяной отвагой, ощущая своё полное численное превосходство и безнаказанность - собутыльники медленно приближались. Появилась явная угроза. Разобьют стекло. Но вдруг всё прекратилось. Со стороны города бежали человек пять милиционеров, впереди всех Настя. Забрали только двух, остальные оказались проворнее. Пока нас днём не было, девчонки приметили пост железнодорожной милиции. Настя позакрывала на секретки все вагонные двери, выскочила из вагона, и пометелила на караул. Протоколы, опросы, проверка наших документов. Ощущение освобождения от опасности, лёгкость и радость. Создалось впечатление, что кроме буквы «о» в русском алфавите звуков не было, этот звук мелодично звучал у устах наших освободителей. Так забавно и уютно говорили эти волжские менты, что мы не удержались и предложили им выпить. Они твёрдо отказались, и нам это понравилось. Мы долго с благодарностью вспоминали этих окающих милиционеров.
Далее начался праздник. Ничто так не сближает людей, как пережитая опасность. Выпито было много, далее разделились на пары. Настя дышала в руках жарко и призывно, губы, глаза, волосы всё струилось по мне и побуждало к естественным любовным отношениям. Но когда слияние уже должно было произойти, она вдруг откидывалась и уползала из-под меня вперёд, и в каком-то безумном тумане причитала:
- А что я буду делать дома, что я Петечке скажу?! В конце концов, нам обоим надоела эта бесполезная возня в темноте на узкой вагонной полке, и мы уснули.
Утром никому не хотелось ни разговаривать, ни выяснять отношения. Острое чувство горечи, неудобства, несуществующей вины и одновременно сожаление о неиспользованной возможности усугублялось состоянием похмелья. Пожалуй, это был первый случай, когда мне утром захотелось выпить, такого раньше не бывало. Стакан газированной воды, а лучше томатный сок приводили меня за десять минут в бодрое состояние поутру, после возлияния. В тот день хотелось именно спиртного, принял пол стакана водки. Смрад помаленьку ослабел. Добавил ещё, посветлело как на рассвете! Симон тоже маялся, но похмеляться не решался и от моего предложения остаканиться - отказался. Я не видел его таким, неорганизованным. Всё у него валилось из рук, на мои подколы он не реагировал, хотя раньше возвращал брошенную перчатку мгновенно. Я от него отстал, начал заниматься необходимыми работами, которых у проводника имелось в достаточном количестве. Вдруг когда мы водружали последние матрацы на верхние полки.
- Вот сука блин! Прорвало Сёму. От удивления я замер с поднятыми руками в узком проходе вагонного купе. Он никогда не ругался, тем более на женщину.
- Не дала? Спросил я участливо.
- То-то и оно, бери сколько хочешь, так она напилась, как грязь и растеклась по полу как кисель в глицерине. А потом её выворачивать стало, в конце концов, на меня наехала, - я её первый соблазнил и бросил.
- Так отказался бы, сказал я ехидно, чем она докажет, что ты перфораторщик продолжил я улыбаясь.
- Ну я и вмазал ей трусами по соплям.
- Своими?
- При чём здесь свойными? Ейными! Он заговорил на странном диалекте, чего вообще за ним не замечалось.
- Так ты террорист, сказал я улыбаясь, - не бей женщину даже цветком, напомнил ему его частую поговорку, откровенно смеясь. И мы расхохотались оба, стало значительно легче.
Поезд уходил в 19-00, чтобы не мозолить нашим ночным дамам глаза, мы ушли с напарником в город. Горький поразил нас какой-то ярко выраженной деятельностью. Народу было много, в трамваях, троллейбусах и на улицах. Но когда мы забрались, на самое высокое место, откуда была видна так называемая стрелка, и Волга, и Ока одновременно, заметили - вокруг поредело. Это был парк на стрелке. В кафе торговали мороженым. Поразило меню «мороженое с коньяком». Но просьбу - коньяк отдельно, а мороженое отдельно, официант прореагировала отрицательно.
- До Одиннадцати часов не имею права. Пришлось предложить несколько вариантов. После того как мы ей подарили двойное мороженое с шоколадом, разбавленное семечками и орехами над нами сжалились. Сто пятьдесят коньяка в металлической вазочке и ложкой мороженного для подбелки восстановили настроение и силы. Повторили и пошли бродить дальше. От коньяка Симон не отказывался никогда.
Занесло нас в театральное училище. Шли приёмные экзамены. «Тур неожиданного этюда», так назвал это приключение Сёма. Экзальтированные, возбуждённые заданиями девушки окружили нас, приняв за опоздавших абитуриентов. Когда разобрались, что мы просто непородистые зеваки, и забрели сюда от нечего делать, основная часть любопытных быстро отвалила. Но две интересные девчонки заинтриговали нас. Этюд был с патроном. В задании было много кое-чего ещё, но нам запал в память винтовочный патрон. По этому поводу то я, то Шурик все время демонстрировали, то залп, то осечку, то пулю, вылетающую из револьвера и попадающую то в бешеную собаку, то в якутского оленя. Много смеялись. Кончилось тем, что Семён выпал из «винтовочного магазина» после выстрела, и покатился по мостовой, чем напугал идущих навстречу людей. Такой крупнокалиберный патрон, спокойно катящийся по асфальту, никто ещё здесь не видел. Девчонки усекли наконец, что мы слегка под шефе, и предложили встретиться в другой раз. Было видно, они готовы на любые условия - на этом же месте в тот же час, но слово «завтра», будущие актрисы твердили как заклинание. Завтра у них образовывался свободный день. Ну а мы, естественно приняли их предложение, так как были без ума от их красоты и обаяния. Торжественно поклялись - будем с ковром цветов. На другой день мы вспомнили про собственное обещание прибыть на стрелку. Но стрелка была уже далеко, и быстро удалялась под стук колёс.
Геленджик. Город отдыха, любви и молодости. Заканчивая свои железнодорожные вояжи и зажав в кулаке «пачку» заработанных денег, мы ехали на побережье кутить, любить, блудить, играть, бухать, - короче, отдыхать. Плавные очертания гор, которые видны с любого места этого города, скрывают восходящее солнце, поэтому лучи его бегут по морю с некоторым опозданием, но значительно быстрее, чем в других приморских городах. Я на каникулах, заработанная сумма позволяет мне ни о чём не думать, со мною двое моих лучших друзей.
Море, пляж, холодное пиво и обнажённые девушки - несть им числа. Глаза просто разбегаются. После обязательного дневного тления на песке собираемся на танцы, которые устраивают каждый вечер в соседнем санатории. Мы принимаем дежурную дозу огненной воды, бутылка водки на троих это норма. Обычный курортный вечер, необычна ситуация, в которую попадаю, не успев растанцеваться.
Среднего роста девушка привлекла моё внимание, своими тёмными в сумерках глазами и классическими очертаниями тела, которое соблазнительно манило и притягивало к себе своей скромной обнажённостью. Где-то после пятого танца меня недвусмысленно предупредили «доброжелатели». Она девушка местная, обладает кучей поклонников и мне не стоит так часто её танцевать. Но на белый танец она меня уже пригласила, отступать было некуда. Мои друзья тоже забеспокоились и переживали за меня, как могли, стараясь отговорить от необдуманных шагов. Но бык уже был на арене, красный плащ в руке, и мне не куда было отступать. Не дожидаясь окончания танцев, мы с Асей, так она разрешила себя называть, пошли бродить по бесчисленным сосновым аллеям, которые звенели цикадными хорами без остановки. Губы её пахли сосной и морем, да и всё вокруг пахло морем и сосной, время летело незаметно, пришла пора расставаться.
Светлое платье мелькнуло на заросшем виноградом крыльце. Флер последнего поцелуя ещё не успел растаять на моих губах, как передо мной выросло человек пять «донов», желающих прервать хмельное удовольствие и приятные воспоминания. Выхода, на первый взгляд, не было. Во время законной церемонии предъявления претензий, я мучительно искал направление отхода. Мои физические возможности явно уступали нападающим. Самый главный приём в самбо, если противников много - бег, об этом говорил основатель борьбы Харлампиев. Бегал я неплохо, но и дуэлянты оказались приличными спринтерами, они плотно взяли меня в полукруг и гнали к морю. Я вылетел на купальные мостки со скоростью курьерского поезда, доски трещали за спиной под ногами моих преследователей, но я ничего не слышал, и не останавливался. Просто прыгнул в темноту, ночное, тёплое как парное молоко, море приняло меня в свои объятья. Я услышал, как чертыхались и бегали по пляжу преследователи, надеясь, что я выйду на берег поблизости, и они продолжат «дипломатические» переговоры, переходящие в военные действия. Ночь была теплой, настроение - романтичным, площадь с памятником моему любимому писателю Лермонтову, светилась где-то в полукилометре. Я был молод, силён, самоуверен и плавал хорошо.
Михаил Юрьевич не удивился моему неожиданно раннему, мокрому появлению перед ним. Он равнодушно смотрел в тёмную искрящуюся даль моря, как бы говоря своим видом: - Удивить меня невозможно ничем. Он тоже был романтик. В четвёртом часу утра мокрой курицей явился я под ясные очи моих друзей, которые не спали, и с тревогой ждали меня.
- Ихтиандр явился? А где твоя Гутиэре? пропел Аркаша с любопытством.
– В Австралии, бросил я.
- Как нам повезло, что вы живой и только мокрый, а что вода не холодна, в это время на зелёном континенте зима, начал изыскано Симон. Они наговорили мне кучу «приятных» фраз о моём прошлом, настоящем и будущем... А сами совершенно не подозревали, своими разговорами подтверждали только собственный эгоизм и желание покоя. Я весь был устремлён в будущее, моя завтрашняя, нет, уже сегодняшняя встреча с Асей казалась мне в тот момент самым главным событием из всех прошедших и будущих. Её волнистые, светло-каштановые волосы то и дело касались моего лица, тонкий аромат её желанной кожи, был ещё ощутим в каждом моём вдохе, будоража воображение. Естественно, не спалось, а только мечталось, металось... и даже преследователи к рассвету показались милыми ребятам, влюблёнными в Асеньку. Но на следующий вечер она не пришла, подошла её подруга и сказала:
- Ася срочно уехала, заболела бабушка. Будущее рухнуло в настоящее, быстро превращаясь в прошлое. Я написал на сигаретной пачке свой Краснодарский адрес и просил передать его Асеньке, но не сложилось.
Сухое газированное вино, которое продавали на рынке, очень помогло скоротать оставшиеся дни. Пилось каждый день и помногу. А через три дня я был в Краснодаре. Меня окружили живые заботы и очень приятные девушки. Я быстро забыл о геледжикской русалке, но ещё долго по институту ходили легенды о моём ночном плавании «за пол моря».
Встреча с Асей произошла на следующий год, на том же самом месте, но она меня не узнала. Я, по своей юной напористости, продолжал заявлять о себе, и только напоминание про заплыв через бухту, заставил её рассмеяться. Мне казалось – я герой, но ей это преподнесли, как трусливое исчезновение с боевой площадки. Я для неё не существовал ни в настоящем, ни в прошлом, ни тем более в будущем. Мои личностные характеристики, достоинства, недостатки не имели для неё никакого значения. Она откровенно скучала в моих разговорах и сразу же забыла обо мне, когда объявился рослый местный красавец, скорее всего, один из моих прошлогодних преследователей. На его вопрос обо мне, она кивнула безразлично в мою сторону:
- Сосед моей бабушки в Краснодаре. Меня пронзило током унижения, так вот куда она ездила в прошлом году, в мой город, но она знала, что я там живу. Почему мы не встретились? Я был просто приключением или дразнилкой в чужой пьеске. Горечь разочарования от неожиданного предательства охватила меня и отключила туманом обиды. Когда дым ярости рассеялся и зрение вернулось, Аси рядом не было, она танцевала со своим кавалером. Прошлое принадлежит только прошлому, и попытка вновь пережить прошедшие события, имеет отрицательный эффект. Прав классик: «не будите спящую собаку». Собака - прошлое, оно может облаять или покусать, но даже если оближет и приласкает, получим ли мы от этого радость? Но это моё прошлое, оно существует во мне, оно мне дорого, это моё достояние.
Пришло время приехать домой. Встретили меня хорошо, по молчаливой договорённости, никто не напоминал о моём неудачном романе с Татьяной. С сестрой Антониной поехали в Анапу, купались, ели мороженое, катались на каруселях, было легко и привольно. Все проблемы отошли в прошлое, не то чтобы я всё забыл, нет, просто не думал, и всё. Отец ушёл в отпуск, на те несколько дней перед студенческой страдой в колхозе, которая опять мне предстояла. Мы сидели с ним на веранде, обедали и пили: он водку, как всегда, а я мускат, мне он в ту пору очень нравился и по вкусу и по воздействию. Вдруг во дворе залаяла собака, дверь на веранду отворилась, и ворвался отец Татьяны, глаза навыкате, взъерошенный, словно цепной пёс при виде вора. Ярость хлестала из него, как из пожарного брандспойта. Для нас это было неожиданно. Отец вскочил как ужаленный:
- Я тебя не приглашал, … Далее пошли не печатные выражения, на которые мой отец был мастер.
- Я не к тебе, а к твоему паршивому щенку, нашкодил и в кусты. Я встал, но отец, отстранил меня.
- Вон отсюда, проваливай из моего дома - сказал он твёрдо, - а то мы сейчас отху...м тебя по первое число. Но Петрович, так звали моего несостоявшегося тестя, опередил и ударил отца в нос. Брызнула кровь, отец рванулся вперёд, я повис на его руке, как в детстве, когда порой, он пытался ударить мать, и закричал:
- Папочка, не бей его… Этот вопль протрезвил всех. Я сам оторопел от того, что произошло. Петрович выскочил, дверь хрястнула так, что штукатурка застучала по полу, отец отбросил меня в угол, сел на табурет.
- Дай воды и носовой платок, - сказал он хрипло, - твои художества, уже кровью выходят. Я молчал, суетился, хватался за всё что ни попадя, поднял ему голову, промокнул кровь. Удар был не сильный, кровотечение прекратилось быстро, но обида в отце видать клокотала долго. Он дёргался, неистово матерился и всё обвинял меня, не дал я ему отыграться на морде Петровича. Мы выпили всё, что было в доме, я сбегал принёс ещё портфель. Батарея пустых бутылок повергла мать в шок.
- Что здесь было? - спросила она у меня утром, когда мы с отцом похмелялись на другой день. Он не дал мне ответить.
- Твой сын уже взрослый человек и имеет право выпить с отцом.
- Я не про выпивку, а про драчунов и алкоголиков, о вас весь посёлок гудит, - начала она.
- Мы даже во двор не выходили, а то, что чокнутые придурки треплют, нас не касается, сказал отец твёрдо.
Мать покачала головой, но больше ничего не спрашивала. На третий день мы бросили пить, мне пора было на колхозную барщину, а отец приступил к работе. На протяжении долгих лет этой темы не существовало в наших разговорах. Мы не забыли ни о чём, но берегли друг друга, не бередя рану, которая была у каждого. Казалось, Татьяна насовсем вышла из моей жизни, но это только казалось, потому что до сих пор чувство неосознанной вины существует во мне. Оно накатывает, погружает меня в прошлое, и я уже не могу сказать - угнетает, возбуждает, раздражает или вызывает сожаление. Помню, лет двадцать спустя, когда алкогольная зависимость захватила меня полностью, мать напомнила про заблуждения моей юности, пытаясь обвинить в моём пристрастии к вину Таню. Я, полностью осознавая, какая это спасительная мысль и соломинка, сомневался недолго, а просто попросил мать этой темы больше не касаться.
- Мама, это было тысячу лет назад. Татьяна ни в чём не виновата, тем более в моём алкоголизме, давай об этом не будем вспоминать никогда. Мама выполнила мою просьбу. Никогда больше имя Тани не всплывало, в наших беседах, как бы я себя отвратительно и похабно ни вёл.
…Учёба захватывала и увлекала, особенно в период сессии, зачёты, хвосты по семинарам, экзамены - всё это напрягало и приносило удовлетворение и удовольствие, когда благополучно заканчивалось. Сам процесс учёбы между сессиями не был трудным, времени хватало на всё: на новый фильм, концерт, розыгрыши, вечера и прочие приключения.
Первое апреля – День вруна и шутника - очень нас притягивал, хотя бы потому, что выпадал из череды официальных праздников, посему мы старались отметить его по-своему. Это был день хохм, розыгрышей и просто веселья. Поэтому когда Наталье Конюховой пришло в голову поздравить всю группу с этим праздником, затея захватила меня и Симона. В процессе долгих дебатов было решено написать индивидуальное поздравление на горчичнике, каждому студенту нашей группы. В те времена горчичник был очень похож на открытку. Это был эксклюзивный продукт, он выпускался единственным заводом страны - в городе Волгограде. Горчичники периодически исчезали из продажи. Во времена моей юности дефицит любого товара, был основой специфических человеческих отношений. Весь прогресс страны измерялся объёмом потребляемого дефицита и способностями преодолевать вселенские трудности в индивидуальном порядке. Были написаны ироничные, поздравительные куплеты, закуплены почтовые конверты, тайно вызнаны все индивидуальные домашние адреса. Всё это шарадное богатство было рассортировано и отправлено по почте. Когда началась первая реакция, мы совершенно не ожидали, что она будет негативной. Некоторые представители студенческой страны просто обиделись. И началось следствие. Мы трое, как организаторы этой хохмы, поняли: придётся хранить тайну до конца, в противном случае можно и в дыню получить. Никому из нас троих не пришло в голову самим себе послать такие же поздравления, и когда староста группы, под давлением общественности предложил всем принести свои праздничные горчичники, мы поняли, что попали. Три конверта были сделаны в пять минут, но вот где взять оттиск почтового отделения? Это оказалось не простым предприятием. Прихожу на почту, выбираю красивую женщину и начинаю рассказывать, как это ни странно, самую взаправдашнею правду. Когда она узнаёт, что поздравление написано на горчичнике и видит его в открытом конверте, она смеется, берёт печать и, с каким-то не скрываемым удовольствием, шлёпает синие круги со служебными вензелями на наши письма.
- Я спасу вас от гильотины, - шепчет она при этом. Наталья была сильно перепугана, потому что она единственная из всех местных не заявила о письма к себе. Когда я протянул ей заветный украшенный штемпелями конверт, было такое впечатление, что смертная казнь действительно её миновала. Она подхватилась и помчалась домой, за собственной реабилитацией.
- Эта наша почта меня чуть до инфаркта не довела! Раньше на тройках доставляли быстрее, кричала она через четверть часа, отмываясь перед всем следственным комитетом. Тайное общество продолжало существовать, интриговать и заметать следы. Алиби у нас сковалось железное. Но выловить хохмачей стало делом чести всех пострадавших. Каждый начал вспоминать, кто, кому насолил за последнее время. Экспертиза почерка ничего не дала, криминалисты оказались не квалифицированными. Но в юном возрасте мы были не злопамятны и не зловредны. Дня через два все только смеялись и очень хотели узнать, кто же эти писарчуки, сатирики и юмористы, которые решились на такую акцию. Помниться через неделю мы себя сдали и получили славу в виде большой пивной пирушки в единственном пивном баре Краснодара.
Спорт в институте был популярен. Волейбол, футбол, ручной мяч, лёгкая атлетика - самые главные спортивные дисциплины. Спортивные разряды, при прочих равных условиях, помогали поступлению в институт. Конкретные достижения в спорте облегчали процесс учёбы, можно было добиться свободного графика и не быть объектом пристального внимания деканата. Но на уроках физкультуры присутствовать не хотел никто. Мы с Сёмкой пристрастились к стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Это позволяло нам не ходить на занятия по физвоспитанию. Я не могу сказать, что заниматься спортом было мне в напряг, нет просто не ходить на физру было престижно, этакое бахвальное «умение жить».
За успехи в стрельбе мне с Семёном дали бесплатные путёвки на лыжную базу в Лаго-Наки, и мы отправились туда на зимних каникулах. Из нашей учебной группы каким-то образом на турбазу попала та самая первоапрельская Наталья, самобытная надёжная девушка, уже прошедшая проверку. Она была «под следствием» в деле с горчичниками, никого не сдала и не проговорилась до самого конца. Наивные девчонки в её возрасте были редкостью, такие как она, мне больше не попадались никогда. Наивность и доверчивость в жизни, сочетались с мудростью в делах глобальных, духовных и божественных.
Во времена моей юности воинствующий атеизм был основным источником успешной официальной жизни. И только в делах трагических, не признаваясь даже самому себе, каждый звал на помощь Господа, каким представлял Его в собственном сознании. Что можно сказать ещё о Наташе? Большие чёрные глаза, круглое лицо, волосы длинные тёмные, слегка волнистые, чаще всего распушенные и постоянное некое восторженное выражение лица. Жизнь в сплошном удивлении. Так и хотелось порой сказать хватит удивляться, это же простая глупость и не более.
Езда в Лаго-Наки началась на автобусе. Далее пересели на поезд, жалкое подобие детской железной дороги - узкоколейка по ущелью, которое тонким, глубоким и длинным каньоном прорезает подножие Кавказского горного массива. Слезли в Мезмае, а потом 12 км пешком с полными громадными рюкзаками, но не по равнине, а наверх по крутому склону. В то время у меня с Натальей были сложные отношения. Скорей всего потому, что я играл роль этакого эрудированного колхозника, несколько бравируя своим провинциальным происхождением. Периодически нарывался на её полное непонимание моего, как ей казалось, хамского обращения. Симон, тот с ней быстро нашёл общий язык, потому что фанфаронить перед ней ему было ни к чему, а цену себе он знал. В процессе путешествия мы, как это ни странно, сдружились, и часть поклажи из Натальиного рюкзака в процессе подъёма, плавно перетекла в мой рюкзак. Сближение было тройственным, нас так и стали воспринимать, как вездесущую троицу, но это было на равнине. В горах мне стало тесно в спокойных границах некоего культурного этикета и уже при получении лыж в пункте проката, я Наталье надерзил. Она в силу своей воспитанности, не смогла влезть в первые ряды получающих спортивный инвентарь, и всё прыгала в задних рядах с криками: -
Валентин возьми мне лыжи, не забудь про меня… И так беспрерывно. Пока я не выдержал, повернулся на 180*, говоря армейским языком, заорал:
- Что ты прыгаешь, как коза, приспичило тебе, что ли? Слышу я тебя, и вижу. В ответ никакой реплики и странная напряжённая тишина. Оказалось это окружающие, собственным возмущённым молчанием, осудили меня, но мне всё было до лампочки. Я взял две пары лыж подошёл к ней, она встала в позу жирафа, не видящего ничего и никого.
- Ну и оставайся на своей песочнице, кому лыжи, - громко крикнул я, долго ждать не пришлось. Подошла интересная девушка с распущенными рыжими волосами и с не скрываемым вызовом спросила:
- А меня вы можете на них поставить?
- Естественно, вы же намного лучше этой кикиморы – становитесь на эти палки. Не упадите только. Я галантерейно бросил на снег убогие, видавшие виды лыжи и стал ворковать. Она спокойно принимала мои театральные ухаживания. Я пристегнул её к лыжам, разогнулся:
- В награду откройтесь, как мне вас теперь называть, продолжил я дежурный флирт.
- Оля, - пропели в ответ.
- Красиво звучит в горах – Оля. Она смотрела на меня, не моргая. Глаза слегка раскосые, большие, зеленовато-голубые:
- Захочешь увидеть, сильно не кричи, та сторона лавиноопасна, - продолжила она свою мелодию.
– Тогда я перейду на вашу, - заголосил я страстно. В её глазах мелькнул интерес:
- А ты зови шёпотом, если надо, я и так услышу.
- Как всегда за любимым занятием, хвосты заносишь русалкам, - подоспел Симон со своей репликой.
- Им на суше со своей раздвоенной конечностью неудобно, тем более на лыжах, - процедил я задумчиво. Оля уже не слышала моих размышлений. Она примерялась к лыжам, пытаясь шагнуть.
- Смотри инструктор, она здесь с Сараём, - предостережение было неожиданным.
- А велик сарай-то, - начал я бодро.
- Не очень-то храбрись, смотри туда. Сарай это его кличка, Сёма ткнул палкой в сторону жилища. На пригорке стоял крепыш, без вершка два метра, плечи в сажень, кулаки - кубанские дыни. В это время этот дредноут тронулся, и направился к Ольге, как выяснилось, помогать управляться с лыжами.
- Это не Сарай, а трёхэтажный бильдинг, - продолжил я бодренько, - а что, бегает он хорошо?
- На лыжах не очень, а по земле достанет вмиг, - раздался громкий знакомый голос.
- Ба! Хлебушкин, и ты здесь: Мы обнялись. Я рад был видеть этого богатыря из русского эпоса. Мастер спорта по самбо, тяжёлый вес. Общаться с ним было легко и свободно. Неприятная тема рассосалась сама собой.
Лаго-Наки. Изумительное место в горах Кавказа - хвойные леса наполняют и без того чистый воздух какой-то живительной силой. Бытовые условия на этой турбазе можно охарактеризовать просто: туалет во дворе, и всё. Баня, мы её растопили, один раз за все 12 дней, но это был концерт, о чём свидетельствует небольшой фильм, снятый нами на кинокамеру «Кварц», которую Сёмён купил на деньги, заработанные на железной дороге.
С утра мы все были возбуждены предстоящим купанием. Ходили рубить дрова, если учесть, что для настоящей бани нужны только сухие поленья - процесс затянулся. Желающих попариться набралось немного, если учесть, что вообще нас отдыхало около сотни человек, то мыться отважились только пять-шесть. Слово «сауна» мы в то время слышали, но даже приблизительно не представляли, что это за баня, да и баня ли это, скорей всего блюдо какое-то. Но вот баня в горах - это в натуре небольшое бунгало из брёвен, в стороне от жилых построек. Было такое впечатление, дом этот был ветх и стар, возведён минимум лет сто назад. В тёмном небольшом помещении, в большую печь похожую на галанку, просто вставлен чугунный каган. Мы напихали в печь растопку и приличных полешек, подожгли. Всё сразу занялось, но дым пошёл в помещение Хлебушкин сказал:
– Потерпим, это завсегда при первой растопке. Но дым валил уже густой и почти чёрный, мы начали задыхаться.
- Такое впечатление, её топили ещё при Петре Первом, - сказал Женя Саукин студент третьего курса, боксёр по спортивной специальности. Но неожиданно всё переменилось, дым поредел, в печке загудело, и мы радостно стали таскать дрова, чтобы помещение прогрелось, как можно горячее. Часа через два мы вошли во внутрь разделись и начали плескаться и одновременно сечь себя хвойными лапами. Дух в бане стоял пряный, вперемешку с паром вдыхался хвойный, смолистый аромат. Жара достигла такой силы, что мы, не сговариваясь, бросились вон голышом прямо в снег. На улице уже смеркалось, но лагерь как будто ждал этого мгновения, все были наблюдателями и начали кричать и приветствовать нас, как героев. Снег обжёг ледяным кипятком, благо выпал накануне и лежал пушистым тридцати сантиметровым слоем. Мы зарылись в него с мазохистким удовольствием, через пару минут снег и 15-градусный мороз сделали своё дело. Мы стали леденеть. Юркнули назад – острое покалывание от резкого жара приятно разлилось по телу, это было кайфово. Нагрелись и всё повторилось несколько раз. Наше купание продолжалось часа два. Снег, вода, пихтовые лапы, холодный чай, очень хотелось пива, но откуда в горах пиво, его и в городе днём с огнём зимой не найти. Сидя в большой, на 20 человек, комнате и ловя на себе явно завистливые взгляды тех, кто не побывал в парной, мы поняли, что такое земная слава. А когда Хлебушкин достал литровую фляжку спирта, радости не было границ. Спали мы как младенцы, или как полководцы после победного сражения.
Оля. Необыкновенная девушка, не хотела исчезать из моей головы и уходить из моей жизни. Она напоминала о себе каждый вечер, когда мы подтягивались на танцы в главную избу турбазы, которая была столовой, клубом, домом культуры и прочее – минимум три назначения и одна большая зала. Ольга всегда стояла в центре избы, совершенно не стесняя себя традиционными правилами поведения. Вокруг неё танцевали, но, как правило, недолго, её быстро приглашали. Рыжие распушенные по плечам волосы стекали на лыжный вязанный костюм, у неё была высокая фигура с длинными стройными ногами. И всегда был вызов и призыв одновременно. Стряпуха, вот она кто, подумал я, вспомнив недавно прошедший фильм. Это открытие ещё больше возбудило мой интерес. Танцевал с ней часто, однажды она согласилась с утра пораньше отправиться на Утюг (так назывался ближайший горный массив). Обследуя с Сёмой окрестности базы, мы там открыли небольшие пещерки со сталактитами и сталагмитами.
Отправились спозаранку, хотя было видно, Оля рано вставать не приучена. Время летело незаметно, солнце пригревало так, что мы разделись до пояса и загорали. Что может быть прекрасней - снег, пихты в снегу и девушка на лыжах с развивающимися волосами. Купальник она не взяла, не на море ехала. Её белое тело порой сливалось с окружающим снежным царством, и она исчезала. Оставались красная шапочка, голубые глаза на снегу в обрамлении пушистых тёмных ресниц, под чёрными бровями, розовые губы и коричневые пятнышки сосков на упругой груди. Целоваться на лыжах было не совсем удобно, но мы приспособились, порой падали, естественно на меня, но снег не казался ледяным, да и как я мог показать, что мёрзну. Кожа её на лёгком солнечном морозе светилась матовым светом и была сухой и тёплой в моих губах, порой мурашки удовольствия бежали от груди к шее и далее по плечам. Всё это волновало новизной и нежностью, как меня, так видно и её. Неповторимость мгновений была полная, я существовал только в этом сказочном пространстве наполненном зимней женской прелестью, нежностью и романтичностью. Связь времён прервалась, мы выпали из минут и часов.
В горах темнеет рано и быстро, мрак обрушивается неожиданно, почти без перехода. В темноте мы прилично плутанули. Спустились с Утюга прямо в руки спас отряда, который нас уже разыскивал. Напряжение отступило, ночевать в горах в лесу и на морозе перспектива скажем прямо опасная, с забавами на солнышке совершенно не сравнимая. В окружении знакомых лиц стало легко и привольно. Наутро меня ждала взбучка, от того самого Сарая, которым меня пугал Симон. Он оказался главным на всей этой турбазе и отвечал за безопасность всех пижамников. Линейка была строгой, я был выбран примером неповиновения, разболтанности и своевольства. Но я улыбался всем существом, хотя рожа была хмурой и виноватой. Мне вынесли предупреждение: в случае повторения чего-либо подобного – на равнину. Сарай подошёл после линейки:
- На равнине я тебя урою.
- А здесь техника безопасности не даёт или должность, - вякнул я, совершенно не думая. Он скрипнул зубами или кулаками, я не понял, но я быстро от него отвалил.
- Не очень-то петушись, - предупредил Сёмка, - он тебя одним ударом развалит.
- Можно подумать, я с тобой спорю. И желаю испытать три его удара. Но судьба распорядилась по-своему. Когда мы спустились на равнину, интерес к друг другу между Ольгой и мной угас. Мы ни разу не встретились для продолжения романтических отношений, хотя совершенно чётко знали, как найти друг друга. По какому-то молчаливому соглашению никогда не говорили о горном приключении, когда случайно встречались в институте. Приветливо здоровались и расходились.
- Заоблачное увлечение, похожее на сказку - сказал я ей как-то, она молча кивнула и кокетливо заулыбалась, и хотя разговор на эту тему не поддержала, мне показалось, она знает какой-то секрет, а я ещё нет.
Мои частые знакомства с противоположным полом, после расставания с Татьяной, приобрели характер некоторого азартного мщения. Злости на весь женский пол я не испытывал, по жизни не был злопамятным, и совершенно чётко понимал - сам далеко не подарок. Но видимо моё непорядочное поведение спровоцировало те события, которые последовали после нашего разрыва. Скорее по молодости лет некоторая мания коллекционирования любовных отношений овладела мной. Это была просто реакция на те испытания, которые мне выпали. Перспектива исключения из института, учитывая, как я в него стремился, для меня была трагедией. Ничего подобного мне испытывать больше не хотелось, лёгкость отношений ни к чему меня не обязывала и ни с кем не связывала. Так что свидания, танцы, вечера и новые фильмы.
Жизнь продолжалась. И на одном из институтских вечеров повстречалась мне Анна Вагуева, прекрасная девушка. Училась на строительном факультете. Я пригласил её на танец, и мы уже не переставали танцевать весь вечер. Потом долго бродили по ночному городу. Выяснилось, она из Анапы, здесь живёт в общежитии, по субботам часто ездит к себе домой. Целовались мы долго, было такое впечатление, не могли друг другом насытиться. Приближались майские праздники, я в то время занимался спелеологией. Эта дисциплина только вторгалась в линейку спортивных увлечений, - новизна, романтика и тайна притягивали. Каждое свободное воскресенье посвящал тренировкам, выездам на скалы, лёгким походам.
Но Анюта вдруг предложила сходить просто на пикник на Псекупс. Эта речка недалеко от Краснодара и впадала в Кубань. Я согласился, собралось нас шестеро, три на три, так сказать, все её однокашники. Ребята юморные, начитанные, раскованные. Место оказалось живописным, и три дня впереди казались счастьем. Что ещё можно пожелать в юности, как ни реку, красивую девушку, палатку и выпивку.
В то время алкоголь уже имел на меня существенное влияние, - суть была в том, и вечером, и утром я выпивал с удовольствием. Может быть, это было вызовом расхожему мнению: если пьёшь с утра, то уже алкоголик, а останавливаешься за полночь, то злостный пьяница. Давние детские зароки и запреты были забыты. Наша страна в те времена в своей борьбе с любителями выпить дошла до маразма, продавала огненную жидкость с 11 утра - час волка. Лозунг «страна проснулась» возник именно в те времена. Это воспринималось легко и нормально, тем более купить бутылку в 8 утра считалось подвигом.
В это весёлое время мы и отправились праздновать 1 мая на природу. Выпивки набрали - лямки рюкзака, подшитые поролоном и усиленные брезентовыми полосами, врезались в плечи мгновенно, как только наступала очередь нести особо ценный груз. Дошли без приключений. Закат поразил тишиной и разноцветным небом. Сумерки летом наступают медленно, но никто не бездельничал. Благоустройство площадки, приготовление ужина, установка палаток, костёр - поход это всегда хлопотно, особенно в первыё часы по прибытии. Нашлись леска, крючки, так что вскоре поплавок закачался на спокойной глади омута. Через минуту начал подниматься и резко пошёл вниз, лещик величиной с ладонь мелькнул в воздухе и очутился у меня в руке. Настроение поднималось, покой и радость пронизывали всё моё существо. Уха оказалась экзотическим добавлением ко всей принесённой снеди. Выпито было немного, но усталость повалила всех в сон.
Проснулся, когда небо чуть-чуть стало бледнеть на востоке. Осторожно ужом выскользнул из двойного спальника и выполз из палатки. Роса только пала, и с наклонённых над водой веток ивы капала вода, было так тихо, казалось удар каждой капли слышен издалека серебряным колокольчиком. Редко в моей жизни были пробуждения в таком прекрасном настроении, как в то утро. Примитивная удочка была заброшена, но удар последовал сразу, я не был готов к такому обороту моего рыбацкого предприятия, но подсечь успел. Борьба была недолгой, сазан весом не более килограмма был выброшен на сушу подоспевшим Мишей прямо от кромки воды. Наша возня разбудила Анну и Оксану, они вышли в очень смелых купальниках, и я залюбовался обеими. Что может быть прекрасней женского тела, только другое, ещё более красивое женское тело или женское тело в движении. Балет, гимнастика художественная и спортивная, фигурное катание, танцы всегда завораживали меня невыразимой грацией, гармонией, нежностью движений и неповторимостью каждого мгновения.
Анна долго плавала и ныряла, не торопясь вышла на берег, вода крупными каплями стекала по волосам на плечи и далее в ложбинку груди, и из-под поперечной тоненькой ленточки, уже нагретая стекала дольше. Я подошёл, стал на колени и стал языком ловить эти капли. Слегка солёное тело пахло речной водой, свежестью и прохладой утра. Анна засмеялась, дружелюбно отстранилась, подняла руки вверх и сделала несколько прыжков по песчаному пляжу, не хватало только ленты или обруча.
- Не забыла ещё муштру Элеоноры Михайловны, - раздался голос Оксаны. Они были из одного города одноклассницы и, как выяснилось, чемпионки в своём городе по художественной гимнастике. Сказка надломилась и рассеялась, всё пробуждалось. То там, то тут раздавались голоса, мы не были одиноки на этом берегу, но все путешественники расположились вне поля видимости, интимность была соблюдена, праздничный пикник вступил в свои права. Ловля рыбы продолжилась, но внушительных трофеев не попадалось. Купание, завтрак, опять купание, обследование окрестностей. Всё шло своим неспешным чередом, и было прекрасно.
Вдруг всё изменилось, на нашу площадку вторглись 8 молодых людей, они вели себя свободно и нагло. Смуглость кожи, чернота волос, поведение и разговор показывали – они аборигены. Мы находились на территории Адыгеи, а это подразумевало, как выяснилось, что они здесь хозяева, даже на нашем празднике жизни. Я не был интернационалистом в том его гуманном и широком смысле, как трактует официальная литература. Присутствие лиц не славянской национальности вызывает у меня протест, особенно в тех случаях, когда мне хочется побыть одному или с приятными мне людьми. Поведение пришельцев было бесцеремонным и вызывающим, видно было: такт, этика, эстетика и культура предметы для них неизвестные, посему напряжение быстро нарастало. Оксана, Миша, Нина и Сергей ненавязчиво бросили в толпу - они молодожёны, сказать тоже самое мне в голову не пришло. Пришельцы выбрали объектом приставаний Анну. Сколько могла, она отбивалась, прячась за меня и за безобидные отговорки, обстановка накалялась. Аборигены на время исчезали, скорее всего, они выпивали неподалёку, взбадривали себя и вновь появлялись, с тем, чтобы продолжить собственное самоутверждение. Миша не выдержал, первый схватился за топор, Оксана повисла на его руке:
- Не смей, они же ко мне не пристают, заверещала она.
- Когда пристанут к тебе, будет поздно, - бросил он не довольно. И посмотрел на меня, я не прочёл в его взгляде призыва, но когда в очередной раз пьяный абориген схватил Анну за руку, я не выдержал и кинулся на него. Сергей схватил меня за руку и остановил, Миша встал с топором между мной и абреком. Сразу же за спиной адыга образовался полукруг из друзей, видно было, что они жаждут развития событий.
- Вот что, ребята, - раздался спокойный голос Михаила, я сначала не понял, что это говорит он, - мы приехали сюда отдохнуть и вам не мешали, так что спокойно уйдите от греха, в противном случае мы будем с вами драться, скорее всего, вы победите, но крови будет много. Вдруг среди всей этой смуты началось движение, вперёд вышел вполне цивильный молодой человек, почему-то в майке. Миша, он профессионально занимался штангой, стоял как монолит, загорелый и мускулистый. Ксюша скулила в стороне, Сергей продолжал удерживать меня за плечи, от осознания унижения моё существо начинал бить нервный озноб.
- Аслан, представился, выступивший вперёд, - что здесь происходит? Тот, кто хватал Анну за руку, закаркал и зашипел одновременно на своём языке, время от времени, кивая на меня. Я опять задвигался, и стал говорить непечатные слова, имея в виду противника, Серёжка сгруппировался, и сжал меня сильнее. Всё изменилось мгновенно, вдруг шипящий рванулся вперёд и с маху залепил мне в ухо. В глазах потемнело, оттого что Сергей привалил меня всей своей тяжестью к земле, я от неожиданности и предательства застонал и пытался вырваться.
- Уведите его, если можете, попросил Аслан, кивая на меня. В свою очередь они оттащили моего обидчика внутрь собственной стаи. Миша сделал шаг в сторону, размахнулся и вонзил топот в ближайшую иву, половина лезвия утонула в древесине, затем взял меня в охапку и понёс в заросли прибрежного камыша, я извивался как угорь, но он был явно сильнее.
- Видишь, я сильнее тебя, а они все вместе намного сильнее нас, ты понял, поэтому молчи. Все эти доводы были не для меня, я пытался вырваться из последних сил, но их действительно не хватало. Он опустил меня на землю, и меня стали бить озноб и лихорадка. Я не знаю, что это было - трусость, реакция на унижение, осознание собственного бессилия, ненависть, презрение, но дрожь, скорее вибрация, была такая, что я весь содрогался от каких-то внутренних толчков до такой степени, что не мог говорить. Нет я пытался, но Миша меня не понимал. Слова прерывались во рту и вылетали кусками, которые невозможно было сложить в связную речь, от этого мне становилось ещё хуже. Никогда ранее я ничего подобного не переживал. Чувствовать это состояние мне было отвратно и нестерпимо унизительно, хотелось от него избавится. Миша тоже переполошился.
- Дай слово, что будешь сидеть здесь. Я закивал, пытаясь, что-то сказать, но слова, как лай, выбрасывало из меня. Но он повторил основательно:
- Если ты не убежишь, то я принесу водки. Я кивал, стонал и слёзы унижения текли по лицу. Он поднялся и исчез, Через минуту появилась Анюта, в руках у неё были бутылка водки и стакан. Её появление не обрадовало меня, казалось, моё поведение неестественно кричит о моей трусости и бесхребетности.
- Зачем ты пришла, пролаял я. На моё несчастье она меня поняла.
- Так мне что, уйти к этим животным? Я схватил стакан и попытался налить водки, но бутылка только звенела по стакану, жидкостью внутрь не попадала.
- Дай мне, - Нюра отстранила меня, плеснула полстакана и подала. Зубы застучали по кромке стекла. Глоток получился глубоким и жадным. Через минуту стало легче. Я наливал и наливал, пил водку как воду, совершенно не испытывая ни горечи ни хмеля. Бутылка опустела.
- Принеси ещё, - внятно сказал я.
- Ну, озноб прошёл? И сразу в бар потянуло, но это без меня, - холодно произнесла Анна. Взаимопонимание таяло. Появился Миша.
- Ну что, голубки, вылетайте, стервятники улетели. Я легко поднялся:
- Как и не пил, всплыло в голове, подошёл к палатке вытащил из рюкзака бутылку, и из горла пил жадно и долго.
- Вы что алкоголик? Спросила Оксана язвительно.
– Нет, я только учусь, бросил ей в ответ. Мне стало обидно, неужели я действительно так плохо себя вёл, что надо мной можно вот так насмехаться. Я был, как в мыльном пузыре, всё искажалось и трактовалось пьяным воображением. Разговоры не получались и с мужиками, - мне казалось, все осуждают меня, видят во мне только труса и пацана. Сколько было выпито, не помню, наутро я продолжил, меня оторвали от спиртного насильно, к обеду все собрались и мы ушли с этого неуютного места. Пришёл домой и пил ещё и ещё, через день прекратил. Анну больше не видел, не искал, но очень хотел видеть, порой она снилась мне ночь напролёт. Случайных встреч не происходило. Прошло года два, и как-то встретил Оксану. Она была с каким-то незнакомым мне человеком. Поздоровались, после нескольких дежурных фраз, говорить стало не о чем, вдруг спросил про Анну.
- Она вышла замуж, -грустно ответила Оксана.
– Я его знаю? - спросил я, чтобы хоть что-то узнать.
- Представляешь, за моего Мишку, после того случая мы с ним разругались вдрызг. А ты тоже хорош, пропал и всё.
- Не получилось из меня Матросова? - съязвил я.
- Просто струсил! Думал она будет помнить твоё малодушие всю жизнь? - бросила она наотмашь. Всё-таки малодушие, горько подумал я. Говорить больше не хотелось.
- Ты, наверное, права. До свиданья! А Мишка настоящий мужик, им будет хорошо вдвоём, а я не виноват, что он тебя похерил - бросил я почти весело и пошёл быстро, не оглядываясь. Стало понятно, что такое, когда на душе не только скребут кошки, но ещё и гадят.
Жил в Краснодаре на квартире, то были времена всеобщего дефицита. Общежитие тоже было дефицитом. Кроватное место в комнате на пятерых человек, представлялось манной небесной. Квартирант-студент - это особое состояние, которое необходимо пережить. Жили мы вдвоем с Васей Кулибиным, я его называл фрэнд. Учился он, как и я в политехе, совершенно на другом факультете. Занимали мы вдвоём небольшую комнату метров 12 не больше. Стол, две кровати, шкафы платяной и книжный.
С квартирными хозяйками нам повезло. Это были глубоко интеллигентные старушки петербургского происхождения, застрявшие в Краснодаре после войны. Две сестры: Лидия Александровна и Надежда Александровна, очень жалею, что не пришлось услышать лично их жизненных историй, но то, что я наблюдал, заслуживает внимания. Попал я к ним под опеку в процессе сдачи вступительных экзаменов, так и застрял в этом дворе на три года. Жили они втроём с внучкой Людмилой, у которой были явные признаки болезни Дауна. Я не специалист, но по моим наблюдениям, болезнь довольно своеобразная и неожиданная. Если учесть что при этой болезни поражается разум, то совершенно нельзя было предугадать поведение этого ребёнка, которому тогда уже было лет 13-14. Людмила вспыхивала порой невероятной любовью, а порой непонятной неуправляемой ненавистью. Во всяком случае, Людмила гоняла своих бабушек в самом прямом смысле этого слова, заставляла их становится на колени и возить её по просторным комнатам в определённом ритме. Василий был парень решительный и пару раз, в пылу раздражения, въехал ей легонько по загривку. По этой причине при каждой встрече она награждала его ненавистным взглядом. Этот взгляд, приправленный совершенным безумным бешенством, производил тягостное впечатление, как на бабулек так и на самого Василия, но сделать уже ничего было нельзя.
Мне повезло, потому что я не сразу разглядел в ней болезнь. При сдаче экзаменов мне было не до чужих болезней, а когда очнулся студентом, то всё мне было в кайф. Так что при моём появлении Людмила прекращала свои жестокие игры со своими старушками и улыбалась мне ласково и нежно. Сёстры старушата относились к нам очень хорошо, во всяком случае, никаких напряжений не было. Заварочный чайник, всегда стоял на месте, и мы частенько пользовались этим бесплатным приложением к нашей бивуачной жизни. Порой потаскивали у них картофель или огурцы. Я не думаю, что они этого не замечали, но явно не сердились. Только однажды, когда я стырил солёный огурец и резал его в импровизированный рассольник, неожиданно вошла Лидия Александровна. То что огурец не студенческий, было ясно как день. Мне стало стыдно, как никогда ранее, и я бросил остаток огурца в кастрюлю в надежде, что она его не увидела. Лидия Александровна покачала головой и сказала с улыбкой:
- Видите, молодой человек, к чему приводит несанкционированная экспроприация, к порче продукта и стыду. Она была права, жар, нашкодившего бурсака, обдал меня с головы до ног, но из песни слова не выкинешь.
- В следующий раз, когда будешь искать приправы для своих фантастических супов, то не стесняйся, бери, что понравится. Не в блокаде живём, сказала она спокойно и протянула мне другой огурец.
- Утопленник уже не пойдёт, выкинь его.
- Ничего с ним вредного не произошло, я его спасу, продолжил я, понимая, что прощён.
Так мы и жили, порой жарили картошку в ноль часов, а чаще всего яичницу на сале, но не каждый день. Улица была тихой, если бы не поворот трамвая в двух кварталах, который вдруг разрывал пространство скрежетом и воем, то ни дать, ни взять - станица на берегу Кубани совершенно тихая и патриархальная. До улицы Красной было пять коротких кварталов, которые мы пролетали, если надо, за семь минут. По пути были чебуречная, в которой иногда продавали пиво, пирожковая и гарнизонная столовая. Красная - это единственная улица, которая что-то представляла из себя во всём городе. На этой улице кипела жизнь, на ней встречались, знакомились, рыдали страстями, все остальные улицы это просто места, где люди жили, ходили и ездили - не более того.
Вася учился на технологическом факультете, я - на энергетическом. Встречались мы только по вечерам, порой ходили в кино, а чаще всего только перекусывали и разбегались в разные стороны, чтобы встретиться уже далеко за полночь. Однажды, в конце декабря оказался я вечером не у дел.
Суббота уже впадала в самую длинную ночь в году, а мне провести её было не с кем, да и негде. Светила унылая перспектива проскучать в одиночке, так я называл тогда своё жилище. Вдруг в комнату ворвался Василий и стал лихорадочно переодеваться, я молча за ним наблюдал. Когда он уже был готов, я предложил ему надеть мой галстук, он как бы очнулся.
- А ты что, никуда не идёшь? - спросил он в удивлении.
- Я могу и без галстука, - буркнул я.
- Ну, ты вот что, - начал он решительно, - быстренько одевайся, и со мной на вечер. Мы сегодня с энергетиками встречаемся. Затея мне понравилась мгновенно, но поартачиться было необходимо.
- Так вы ж с энергетиками встречаетесь, я - здесь при чём?
- Ты не выпендривайся… Хочешь - пошли, смотри, какой уникальный энергетик, его не пригласили. Я тебя приглашаю, не один ты в липестричестве разбираешься. Я быстро понял, пришла пора соглашаться, если закроют шлагбаум, уже не проедешь, придётся весь вечер куковать одному.
Через пять минут мы уже были на улице. Зал Дома учителя встретил нас мелодиями: «Королева красоты», «Тереза», «У моря, у синего моря» все, эти сочинения были в моде в те времена, звучали они поочерёдно, создавая атмосферу праздника. Вася посадил меня за столик. Вечер претендовал на «огонёк», поэтому всё было схвачено и за всё заплачено, но без меня. За моим столом коротали время юноша и девушка, одногрупники Василия, но они интересовались только друг другом, поэтому мне пришлось развлекаться самому. Васёк был комсомольским активистом и в основном увековечивал на плёнку всё это праздничное действо. Не помню, много я танцевал в тот вечер или нет, но неожиданно меня пригласила на белый танец очень приятная девушка. Танец закончился быстро. Я обратил внимание, она не присела ни за какой столик, а всё хлопотала в толпе организаторов. С кем-то разговаривала, что-то требовала, убеждала и разъясняла окружающим только им понятные обстоятельства.
Она произвела на меня очаровательное впечатление, естественно мне захотелось пригласить её ещё раз самому. Но всё не получалось: она то исчезала, то неожиданно появлялась, то просто убегала в другой конец зала, и когда случай уже представлялся музыка заканчивалась. Высокая причёска густых вьющихся светлых волос мелькала порой в самом неожиданном месте. Челка спадала на раскосые слегка подкрашенные серые глаза, но не накрывала их, во всяком случае, были видны правильные дуги бровей, которые слегка ломались, когда ей что-то было не понятно или не соответствовало её мыслям. Крупноватый с горбинкой нос гармонично вписывался в овал лица, губы были розовыми и тонкими, подбородок не большой, но явно выраженный, как подтверждение воли и решительности. Платье сшитое по последней моде, спадало свободным балахоном, из-за этого свободного покроя всего остального нельзя было рассмотреть. Ноги стройные, на высокой шпильке, смотрелись аппетитно и обещающе. В конце вечера я её всё-таки пригласил. Трудно сейчас вспомнить, чём я тогда пытался её удивить, завлечь и рассыпался словесно, сейчас это совершенно не важно. Главное мы познакомились. Звали её Елена, училась она на технолога. Принимала участие в организации вечера посвящённого дню энергетика. Для этого были приглашены студенты энергетического факультета, параллельного со мной потока. Она оказалась человеком ответственным, и как представитель приглашающей стороны, сама практически не танцевала, просто погрузилась в организационные заморочки. Самое главное, провожатые ещё не были назначены, в связи с этим молодая особа разрешила проводить себя домой. Жила она недалеко от политехнического, сразу за центральным городским кладбищем, которое уже не функционировало, но мрачным массивом существует в центре города до сегодняшнего дня. Возле дома, постояли, поговорили и разошлись, как выяснилось, на неделю, до следующей субботы, по причине начинающейся сессии, встречаться чаще она позволить себе не могла.
В это время я пил регулярно, во всяком случае, раз в неделю точно. Если верить изысканиям эскулапов, то алкоголь выводиться из крови в течение месяца, так что по этим канонам - я не просыхал. Сессия, а это была уже пятая, всегда меня мобилизовала, но на этот раз я ощутил бессилие перед объёмом информации, который надо было усвоить. Голова не хотела воспринимать ничего, я читал и не мог запомнить простейшие формулы, не говоря уже о сложных математических доказательствах и обоснованиях. Я ощутил беспокойство, но сколько себя не насиловал, ничего путного не получалось. Острое ощущение никчемности всех этих занятий пронзало меня, и появлялось желание выпить, и гори оно всё синим огнём. Я держался, как мог. Свидания с Леной давали отдых и разрядку, экзамены как бы отдалялись, и мне становилось спокойнее. Но двойка всё-таки появилась, ещё во время подготовки к экзамену по «Процессам и аппаратам» я ощутил бессилие перед этой почти эмпирической наукой. Все эти циклоны, сепараторы, колонны вызывали у меня страх. Нагромождение формул, ограничений, допущений и предположений тормозили и опровергали простую логику, и мне становилось страшно. Экзамен, как голгофа, - в результате двойка и острое ощущение стыда и бессилия. Плакала моя стипендия, но вместо того чтобы собраться, я просто напился, запой длился дня два. Елена пришла неожиданно, когда похмелье только начиналось, было около 10 часов утра, алкогольная страна ещё спала и томилась в ожидании открытия водочных отделов. Она заставила меня умыться, одеться, на улице было морозно и безветренно, лёгкий снежок срывался большими затейливыми снежинками. Хмель проходил, голова яснела.
- Сколько тебе ещё экзаменов? - спросила она.
- Три.
- И ты думаешь, что водка поможет тебе всё это выучить?
- Только не читай мне мораль, память как отшибло, читаю и ничего не запоминаю…
- Напиши «медведей», - предложила она. «Медведь» это полный ответ на билет, мастерство и хитрость в том, что бы его вытащить, прочитать и попытаться запомнить, а затем вылить на голову «изумлённому» преподавателю, выдавая этот монолог за полное знание предмета.
- Ты же не пишешь…
- Мне без надобности, суток хватает, чтобы выучить всё. Мне почудилось, она хвастанула своей памятью.
Я начал читать стихи Есенина, «Письмо к женщине». Она нахмурилась, но ничего не говорила.
- Тебе не нравится автор или как я читаю? Я могу Блока, Лермонтова, Пастернака.
- «Или» здесь совершенно не причём, я не люблю стихи, - сказала она твёрдо.
- Ладно, не буду, - подумал я удивлённо.
- Ты всем своим подругам их читаешь? - с иронией спросила Елена.
- Ты что, ревнуешь что ли? - начал я заедаться.
- Ревновать к прошлому нет смысла, сказала она задумчиво и как отрезала:
- Не будем об этом.
- Не будем - не убудем, согласился я и продолжил, я запоминал стихи в одно, от силы в два чтения, а теперь не могу и четырёх строк запомнить. Обидно.
- Переутомление, осложнённое алкогольной интоксикацией организма, давай не будем пить месяца два вообще. - Она подумала немного: - До майских праздников – идёт. - А скучно не будет? - спросил я осторожно.
- А если наскучит, так расстанемся, - обронила она безразлично. В этом был элемент выбора, но он оставался только за мной. Мы зашли в «Светлячок» порция чебуреков с томатным соком взбодрила меня, но про «Алиготе» решил не вспоминать. Скучно с Леной не было никогда. Во всяком случае, в тот день она меня подняла на ноги, накачала уверенностью и твёрдостью: всё образуется. Расстались мы около полуночи, я пришёл домой, попытался учить очередной предмет, успех был мизерным, но вселил надежду. С грехом пополам, медведями и шпорами одолел я эту сессию. Встречались мы каждый день, всё было завлекательно и прекрасно, время летело незаметно.
Подходили майские праздники. Елена уже перезнакомилась со всеми моими товарищами. Они приняли её вначале настороженно, но в конце концов, она стала равноправным членом нашего кружка. В любом вузе существует негласное соревнование между факультетами. Чья специальность более значима, более востребована, более модна. В то время автоматика была в первых рядах технического прогресса, поэтому самомнения о собственном превосходстве у меня и у моих однокашников было, хоть отбавляй. Но зазнайство было лёгким и поверхностным, и быстро слетало, если завязывались добрые дружеские отношения.
Так сложилось, что на майские праздники намечался выезд на Кубань. К тому времени чаша Кубанского моря ещё не была заполнена, и пойма реки Кубани представляла из себя набор различных стариц, заводей и притоков. Отец одной из наших однокашниц имел катер и предложил покатать нас, по всей этой запутанной акватории с ветерком и со всеми экзотами, которые сопутствуют большому речному путешествию. Ни свет ни заря мы отправились. Погрузились, катер оказался довольно большим, во всяком случае, десять человек не заставили его ни черпать, ни клевать носом. А когда Виктор Дмитриевич приказал всем сосредоточиться на корме и включил форсаж, то ветер засвистел, так что мы все только смеялись и радовались свежему воздуху, голубому простору и молодости. Лихо закладывая виражи, командор уверенно вёл судно по извилистому водному пути. Совсем недалеко от места, где я ровно год назад переживал национальное приключение, катер уткнулся в песчаный берег. Солнце уже взошло и припекало по-летнему, девушки куда-то упорхнули по своим делам, парни стали выбрасывать скарб на берег. Через некоторое время я освободился, разогнулся и обомлел. Передо мной в черном с белыми просветами купальнике стояла Елена Прекрасная. Состояние удивления и столбняка, слишком лёгкие слова, они совершенно не передают того восхищения, восторга и онемения, которые я испытал, увидев прекрасное женское тело. Рядом, по-моему, Сёмка произнёс:
- Не года себе русалка! Зимние и весенние одежды скрывали классическую фигуру, очень пропорционально сложенную, грациозную. Лена стояла и улыбалась, полностью осознавая собственную красоту и значимость, в её позе был вызов и призыв одновременно.
- «На, смотри! Я тебе нравлюсь?» - как бы говорило всё её женское существо. Она постояла, убеждилась - я в ауте, затем засмеялась и немного помедлив побежала к воде.
- Где ты их находишь? - спросил вдруг Аркаша.
- Они сами меня на белое танго приглашают, но места знать надо, - заквохтал я гордо.
- Тебе-то зачем знать про места, ты уже нашёл свою судьбу, - пророкотал Симон иронично.
- А вдруг я передумаю? - заерепенился Арик.
- Ты может и передумаешь, да кто тебе разрешит? - сказал твёрдо Сёма. - Кишка тонка, это уже судьба.
– Почему ты так уверен? - спросил Аркашка, но уже без особого протеста.
- Мать моя сказала, повязали Аркадия на всю жизнь, а она в этих вещах не ошибается. Было не понятно, удовлетворило это объяснение нашего друга или нет, но, оказалось, Анна Гавриловна была права.
- Аркадий, где у нас шашлыки? Почему костра нет? Где наши вещи? - это кричала Клава, его судьба!
– Вот опять вино не разогрето, - выпало из Аркадия, и он помчался исправляться.
Пикник начинался, для молодого организма, главное на природе - это, конечно, еда. Настроение было отменным. Я выдержал почти четырёхмесячный карантин «сухого закона», и когда стали наливать, вопросительно посмотрел на Елену Прекрасную, она незаметно кивнула. Память немного восстановилась, текущие зачеты, курсовые и семинары сдавались в срок. Острое чувство усталости, которое проявлялось порой желанием пить или кричать, прошло. Праздник пошёл в разгул. Купались, ели, пили и даже пытались ловить рыбу, но из этого ничего не получилось, шум и гам стоял такой, что рыбы не было в радиусе метров трёхсот. Я неловко выдернул бутылку «Столичной» из прибрежного песка, в котором охлаждалась водка, донышко отвалилось, порыв был заглотать вокруг всю воду, мне это испортило настроение, но все окружающие отнеслись к этому легко. Мудрая Клава даже сказала: «Меньше достанется». Она была права, но не учла, что среди нас был Виктор Дмитриевич и только забрезжил закат, ему захотелось приналечь на спиртное, которое подошло к концу. Тогда они с Сёмой помчались на катере в ближайший аул, где набрали «Улыбки» и наулыбались так, что когда Симон выпал из катера то еле произнёс:
- Был бы трезвый, таких виражей не выдержал бы ни за что. Если и есть мёртвые петли на воде, то мы их сделали штук пять! Девятый вал это игрушки… Меня питиё в тот день не привлекало, единственно, преследовала вина за разбитую бутылку. Роль вредителя и истребителя спиртного мне была не приятна.
Время летело незаметно. Опять настало лето, успешно прошла шестая сессия. Каникулы прошли на железной дороге, ничем особым себя не проявляя. Увлечение Леной продолжалось и наливалось жизненным обожанием и нежностью. Летом у неё была практика на хлебоприёмных пунктах края, а мне пока везло - каникулы принадлежали только мне. Когда мы закончили летние приработки и отправились в Геленджик, то на этот раз мне несказанно повезло: через три дня нашего пребывания на курорте туда приехала Елена.
Оказалось, её мать работает на комбинате, которому принадлежала часть мест в том же доме отдыха, где отвисали наша троица. Так что жизнь наша, особенно моя, пошла не по приключенческому руслу, а приобрела размеренный и чинный характер. Утром и вечером купания, солнечные ванны. По предварительному заказу обед, ужин, завтрак без проблем в столовой дома отдыха, спиртное почти не употреблялось. После того как ранней лошадью, проездом из Чехии, к нам прибыла и Клавдия, в то время уже Аркашина невеста, жизнь обрела зрелые, плановые и целомудренные очертания. Романтика наступала вечером, танцы, кинофильмы, шашлыки, стрельбы в тире, не очень навязчивый наш курортный сервис. Настала пора возвращения на учёбу. Елена улетела на практику в Днепропетровск, а я приступил к учёбе в Краснодаре, первый раз без колхозной прелюдии.
Неожиданно получаю от Людмилы депешу: «Мишка, хахаль моей подруги, собирается лететь к нам на её день рождения, если есть желание, присоединяйся». Есть ли у меня желание?! Мишку я разыскал в полчаса, но оказалось, его желание ещё сырое, он колебался, стоит ли вообще с этим связываться, тем более что льготный билет на самолёт выдавали только за три дня до вылета.
- Билет я беру на себя, давай студенческий, - он вытащил его безропотно. Деньги заработанные на железной дороге ещё не кончились, два билета потянули рублей на сорок, стипендию за лето уже получил, так что всё складывалось как нельзя лучше. Но я думаю, если и были какие-то препятствия, то я их преодолел бы, такой я чувствовал подъём и нетерпение перед этой поездкой. Примечательно, что за три дня до вылета я случайно вновь оказался в кассе. Семён срочно вылетал в Москву на аналогичное свидание к своей предполагаемой невесте. Меня прострелило, и я спросил в кассе два билета до Днепра, на что кассир отрицательно покачала головой, но запросила по связи. Вдруг громкоговоритель сказал: «Имеются два места». Хотелось кричать ура. Я купил два билета по студенческой льготе, немедленно сдал уже имеющиеся у меня билеты, и стал богатым, как Крез.
Елена обещала нас встретить, Каково же было моё удивление, когда навстречу явились Елена и Ольга - моё заоблачное увлечение.
- Мой камрад Оля, - представила Лена. Ольга спокойно протянула руку, ни один мускул не дрогнул на её лице, лёгкое нажатие мизинца в мою ладонь приказало мне молчать. Что касается меня, то моё обалдевшее состояние можно было спокойно принять за восхищение всем и вся. Такие же прямые рассыпанные по плечам волосы, как и прошлой зимой, немного посветлевшие от летнего солнца. Загар ровный по плечам, рукам и ногам. Темно - коричневый цвет кожи был ей к лицу, да ей всё шло. Поехали в гостиницу, нам с Мишкой удалось уговорить дивчину лет около сорока, что нам просто необходимы два двухместных номера. Две пачки «Краснодарского чая» и коробка птичьего молока были самыми убедительными доводами в этом разговоре. Мы очутились на восьмом этаже, комнаты были рядом. Из окон Днипр широкий и редкие птицы, которые периодически тонули в его волнах при попытках перелететь.
С практических занятий на пивзаводе Лена и Ольга отпросились на два дня. Мы с Еленой встречались уже около года, и за это время было много попыток с моей стороны сделать наши отношения интимными и проникновенными, но при достижении какого-то состояния она вдруг каменела, и мне приходилось сдавать назад. Я всё чаще ловил себя на мысли:
- Я хочу от этой женщины ребёнка, не важно, кто это будет - мальчик или девочка, ребёнка и всё. Все предыдущие ситуации искушения, ни в какое сравнение не шли с теми условиями, в которых мы вдруг оказались. Две громадные кровати, диван, стол два кресла, душ, ванна, полная изоляция от окружающих - иллюзия совместного жилища. А почему иллюзия? Она не устояла. Лёгкое летнее платье отлетело в сторону, лифчик то ли лопнул от моей страсти, то ли просто расстегнулся, и белая пена груди поглотила моё лицо. Любить, обнимать, целовать загорелую женщину - это музыка, причём музыка рояля. Тонкие полоски девственной белизны то попадают в поле зрения, то исчезают, как клавиши, тёмные и белые, и возбуждают так, как не возбуждают пачки порнографических открыток. Мне хотелось эту юную женщину всеми фибрами души, чувств, и эмоций. Я хотел от неё ребёнка здесь и сейчас, она как личность должна повториться в этой жизни ещё раз, и пусть всё летит в тартарары. Я просто хочу её как женщину всем своим мужским естеством, и ничто уже больше не существует, только она и моё плотское желание. Она не протестовала, мои прикосновениях и ласки интимных мест, её возбудили, дыхание стало прерывистым, она подалась ко мне, и мы стали единым любовным организмом. Как в Библии: «И прилепится человек к жене своей, и будут двое одна плоть» Вся ночь - одно сплошное соитие, практически не прекращающееся, лёгкое забытьё, прохладный душ и всё опять, как в первый раз. Ночи в сентябре довольно продолжительны, но нам их не хватало, они пролетали, как час. Рвались в дверь Мишка с именинницей, приглашали нас на прогулки, мы отсылали их куда подальше. Стучали горничные и своим мягким хохлатским говорком, просили разрешить убрать в номере и всё приговаривали: «А вы не лякайтесь, не лякайтесь»…
В последний день мы всё-таки выбрались в Днепропетровск. Я был поражён его красотой, величиной и основательностью. Про этот город вообще не было слышно, скорее всего, потому что в нём было множество засекреченных производств и институтов. Он оказался фундаментальным, со своеобразной социалистической архитектурой, широко и стильно раскинулся по обе стороны Днепра. Множество мостов пересекало зеленоватую гладь древней реки. Двухзначные номера маршрутов на трамваях, троллейбусах и автобусах развозили трудовое население города. Здания сталинской застройки наводняли центр, колонны, пилястры, орнаменты и памятники, архитектура застывшая в социализме музыка. Университеты, институты и просто учреждения без вывесок, как потом мне разъяснили, почтовые ящики, следовали один за другим. Бродить по Днепропетровску казалось сплошным удовольствием. Воздух был свежим, люди приветливыми, пиво прохладным. Расставаться с ним очень не хотелось, но учёба звала назад. Три дня любви остались в памяти, как прекрасное мгновение, которые редко случаются в жизни. Было такое впечатление, желание выпить, а особенно напиваться покинуло меня навсегда, чувство свободы и радости переполняли всё моё существо.
Время летело со сказочной быстротой, начались студенческие свадьбы. Молодые пары определялись в своих отношениях и начинали строить собственную семейную жизнь. Я стал иногда замечать, что эти радостные события приносят в мою жизнь неприятные осложнения. Особенно мне запомнилась свадьба Алексея Чуркина, который жил в одной комнате со мной. Его чувство к Агрипине расцветало у нас на глазах. Она тоже жила в общежитии, а приехали они из станицы Каневской, но до поступления в институт никогда не виделись, чему сами несказанно удивились. Им казалось, живя в одной станице, невозможно не знать друг друга. Гриппа вела жизнь скромную, по правилам своей патриархальной казаческой семьи, и ни на каких станичных тусовках не засветилась.
В общежитии была объявлена студенческая свадьба, все кто знал эту пару были приглашены. Я с Еленой тоже оказался на этом торжественном мероприятии. Волею судьбы напротив меня оказался преподаватель, очень своеобразного предмета под названием «Научный коммунизм». Науки в котором не было никакой, но гонор преподавателя зашкаливал за все даже не разумные студенческие представления.
Эпштейн Самуил Аронович осчастливил нас чтением пространных лекции на тему, коммунизм это молодость мира и его возводить молодым. А по академическим канонам, это та общественная формация, которая каждый день становится всё более притягательным общественно политическим строем для всего мироздания. Он же вёл семинары, по этому новейшему предмету, который был без содержания, без методологии и без собственной концепции, своеобразный набор лозунгов, которые якобы ежедневно подтверждала сама жизнь. «Наше общество вышло на широкую магистраль общественного развития… и прочее. Мне этот предмет был явно не по душе, но отказаться от его слушания, и тем более от сдачи этого экзамена, было просто невозможно. Так что ничего не оставалось делать, как терпеть и искать способы положительного выхода из ситуации. С преподавателем отношения не заладились с первого дня, потому что он относился к своей науке, как к кормилице с гордостью, придыханием и заискиванием, а мне на всю эту словесную футурологию было глубоко наплевать.
Самуил Аронович на свадьбе оказался приличным выпивохой и компанейским парнем, шумно провозглашал тосты, кричал горько, опрокидывал стакан за стаканом и громко пел, слухом и голосом природа его не обидела. Мне показалось, что за столом я смогу перестроить не сложившиеся отношения между мной и преподавателем. Подсев к нему поближе, я стал под сурдинку подпевать обозначенные темы, старался разговориться с этим человеком. Он спокойно принял мои попытки оказаться в его любимчиках через бутылку, и мы вдруг оказались друзьями. Но отвязаться от него уже не было возможности, просто так бросить и уйти было бы не вежливо, потому что разговор шёл на уровне ты меня уважаешь и я тебя тоже. Танцевать мне уже было невозможно, потому что он потребовал моего постоянного возле себя присутствия. Пошли простые пьяные разговоры, основным содержанием которых были моя похвала и восхищение этим человеком, как преподавателем и личностью, хотя никаких особых восхитительных чувств я к нему не испытывал. Елене эти попытки панибратства явно не понравилось, после неоднократных попыток отвлечь меня от пития и от этого человека, она просто ушла, что я заметил довольно поздно. Вся эта кутерьма, под названием свадьба закончилась далеко за полночь, и только тогда я смог освободиться, доставив моего собутыльника на такси до его дома, естественно за мой же счёт. Это был первый опыт решения деловых проблем через выпивку, но он оказался не удачным.
Эпштейн всем своим поведением после этого случая показывал, он никаких близких и застольных отношений со мной не имел и иметь не собирался. В связи с этим требования по предмету для меня были ужесточены, и мне приходилось готовиться к каждому семинару, потому что спрашивал он меня всегда. Естественно, что к экзамену пришлось готовится основательно, хотя выучить всю эту несусветную чушь можно было только наизусть, что для меня в те времена уже было не по силам. В конце концов, всё закончилось удовлетворительно, чему я оказался рад, как освобождению от опеки пьяного собутыльника. С Леной мы помирились, но на всю жизнь осталась в нашем разговоре реплика: «Опять у Эпштейн льготы себе вымаливал?». Не смотря на отрицательный опыт первого «делового» застолья, меня это ничему не научило. Жизнь показала, деловые пьянки в определённый период стали постоянными и даже служили оправданием моему увлечению спиртосодержащими жидкостями.
Время учёбы подходило к концу, пять лет - не вечность. При поступлении казалось - пять лет почти каменный век, но всё, тем более хорошее, кончается. Первыми среди моих самых близких друзей на оформление семейных отношений решились Аркадий и Клавдия. Их романтические отношения давно уже стали для всей нашей группы не в диковину, хотя всё начиналось непросто. У Клавы был избранник, который имел на неё виды со школьных лет, и всем, особенно её родственникам казалось, это серьёзно. Но в жизни всякого мужчины есть испытание армией, так вот суженому пришлось отправиться на службу, и осталась на время его избранница без присмотра. Студенческая жизнь шла своим чередом: зачёты, курсовые, экзамены. Стали мы примечать, что жизненные тропинки и интересы нашего Аркадия всё чаще пересекаются с Клавой. Во всяком случае, курсовые работы по Теории механизмов и машин, Теории автоматического регулирования, и другим сложным предметам первыми стали появляться у Клавдии, что совершенно не соответствовало действительности. Истинный интерес к точным наукам был только у Арика, и вдруг лидерство в группе захватила женщина. Никто не умалял её достоинств: и весела, и миловидна, и успешна по всем предметам, но быть первой в науках, где много математики, было не в её правилах. Скорее можно было сказать так, она никогда не рвалась вперёд, но и никогда не плелась в хвосте.
После третьей степени устрашения Аркаша сознался: адюльтер имеет место, но в лёгкой студенческой интерпретации. Мы потеряли товарища и собутыльника, но приобрели мыслителя и созидателя. Ничего не стоило в два-три дня по его разработкам слепить собственный курсовой или лабораторную работу, хотя мы тоже были не лыком шиты, но лень-матушка вперёд всех нас родилась лет за сто и эксплуатировала нас почём зря. Но однажды мы забеспокоились. Аркаши не было на занятиях дня два. Клава наоборот приходила расфуфыренная и радостная. Я отправился к конспиратору домой, и что же? Этот ловелас лежал нагло на диване, а от жалостливой меланхолии в комнате повяли цветы.
- По какому случаю сибаритствуем? - начал я бодро. Он глянул на меня затравленно своими большими сероголубыми глазами, что стало ясно, сладкие грёзы любви превратились в горькие слёзы разлуки и страданий, того гляди манишка промокнет от местного дождичка. Его бабушка, сказала:
- Наконец-то, хоть один пришёл, а то от этой вертихвостки у него ум за разум зашёл, не спит, не ест.
– А что, бабуля, не опрокинуть ли нам по стопочке? - я знал её слабость угощать нас всякими наливками и домашними винами.
- Ты прав, Внучик-Вальчик, как это мне старой дуре раньше это в голову не пришло, дать ему глотнуть.
- Он один у нас не пьёт, говорит, это алкоголизм вредит умственной деятельности, ехидно согласился я.
- Так я пошла, сказала она с нетерпением.
- Ходчее бабуся, ходчее, - зашептал я.
- Почему печаль во всех членах? - спросил я у вновь рождённого меланхолика.
- Так Женька на побывку приехал, - пролепетал Арик.
- А ты почему здесь, а не на арене? Где твой меч, лук и стрелы.
- Они выясняют отношения.
- И давно?
- Третий день.
- Как ты это разрешил? - спросил я. Ничего не понимаю, приехал ейный хахаль, "гоу аут", и всё. Горшок об горшок и кто дальше прыгнет. От этих выяснений дети бывают, мальчик.
- И давно ты такой грамотный? - начал он слегка оживляясь. В это время вошла бабуля с подносом, на нём стоял запотевший старомодный графин с розовой жидкостью, и тремя гранёными стаканами, бабуля предпочитала хрусталю эту объёмную тару. Я быстро набулькал полный стакан и протянул его Аркашке. Пока трепетно наливал старушке и себе, не успели мы чокнуться. «За здравие всех влюблённых и охмурённых». Аркаша махнул вино как воду. Я быстро повторил, на этот раз он стакан ополовинил. Понимая, что Аркадию не до церемоний Я поспешил налить себе и бабульке снова, опасаясь, если он продолжит грести таким темпом, то старушка протрёт тапочки, таская нам графины.
- А что ты предлагаешь, на дуэли драться? Молвил Арик. Опытный пожилой человек, быстро оценила изменение Аркашиного настроения и отвалила на кухню, шаркая подошвами и внятно напевая.
– Она его траванула колдовскою травой, я засмеялся.
– А бабка твоя юморная девка, однако, и продолжил, - Дуэль, это средневековье, нам необходима срочная встреча и конкретный ответ на умело заданный вопрос. С кем вы, Клавдия Ивановна? А тебе-то она на самом деле нужна? Или это только соревнование?
- Ты о чём? - простонал влюблённый меланхолик.
- Тебе то она нужна, как женщина и жена, или это только «час быка»?
- Не понял, продолжил спрашивать вялый голос грустного существа.
- Разъясняю паралитикам и втюрившимся охламонам, когда появляется соперник, я готов землю рыть рогами, которые мне вживили, доказывая всему свету и себе – эта корова нужна самому. Он вскочил, и я понял, мне сейчас въедут в глаз, пара кулаков.
- Только давай договоримся, не я у тебя увожу невесту, я просто расставляю точки с запятыми, и пытаюсь привести тебя в сознание. Мы налили ещё по одной, и Аркадий начал ходить по распахнутым комнатам хрущёвки, жестикулируя, и треща о коварстве женщин, периодически вскрикивая.
- Это всё так сложно, так сложно… Я не выдержал и сказал:
- Сидеть сложа руки за 10 километров и думать, как коварный соблазнитель тискает девушку твоей мечты… Что здесь сложного, или добавить пару слов попроще? Поехали! Не доводи меня до сквернословия.
- Куда? - спросил он, как мне показалось, с надеждой.
- Ты что, дороги не знаешь?
- А что она скажет?
- Вот и послушаем, что скажет женщина, которую застали в объятиях другого мужчины, - заржал я.
- Если ты вякнешь что-либо подобное ещё раз… начал он.
- А ты представь, морду ты мне уже начистил, а я умылся и простил тебя, потому что раскаялся!
- Уговорил! Мы допили графин, Аркадий выглядел как тореро, видно было он готов к бою, не хватало только красного плаща.
- Ну! Готов пожать лапу льву?
– Лучше изнасиловать негритянку, прошептал он неожиданно.
– Сейчас натрахаешься! Хихикнул я, но он меня, слава богу, не услышал.
Вышли на улицу, решительные, упрямые, свободные и независимые. Через полчаса мы были у Клавы. Картина Репина «Не ждали» - апофеоз гостеприимства и радушия, по сравнению с тем как встретили нас. Но мы были «в меру» пьяные и напористые, и море нам было по колено даже в Марианской впадине. Я ушёл минут через десять, когда понял, драки не будет. В тот день я основательно добавил ещё, и заснул сном младенца от содеянного счастья. Значимость глупости, которую сотворил, наполняла меня гордостью и унынием одновременно. Грусть наплывала оттого, что верного товарища в наших холостых рядах мы могли потерять в ближайшее время. Не моё это дело - утрясать человеческие судьбы. Но тогда я этого не понимал, да и не хотел понимать.
Свадьба состоялась, месяца через три. Был весенний день, я был шафером, но лучше бы этого не было. Суть в том, свадьба близкого друга была первой в моей жизни, и для настроения мы решили с Сёмкой долбануть для храбрости. Он пришёл в общежитие часа за три до регистрации с бутылкой «Старки». Пока я собирался и прихорашивался, мы её уговорили, и, сдаётся мне, кто-то ещё нарисовался с какой-то добавкой, мы и её кинули на грудь. На торжестве я был, что называется, «хорош». При всех загсовых процедурах я ещё как-то себя контролировал, но после шампанского земля закачалась, она колыхалась при моём движении и без движения. Трагедия произошла возле ресторана, когда водитель заложил крутой вираж перед подъездом, я раньше времени открыл дверь, центробежная сила вышвырнула меня из машины, я чудом ухватился за дверцу, тем самым избежал полёта мордой по асфальту, но дверца машины была поломана. Не скажу, что это сказалось на свадебных торжествах, я забыл об этом происшествии через пятнадцать минут, но потом долгие годы меня бросало в краску, когда вспоминали моё лихачество и безобразную пьянку в такой торжественный день для моего друга.
Начались преддипломные практики. Елена уехала в Саратов реконструировать сто летнюю мельницу союзного масштаба, мне предстояло ехать в Абрау-Дюрсо на завод игристых вин. Посёлок маленький, из достопримечательностей в памяти осталось озеро и сам завод шампанских вин. Это очень искусное сооружение, главная часть которого находилась внутри горы. Тоннели протяженностью 14 километров, наполненные бутылками с игристой жидкостью, извилистыми катакомбами пролегли в мергелевом пространстве подземелья. Мы прибыли туда с нашими дипломными руководителями, которые разрабатывали и внедряли непосредственно в цехах технологию автоматического кондиционирования процесса производства шампанского. Это и был наш дипломный проект. Нам предстояло одновременно с теоретическими выкладками произвести монтаж и наладку контролирующего и исполнительного оборудования непосредственно по месту его установки. Поэтому на заводе нас встретили радушно и провели по всем самым "злачным" местам подземного завода. В процессе ознакомительного путешествия по лабиринтам завода, нам часто предлагали бокал того или иного шампанского или вина, вкус которого зависел от года урожая, сорта винограда, срока выдержки вино материала и многих других факторов, которые, на наш непрофессиональный взгляд, были совершенно незначительны.
Искусство шампанского виноделия состояло и в том, чтобы марка Шампанского Абрау-Дюрсо была высокой маркой независимо от погодных и производственных условий. Можно для примера рассказать, работницы цехов три раза в день прикладывались к шампанскому, а чтобы перебить запах, не понятно только какой, закусывали его селёдкой. Не знаю почему так сложилось, но после перерыва в цехах проявлялся стойкий запах селёдки, главный винодел топал ногами, кричал и умолял не закусывать селёдкой - от этого страдает букет, но его стенания, как об стенку горох. Селёдочные пиршества продолжались. До букета никому дела не было. Экскурсия продолжалась, и вдруг нам предложили попробовать Краснодарское игристое, столовое, ординарное красное вино. Я неловко открыл его, и элитарный свитер Аркадия, который ему Клава привезла из Чехословакии, оказался весь в красных разводах. Арик переменился в лице, да и я признаться тоже струхнул. Одна работница не растерялась.
- Скидывай свою фуфайку, быстро. Ничего не понимая, запуганный Аркадий сбросил свитер, она ловко подхватила его, а другая открыла бутылку марочного призового брюта, тонкой струёй они быстро застирали заграничную шерсть, пятен как не бывало.
– Я человек, застиранный шампанским, - долго ещё любил повторять мой товарищ, хотя на нас эта маленькая стирка произвела неизгладимое впечатление. Относиться к марочному шампанскому продукту, как к моющему средству? Это было потрясением, но оно продолжалось не долго. Сами работники завода шампанское не ценили, во всяком случае, я не заметил в их поведении радости и гордости за то, что они производят прославленный на всю Европу качественный напиток. Да и мы сами через некоторое время стали относится к нему, как к дежурному блюду в столовой. Частенько после «утомительного» рабочего дня еле сохраняли вертикальное положение, чтобы добраться до общежития и проспаться.
Комсомольское руководство частенько навещало нас, по причине дармовой выпивки, однажды прикатил Алик, мой идейный воспитатель по Татьяниному делу. Он к тому времени соединил служебную карьеру с общественной и с полным знанием дела вникал в наши дела, изображая интерес и сочувствие. Активист узнал меня и с некоторой снисходительностью общался со мной. Я избегал близкого контакта по причине подсознательного страха и нежелания ворошить старое. Мне казалось, от него идёт какая-то скрытая угроза. Арик и Симон, были в курсе моих сложных переживаний, были внимательны ко мне и на всякий случай не оставляли меня с этим человеком один на один. Всё в конечном итоге свелось к банкету, если можно так назвать простую выпивку в красном уголке общежития, который нам предоставили. Оказалось, Алик проходил практику здесь же, но только четыре года назад. Он много говорил о том, как они приспособились пить шампанское и даже выносили его с территории завода через камеры для охлаждения воздуха. Показал нам особый тоннель с элитарным, как он говорил, Королевским рислингом, по легенде его поставляли в Англию к столу самой королевы. С этим спорить трудно, да и не зачем, но рислинг оказался действительно прекрасным, кислоты почти не чувствовалось. После глотка вина появлялось ощущение, что пожевал смолы с вишнёвого дерева. Виноделы-дегустаторы нам разъяснили: ты чувствуешь тело вина, а качество как раз и начинается с тела. В этом что-то было.
- Тело женщины тоже кое-что значит в интимных отношениях, - дёрнула меня не лёгкая сказать это. Алик сразу оживился:
- Ну как у тебя с той деревенской дурёхой, всё утряслось? Мне стало не по себе, дикая волна презрения и ненависти вспенилась внутри.
- Во-первых, она не дурнее тебя, а то, что вы меня не выперли из Союза молодёжи, да и из вуза, говорит - всё у меня в порядке, и у неё, я думаю тоже.
- Она же трепалась, что брюхатая, - продолжил он наступление, - Где же теперь байстручёнок, или абортом всё закрыли? Его мерзкая улыбка вывела меня из себя. Серёга, мастер электроцеха, с которым мы всё время работали, здоровенный, под два метра детина ухватил обстановку с пол-оборота. Схватил меня в охапку и буквально вытащил за дверь красного уголка:
- Иди, пробздись по бережку, это помогает в житейских катастрофах. Ему ты ничего не докажешь, а себе напакостишь. Канай отсюдова, подтвердил он веско.
Я вздохнул легко и свободно и отправился на озеро. Вспомнилось, как на третий или четвёртый день после приезда, попали мы к главному инженеру завода на ковёр, за нетрезвое дефиле через проходную предприятия в рабочее время. Тогда я здорово трухнул: перспектива вылететь из института во второй раз – это уже не трагедия, это традиция. Сейчас вылет из альма-матер замаячил в третий раз, если бы я влез в драку, то он - комсомольский вожак и лицо ответственное, придал бы мне ускорение и я, как пить дать, слетел бы с орбиты. Думать об этом просто не хотелось. На заводе начиналась вторая смена, было ещё не поздно, я свободно прошёл на объект. Шампанского было много, во всяком случае, когда я часов в восемь вечера пытался пройти через проходную, то рабочий из цеха подхватил меня и довёл до общежития, где я уже невменяемый упал на собственную кровать и захрапел так, что наутро проснулся один в комнате, потому что все рассосались по соседним.


* * *

продолжение следует


| назад | на главную | скачать повесть | Открыть часть I |