написать мне письмо
от автора
лирика
одуванчика след
весна вечности
красоты наваждение
светлое похмелье
люди всегда найдут сказать
росинки с губ твоих
я - гражданин
любовь живет всегда
лавка старьевщика
лирика
рассказы
опьянение трезвостью - повесть
разводы с бахусом - пьеса
ключи от рая - перевод
жить трезво
материалы аа
управление своими эмоциями
форум аа

форум лирики
дружественные сайты - ссылки

графика Евгении Ильиной www.javax.ru

люди всегда найдут сказать

Дата обновления 17.01.2017


Я написал бы ваш портрет:
желанье есть – таланта нет.
Я написал о вас квартет:
диагноз - с детства слуха нет.
Я станцевал бы менуэт,
но в теле грации уж нет. 
Я написал о вас стихи:
слова сухие, как мелки.
Я написал о вас роман,
развязка в нём сплошной обман.
Всё не сложилось – исписался?!
Фантастика – я надорвался?!
Писал о том, чем и не жил.
Словно «горбатого лепил».
Просто похожим быть хотел
на тех, кто от любви потел.
Кто яростно кричал во тьму,
плевал в людскую кутерьму,
от страсти в трансе выгорал,
ругался, падал и вставал.
Всех ненавидел, клеветал
кидался драться, предавал,
глумился, плакал, унижался,
вином беспутно упивался.
Но проходили времена:
Ты мне казалось уж не та,
блондинка крашеной была,
брюнетка для меня стара.
А рыжая? На что смотреть?
Окислилась с годами медь.
На негритянок падал глаз,
но нет их рядом – вот абзац!

***
Порой кивают на Эйнштейна,
мол, относительность виной.
Туннель, что пробивал маркшейдер
был не продуман головой.
Есть во Вселенной аксиомы,
константы есть и аргумент:
- Мы с вами разве не знакомы?
Забавный право камуфлет.
Закон Ньютона, скорость света…
Я путешествую пешком,
большою кажется планета,
когда промерена вершком.

Мальчику с онкологией, которого показали по ТВ

Ангелов рожают на земле!
Возразить вы можете свободно.
Кто здоров и нежится в тепле
отрицают это безусловно.
На меня бездонные глаза
посмотрели, сердце разорвали.
От печали потекла слеза,
понял я о чём они алкали.
Опухоль дитю вселилась в мозг,
а ему 12 лет от роду.
По спине моей пополз мороз,
смешанный с обидой на природу.
Все мои несчастья за пятак 
можно разрешить не напрягаясь.
Мальчик мой, я истинный дурак,
Твоему страданью поклоняюсь.
Я бессилием своим молюсь,
к Богу обращаюсь ежедневно,
и ничем тебе я не клянусь,
только уповаю милосердно.


Чёрный квадрат

Чёрнотой  зияющие окна,
это квадраты Малевича
с белым крестом.
Крест в каждом окне.
Стоит зажечь лампу 
квадрат исчезает,
крест остаётся.
В доме живут приветливые люди.
Они любят, смеются
надеются, и несут крест,
он в душе каждого из нас.
Крест это трагедия? 
Нет, это жизнь!
Перекрёстки дорог и судеб, 
приносят радость и печаль, 
рождение и смерть,
награду и боль,
любовь и бессмертие…

Красотка

Из синема красотка мне сказала:
«Я не целую в губы мужиков,
я на панели на тебя запала,
за бабки и без всяких дураков».
А Шарль Перо ужасно удивился,
что Золушкой она себя звала,
но тот лохушник дешево купился,
играл ей на рояле тру-ля-ля.
В мире бывают чудные явленья,
и Андерсен такого не писал, 
меняются земные поколенья,
только любовь никто не отменял.

***
Из глубины небесной тверди,
летит известие ко мне,
как музыка Джузеппе Верди,
или орнамент на стене.
За миллионы километров
Робот садится на комету,
а точность доли миллиметров
за сто аршин стрелой в монету
попасть не просто и сейчас
без тренировок и усилий.
Направить в Арктику баркас
без компаса помор бессилен.
Уж десять миновало лет,
как улетела вдаль ракета.
Летит из космоса привет,
подпись: «Вселенская комета».
Иной раз сказка наступает,
когда не думаешь о ней,
а робот тихо замолкает;
нехватка солнечных лучей

***
Челябинск - филиал Тунгуски,
с утра в ТВ переполох.
Перепугались мы по-русски,
подумали, опять подвох!?
Американцы, марсиане?
У нас кругом, одни враги,
мы как шальные могикане,
не в силах выйти из игры.
И начинают устрашенье:
в газетах, ящиках, сети.
Постой товарищ на мгновенье,
пугаться право не спеши.

***
Я сам обманываться рад,
об этом классики писали.
Я забываю райский сад,
который в церкви обещали.
Блина языческий обряд,
мне ликом солнца улыбнулся,
и понял я народный клад,
меня нечаянно коснулся.

***
Я ждал прощенья в воскресенье,
и сам готовился простить.
Вдруг наступило озаренье,
что человек рождён любить.
А если любишь, то прощаешь,
не ожидая, что простят,
себя в обиду не пускаешь,
не кипятишься, когда мстят.
На всё Господне повеленье,
которого достоин я.
Прощенье это не мгновенье,
а ежедневно жизнь моя.

***
Не знаю кто, и как их звать,
придумал грешное проклятье.
В раю разрешено рожать,
в этом божественное счастье.
От фрукта с дерева в раю,
как-то смешно нам размножаться,
не вымыл руки поутру,
знать не умел предохраняться…
Я был в Эдемовом саду,
от Евы ожидая угощенье,
но  на Адамову беду
не мне досталось искушенье. 

***
Всё начинается с меня!
Рождён, себя осознавая,
кричал, обжегшись от огня,
украдкой спички зажигая.
Мы на земле питаемся из мамы!		
Я на руках, ищу сосок,
и голод первой в жизни драмы,
решает молока глоток.
С Адама мир наш начинался?
Меня сомнение берёт,
Бог с Евой долго торговался,
кого создать ему вперёд.
Чтобы Адам не волновался,
он самый сильный на земле,
чтобы неистово влюблялся, 
не сожалея о грехе. 

***
Не говорим мы о любви,
мы мыльных опер насмотрелись,
чувства глубокие приелись.
А были ли у нас они?
Ласкаем комнатных собачек, 
гладим матёрых кобелей,
не видим как ребёнок плачет,
и морщим носик от бомжей. 

***
Синее облако печали
затмило розовость мечты
Картина Репина «Не ждали»
совсем не та, что «Бурлаки»

***
Тот кто ищет, тот и находит,
но согласен ли я на это?
Что-то в сердце моё колотит,
как духовно голодное эхо.
То в Тибет, то на берег Ганга
меня тянет в мятежном порыве.
Снится мне молодая Ванга,
не ослепшая до могилы.
Пикассо, Сутин и Кокошка
навевают греховные мысли.
Не находится в жизни окошка,
чтобы выглядеть ныне и присно.
Рафаэль приземлился на стуле,
рассказал про Святую мадонну,
шестью пальцами сделал мне дулю,
не писал никогда он икону.
Мир небесный с земным побратался,
благодать разлилась по картине.
Я поверил - Христос мне являлся,
и ходил 20 лет в Палестине


***
Люди всегда найдут сказать,
про жизнь  и про отца, и мать.
Про ту что встретил, проводил, 
про ту, которую любил.
С которой дерзко поиграл,
про ту которую алкал,
с которой спал, с которой дрался,
с которой просто развлекался.
Купался в море, говорил, 
про ту, которой нагрубил.
Навета трёп - легка докука,
не велика в быту наука,
когда своя жизнь не весна,
когда слезливая тоска
с утра до вечера нас точит,
а будущее мразь пророчит.
Всё мерзко, скучно, однозначно.
В душе пустыня, дышит мрачно,
вокруг собаки, кошки, мыши, 
Карлсон не возвратился крыши, 
вокруг шакалы, ты волчица,
нет только стаи, а водица
не утоляет жажду духа,
я вновь лакаю, вот проруха…

***
Каждый загребает под себя!
Деньги, бриллианты, золотишко.
Так уж повелось, а вот умишка,
каждому хватает на века.
Каждый отгребает от себя:
мусор, клевету, навет и подлость…
Существует ли такая волость,
где любовью светятся глаза?
И когда я сам плету интригу,
невдомёк, что я уже тону.
После пьянки отправляюсь в ригу,
отравился злостью, вот и рву!



дата обновления: 22.07.11.

***
На этом стоит замолчать,
хотя так хочется кричать,
о том, что париться внутри,
такая хрень. Ну ты пойми,
желанья раздирают тело,
и как душа бы не хотела,
я предаю. И совестливость,
воистину, мне Божья милость.
Боль укоризны и вины,
нельзя сказать, - Мне хоть бы хны!
Но скучно, пресно и досадно,
когда с утра за хлебом надо,
потом на почту, или школу,
следить, чтобы не пили колу…
Я в окруженье суеты,
а где-то там гуляешь ты,
и вся в работе? Это верно?
За всё ответственна безмерно?
Для нас с тобой минуты нет,
по чувствам встретиться в обед?
Взглянуть в глаза, погладить руки,
расслабиться в пику науке.
Верность, основа всех побед!
Как надоело слушать бред.
И Твои всплески удивленья
на непонятные движенья,
субъектов, для которых Ты
объект их общей суеты.
А резюме, как та лошадка,
Тебя грузили, и приятно
Тебе же было, а не нам.
Ты создавала сей вигвам,
так что не надо возмущений…
Вставай к плите, какой Ты гений
Ты просто щепка по волнам,
куда подуют, ты уж там.

***
Хамит ты был, Хамит остался,
обрезали, велит Коран,
на важно, что сейчас ты пьян,
или по жизни обрыгался.
Аким ты был, Аким остался.
Мир думал, под крестом крича,
станет упрёком, - Ты нажрался?
Опять с друзьями, и моча
нашла канал освобожденья,
паркетом тисовым журча,
пропахло всё! Но отрезвленье,
мне в одночасье не пришло,
это процесс, а не мгновенье,
бессильно “щучье повеленье”,
не донесёт оно ведро…
Абрам ты был, Абрам остался,
и нечего меня грузить,
кошерным самогон казался,
запой нельзя остановить.
Его законы мне известны,
национальность не причём.
Неинтересны ваши тесты,
вино с кислинкой, мы не пьём!
Катитесь все по бездорожью!
Аристократ на пол яйца,
на третий день очнёшься с дрожью,
в зерцале нет уже лица.
И перегар, вянет мимоза,
кривится милая опять,
- Мой дорогой, ну сколько можно,
одно и то же повторять?
Просить и даже умолять?
Мне бить тебя по пьяной роже,
уж надоело. Расстрелять!..
Меня, конечно, ты не сможешь,
я пью. А как мне не лакать?

***
Ставлю на шар, очередную маму,
которой далеко за 40 лет,
цитирую при этом эпиграмму,
порой она похожа на памфлет,
как клевета, что не пристала.
И тяжело ступает Пикассо,
а женщина уже давно устала
и ей по жизни явно всё равно,
куда идти с закрытыми глазами,
которые открыты для других,
душа её уж за семью замками,
она сокрыта даже для блатных,
и толстосумов, что привыкли править,
приказывать, и в этом их беда.
И мир для них не устаёт лукавить,
и мухлевать под истину. Хвала
их развратила, и при страсти,
не разобрать любовного огня,
любовь у них подобие напасти,
им холодно на свете, не виня.
***

дата обновления: 15.09.10.

***
Если на прошлое смотреть
с иронией пренебреженья,
мы не получим заверенья,
с тем чтобы точно протрезветь.
Если от ужаса страдать,
и задыхаться в сожаленьях,
не станет легче от стремленья
вину свою на суд отдать,
тому, кто создал мирозданье,
кто искру мне, как светлячок
несет, всыпая в кулачёк,
надеясь всё же на признанье,
что я не пошлый трепачёк,
а человек! И образ мой
прописан Богом первозданно,
Он нас возвысил, и гуманно
ведёт по жизни, дав уму
раскрыться, если непрестанно
не заливать в себе вину
грехов, которых нет в природе.
Идёт ли снег, дождь моросит,
мой ум слегка на злость косит,
он в недовольстве, в непогоде…
Есть не убий, не укради,
не бейся с тем, кто впереди,
на жён чужих ты не смотри,
не пей, родными не верти…
Всё это заповедь, не больше.
Я страсть имею выбирать,
когда страдать, когда алкать,
тянуть к себе намного толще,
чем сам могу пережевать.
А в опьянении наркоза,
на всё смогу ответить я,
Закон суров, моя стезя
доиться, если я коза,
трезвиться, если алкоголик,
быть чистым, если наркоман,
скрываться если ураган,
если колоться, то от колик…
Жизнь дал мне Бог, отец и мать
не оценил, можно сказать,
по пьянке нам на всех  плевать…
От этого не полегчало?
Уж никому начать сначала
не довелось, всё продолженье…
Только достойное движенье 
поможет человеком стать.
О Боже! Помоги понять
моё сейчас предназначенье,
когда мне нынче шестьдесят,
только семнадцать лет бузят,
напоминая мне из мрака,
что называл в сердцах клоака.
А отказаться нету сил,
молил я, каялся, просил…
И было послано спасенье,
явил мне Боже отрезвленье,
всего с условием одним,
пред рюмкой чтоб в бессилье жил.
Не думал что за всё в ответе,
могу ломать рога, йети
не великан, а для меня
сто грамм - солярка для огня,
потом ведра мне станет мало…
Нас расстоянье не спасало,
готов ползти, бежать, лететь,
только бы снова охмелеть… 

***
И представляется порой,
что искушал не змей, а Ева…
А модный Стейнбек, - «Гроздья гнева»
вечерний, призрачный покой.
Сия догадка неприлична?
Чем больше познаю я мир,
всё так забавно, эклектично,
особенно когда “кумир”
нас зазывает в мир иллюзий.
Я сам обманываться рад,
и разделяю взгляд диффузий…
- Проникновения в обряд!
Порой стихи из «Бытия»
во мне иронию взрывают,
своей наивностью сражают,
Адама пряча от греха.
Но если грех и существует,
то стоит ли копаться, - Кто,
нас соблазняет и блефует
в счастливый мир любви? Никто,
от этого не отречётся,
когда на камень серп наткнётся,
и искры злости полетят,
из ножен шпаги, а кутят
от сиськи сучка отрывает,
ну, предварительно рожает,
кормит, заботой окружает
и возвращает нас к себе,
на мать, стараясь быть похожей,
естественно, с нахальной рожей,
но манит smell, нас между ног,
ну тот, которым Змей помог
Адама соблазнить…О Боже!
Зачем сказал Ты? Что негоже,
Твои заветы нарушать…
Эдемов сад и благодать
Еве наскучили, видать,
а далее всё развалилось,
им вдохновилось, и влюбилось.
Одна в другого, и обратно
Адаму с Евой так приятно,
и уж рожать она должна,
крича от боли и Рожна,
которого она добилась.
Это свобода и немилость
того кто не осознаёт,
что человека создаёт… 

***
Я недостоин, может быть,
Твоей любви, не мне судить…
Не мне же в этом разбираться.
Не мил? Не лучше ли расстаться?
Но трудно, если не дебил…
Ну тот, который не любил,
ему бы только рисоваться,
порассказать, не полагаться
на добродетельность Твою,
которая, как может статься, 
совсем не в тему? И пою
не то, и говорю не это…
Просто, поверил я поэту!
Потом вином всё замутил,
само собой себя растлил.
Сейчас опять, как на рассвете,
глаза зелёные как эти
и те, которые когда-то
пленяли радугой. Крылатым
я становился в тот же час,
когда Ваш профиль и анфас
вконец меня  заворожили,
в нежную радость завьюжили,
пообещали наслажденье…
Понятным стало восхищенье,
что-то затеплилось внутри,
там где сходились две ноги,
либидо, или гундалини, 
на них, по-моему, валили.
Не важно, как всё называлось,
но привлекательным казалось…
И ваша грудь, и ваша попка,
по Пушкину - летела пробка,
ножка случайно оголилась…
О Господи! Какая милость:
за ручку на прогулке взять,
подать упавшую тетрадь,
помочь решить задачу бойко,
или краснеть, когда мне двойка,
в журнале уточкой стоит.
Короче, Юрьевич – пиит!?
Ты разбудил во мне влеченье,
любви неясное томленье,
сейчас опять, слегка в насмешке,
герой во мне подобен пешке,
хочу отправиться в ферзи.
Но Ты  сказал мне, - Не дерзи!
Пора бы в паспорт посмотреть,
слегка подумать и прозреть.
Меж нами пропасть из времён…
Я же отцепленный вагон,
Мартынов только лишь предлог,
я просто жить тогда не мог,
мне скучно, гадко и противно,
хотя кричали, - Перспективно,
карьеру делать на Кавказе,
потом купаться в куртуазе.
Но честь, отчизну и любовь
не поменял я на петлицы,
на поклонение в столице,
на дремоту возле знамён,
видать, за это и казнён…
Убит послушными руками,
но возрождён большевиками,
хотя не этого я ждал, 
когда к свободе призывал.
Чтил честь и гордость я в поэте
те лишь травили, убьют эти…
 
***
Деревья гнутся и трещат.
Свистит по голым веткам ветер.
Опять со мной полнейший швах,
так алкоголь меня пометил.
Когда с работою «на ты»,
когда заботы конструктивны,
сейчас в химере суеты,
советы ближних мне противны.
О возрасте и о судьбе,
что мне пора угомониться…
Не надо больше суетиться…
Мне не желают оступиться…
Пора шагать уж самому,
а не кивать на зовы пьянства… 
Себя никак я не пойму,
с желаниями хулиганства.
От детства это, иль гином,
такой случайно приключился?
Упрямо шепчет старый гном, 
о том, как долго я телился,
искал чего-то и блудил,
вокруг все были виноваты,
- ‘Вон тот, тогда мне не налил…’
- “А та ввела меня в растраты…”

***
Я не кричу. – “Пока горит свеча!”
Она горит во мне «за упокой»,
не стоит восхищаться сгоряча,
если горит, то значит я живой.
Не знаю, кто гоняет  образ сей…
Но для меня церквушка и погост,
вот место для оплавленных свечей,
ну, на худой конец, пред Пасхой пост.
Мне приходилось в сумрак пития
вносить лампаду жертвы на спирту.
Но пил тогда совсем уже не я,
тот, кто шептал в Эдемовом саду.
Зачем кричать, - “Пока горит свеча!”
А покаянье? Только в тишине!
Сарказмы выдавал, под коксом заторча,
на всех плевал, балдея в вышине,
но мордой падал в кал,
мочу, мокроту, тлен…
Не понимал, в чём плен…
Свободы не алкал,
не знал её на вкус…
Жизнь без вина? Без Бахуса, без трёпа?
Проснулся голова, как жопа,
а на столе очередной искус,
хотя брешу, желание добавить
всегда живёт и нечего лукавить,
что я свободен от похмелья…
Стакан вовнутрь, переворот в мгновенье… 

***
Люди послушайте,
- Я не хочу родиться, плодиться,
кушать, пить, материться,
ходить на работу,
в институт и школу,
любить одну женщину,
детей и внуков…
Я в беспокойстве,
в алкогольном стаде,
иль на покосе 
собственной души,
в неволе, как в поносе
и в кукольной тиши.
Не знаю что мне надо,
но хочется праздника,
тешить в себе проказника,
вампира, гея, навозника,
который был Богом Хеопса,
с Эхнатоном встретился,
в Хероне отметился,
и по краю тонкого льда
на коньке бес вертится,
обламывая колени,
захлёбываясь фристайлом
внутри Титаника…
На волне океана дудочка,
которая манит крыс моих,
спускаюсь в бездну,
надеясь оттолкнуться
и вновь взлететь…
Но белая пасть 
прихлопывает мой хвост,
я дышу, значит живу?
Поднимаюсь,
руками в дно упираюсь,
и на ходулях разума
к Богу обращаюсь…
Лопаются фужеры 
от пробок шампанского…
Я в пене мерзостей,
и хватке дьявольской…
Зачем мне всё это
в короткий миг жизни?
А как без этого в эгоизме?
А Он улыбается 
с облака Белого,
во мне проясняется 
«Исхода» истина…
Нет смерти в синьке, 
кокаине и героине…
Есть смерть без Бога!!!
Как ты его принимаешь,
любишь, лелеешь, знаешь,
как икону не прибиваешь,
всей душой призываешь,
верой увещеваешь,
чая Ему наливаешь,
с нежностью и любовью
варенья Ему предлагаешь,
в надежде на ответ,
но Бог абсолютен “Он есть! - Его нет?”,
без ненависти и резона,
изворотливости Кобзона,
пакта Керзона, 
Сталина, Рузвельта, фараона…
Ну что помогли пирамиды?
Андрею ляхи? Только Тарас 
горел за свободу, и не угас… 
На небе услышал - Мы квиты?
Кровью своей отмыты!
Бульба, с Эзопом курили люльку,
словно расписывали пульку,
для них престижно упасть
в настоящую страсть,
в пропасть свободного человека…
- Непонятно для 21го века?

***
Радуйся жизни, если нет солнца.
Молись отважно, чтобы шёл дождь,
умоляй до последнего донца
всё равно расстреляют тебя - Гаврош!
Из бутылок шампанского,
лёгкими пробками…
Покрестят патронташем из них,
и дрожать на нарах придётся.
Будущее – бал губернаторский,
тем, кто освободился досрочно
из кокаина и коньяка…
Я буду кричать. – Сатрапы… не точно
вы накрутили мои срока!
Посидеть на игле, или синьке,
покурить анашу, иль газетный бычёк.
Никогда не справлять по свободе поминки,
в этом главный почёт!
А когда на поляне сверкают бутылки,
и шприцы героином на солнце горят,
не спляшу я для вас в этот раз лезгинки,
потому что во мне кумары не шумят…
Не хочу я вдыхать от вина ароматы,
и от водки кривиться под борщ не хочу.
Не хочу допускать, чтобы душу ухваты,
попирали, да так, я от боли кричу.
Меня окунали в горн и болото,
шипел я, захлебываясь блевотой,
казалось чужой моя жизнь для меня,
я алкал, - Отрезветь, отрезветь от вина…
Бог кивнул головой, сказал, - Да! С неохотой,
и открылась та бездна из звёзд для меня.
Одарил меня трезвостью Он первородной,
где не мог оказаться я сам – никогда!

***
Мне хочется сказать спасибо 
Маяковскому за модернизм стихов,
которые он лил ступенькой,
посылая в государство,
за гонорары и убранство,
за славословия трибун.
за окна РОСТа и за бунт,
трансформера изопространства.
В юбилеи революции,
из ВВ изрыгались поллюции,
никого не оплодотворяли,
не зажигали, а Ему хотелось,
чтобы это въелось, 
в плоть мою, безвольного робота…
Чтоб пролетарская опрелость
распространялась и не приелась.
Вам всё хотелось объяснить 
по новому кодексу,
который не был написан,
а только рождался в хамском
горле нищеты, желающей 
отнять и поделить, 
разрушить и сжечь.
Не собрать и испечь, 
построить, налечь 
на вёсла, чтобы трещали кости 
в висках, замороченных Лениным.
- “Вы поняли ВВ, что сделали?”
Шаровую молнию кинули,
в ней отражение вымени,
райские кущи накинули
на наши уши – “Жить хорошо!”
Стала оперяться кооперация вновь,
но пролилась кровь…
Нет свободы от оков,
кандалы связали душу и тело
и нет свободы, это задело?
Фантасмагорией стихов,
которые Вы себе заказали,
а муза говорила – нет.
Как миновать пистолет?
Когда спирт не лезет в горло…
Вы исходили криком лжи…
Понимали тлетворно – притворно…
Но жить хорошо и того лучше,
вьётся улица змея, как дым выстрела,
от которого не увернуться,
раз изволил прогнуться…

***
Марина Влади и Владимир!
Не нами прерванный полёт!
Ну как не обратить вниманье,
на непростое попаданье,
всё улетает и преданье
слагается из уст в уста,
- Случилось это неспроста!?
В миру, где истина пуста,
и справедливость под запретом,
где затыкали рот поэтам,
- Случится левый поворот?
Всем станет лучше и пилот,
поднимет этот дурнолёт,
ну, до невиданных высот…?
Понятно стало, люди эти,
Те. Мы искали их, как йети,
вдруг оказались среди нас.
Всё так же: профиль и анфас.
Они фотографами были,
им предлагали - они били,
учились кляузы писать,
“Вождю” не просто отказать,
тем более что за старанье
обречены вы на признанье,
и на могильный постамент,
ему в Сибири важный мент 
снимает шапку на морозе,
и отдаёт Лаврушке честь, 
иль что осталось. А иметь
хотелось все медали эти,
они от крови не звенят,
стреляли тройки на рассвете,
крича про Бога и про Мать.
- Да здравствует товарищ Сталин!
Вы из дерма, или из стали?
Но я вам честно послужил,
видать, сим списком послужным,
быть доверительным не сдюжил…
Сейчас всё тоже, и мы тужим
на плахе древнего кремля,
порою недопонимая…
- Всё та же “Красная” страна
не перестроилась. Иная 
“Верхушка” быть - ну не могла,
себя виновной не признала,
не исповедалась, хватала,
что всем принадлежит по праву…
Ну вот, в брюзжанье понесло
меня в политику опять,
хотелось мне поднять весло,
про Вову, Женю и Марину.
Шутить!? Но, не стреляя в спину,
память Высотскому воздать
за то, что он сумел сказать,
о чем на кухнях мы шептали,
о чем осознанно мечтали,
на деле же, ну как всегда,
то автомат, то кочерга…


дата обновления: 15.09.08.

***
Говорят у Рафаэля
муза лёгкого поведения,
но его мадонна
не соблазняет, а восхищает…
Ходят слухи Микеланджело 
увлекался мальчиками,
но Давид не флиртует со мной…
Мона Лиза загадочная женщина,
Леонардо с ней не расставался.
В раскалённом пленере
Любимая отдавалась Ван Гогу,
но он не писал её,
а подарил своё ухо
в платке окровавленном…
Сумасшедший?
Гоген пьянел от таитянок,
и с «Ваней» абсентом 
радость замешивал
Моя женщина в сердце…
Нет у меня фотографии,
не могу написать Тебя Махой,
но чувствую - Ты самая прекрасная.
Слова это краски и ноты,
но их не хватает,
оценить всю глубину
Твоей красоты и грации.
Твои глаза магнитят,
Твоё дыхание дурманит,
Твои руки лепят меня,
Твоя плоть пьянит и затягивает.
Аромат Твой вкусен и ненасытен,
как флер васильков в поле.
Ты неповторима, 
как шелест мотылька
на вишне Твоей груди,
на цветке Твоей плоти.
Походка Твоя легка и грациозна,
Ты моя зависимость,
опьянение и похмелье,
Ты эйфория и отрезвление,
мечта и очарование…

***
Иней пенных твоих волос
утром ранним упал на постель.
За окном пробуждался привоз,
лет прошедших седая метель,
архаичный немой паровоз
наполненьем моим истлел.
Но всё тянет меня к тебе,
по железке на полных парах,
в сине-розовых фонарях,
вспомни будущее – вертопрах.
Я родился, тире, я жил
дней, недель и годов транжир.
А теперь каждый день глоток,
с детства грешен, увяз коготок.
И смеркается свет надо мной,
Богоматерью образ твой
искупленьем является мне
в непонятной извечной вине.
Первородный библейский грех,
ироничный дьявольский смех.
Искусился, не уберёг.
Спаси Господи! Твой чертог,
мне награда не по плечу,
я покаялся, я молчу.
Но опять про тебя кино,
вожделенье, желанье, вино,
круговерть из приятных мгновений.
Грех прощён, на минуту я - Гений.
Но опять обладанье тобой,
и идёт благодати отбой.
Круговерть мне из жизни и рая
в адской тяге, над бездной у края.
Не боюсь преисподни, огня,
всё отдам, лишь с тобой на три дня.

***
Я тебя забываю в течение дней.
Что мне делать? Не думать о страсти моей?
Это всё неживой, музыкальный аккорд,
а навеял мне это поэзии ЛОРД.
Мы же сами его на Олимп вознесли,
два века тому, как его принесли,
и скоро убрали на радость врагам.
Наталье осталось платить по долгам.
Потомки косыми словами молвы,
промолвили: «Нет, не алкали волхвы.
Такая жена для него не годна».
О Господи! Смех, Натали не верна!
Как можно поверить, что этот урод
по жизни спокойно корабль поведёт,
оплатит, устроит, обиду простит.
Он центр, он вселенная. Нервный отит,
и прочие колики, всё от него.
Как можно? Возвысили только его.
А он лишь плодился и делал долги,
а в жизни мирской. Ей не видно ни зги.
А общество губит, твердит: нет, нельзя.
Балы, песнопенья, балеты,  князья,
советники, дамы и царский приём,
а этот носатый, рогатый притом,
мне мужем приходится, чистый облом.
Претензии вечно – танцуй, не смотри,
ему улыбнись, от того отойди.
О, если б умела я лихо стрелять,
сумела б сама за себя постоять.
В мякинную голову всех мужиков,
я б пулю за пулей – по воле волхвов.
А этот Дантесик себя бы забыл,
от взгляда бы просто летел до Курил.
О Господи! Что это сделалось вдруг?
А это мой Шурик, пред Богом супруг.

***
Адажио чувств,
адажио снов,
ноты из слов,
под гаммы буйств,
эта словесная музыка,
о тебе, как симфония.
Радости какофония,
изводит меня история
любви к тебе. Эпидемия.
И сводит с ума элегия,
Шаляпинская трагедия
взрывает сердце.
Болезнью я объят.
Приятно, как в детстве,
когда от горячки простудной
отец приносил таблетки,
от одури процедурной
влажнели слезой салфетки,
снились одни нимфетки,
с фонариками, все в зелёном,
и с красными листьями.

***
Разбито любимое зеркало,
осколки по сердцу. В твоих глазах
страх.
У предчувствия в зубах,
твой розовый сарафан,
мелькнул и растаял в лучах,
что полоской рассветной,
сквозь сосновый лес,
мир стал предметным.
Любовный туман исчез
чудовищем Лох Несс,
но тайна осталась,
химерой казалась,
стихом изливалась,
страсть извивалась,
по жилам резвясь,
и я не таясь
устал в неответности ждать.
Осколки ёжиком
остановились.
Вы не влюбились?

***
Вы влюблены? Храни вам Бог
такое в жизни состоянье.
И неожиданным признанье
не станет. Только лишь намёк
на все земные совершенства,
что вам нежданно удались,
вы ненавязчиво влились
в мечты для каждого мгновенья,
в стихи немого поклоненья,
в жажду минутного влеченья,
негаданно… ты объявись.
И все фантазии померкнут
от ирреальности такой.
Ты помнишь Чарли – он немой,
А, получив любовь ответно,
заговорил перед толпой.
И слов для этого не надо,
всё очень просто, как закат,
восход, или волны откат,
и руки, что тебя хотят,
невольной слабостью дрожат.
А по губам волос туман,
несмелым бризом одурманит,
а взгляд твой сердца не изранит,
я жду, и аромат ланит
меня волненьем бередит,
своей фантазией киношной,
бессонницей заполуношной.
Так пусть Господь тебя хранит.

***
По мне, я редко вижу вас,
эти страдания не новы.
Работа, дом, всё без прикрас,
толчок, базар, горшки, обновы.
Всё ко двору, лишь вас увидеть
мне недосуг.
И вдруг порою время таинственно течёт,
всё успокоится и к вам,
меня таинственная сила,
водоворотом завлечёт.
Не воспротивлюсь – ты красива,
стихи, бухгалтерский отчёт,
слова - весенняя крапива,
что обжигает и печёт,
надеюсь, будешь ты игрива?
Иль встреча наша, как зачёт,
пуста, строга и молчалива,
известно всё наперечёт.
О, Господи! Как скучно это,
я вашей красотой пленён,
мне неуместно стать поэтом,
мол, слухи, сплетни и закон,
не раскрываться и стесняться
и снов своих и дум своих,
не надоело ль покоряться,
молчать и думать о других.
Что скажут? Всё перевернут.
Люди всегда найдут сказать
о чувствах, что рекой бегут,
о чувствах, по которым бьют,
о них читают и мечтают,
но как их в жизни разобрать,
когда в тебе такая стать,
и тайна, и зовущий голос,
волной ложиться тёмный волос,
и по губам стекает вниз,
простите мне такой каприз,
не обижайтесь вы напрасно,
пусть будет всё у вас прекрасно,
пускай вас ангелы хранят,
и пушки с пристани палят.

***
Пришло мне в голову сказать,
Вам «Добрый вечер»,
но чем себя мне оправдать,
когда далече
вы от меня, и только сны
меня смущают.
От откровенностей луны
все чувства тают.
Вас нет – холодная рука
в ответ не гнётся,
и связь, что призрачно тонка,
беззвучно рвётся.
Остались взгляды и кивки,
как недомолвки.
Всё это блеф, одни плевки,
кругом мотовки,
и гонят волки,
меня, тебя, любовь, закат,
рассвет и тени,
как хочется порою стать 
мне на колени,
и обратиться к вам с мольбой,
на всякий случай,
на берегу морской прибой 
к тебе приручит,
от вас улыбка снизойдёт,
вы Мона Лиза,
и хочется сказать во сне:
«Жармон Луиза».
Я сплю нахально - наяву,
и явно брежу,
эту словесную молву
пойду зарежу.

графика Евгении Ильиной www.javax.ru

*** Вы не найдёте у Ван Гога, картин признания в любви, как знать, какая недотрога хранила верность на крови. Когда неистовостью страсти, и равнодушия ненастье, пришли, сродни параличу, тут даже яблоки Сезанна, сильны эротикой полей, ты из полотен Ренуара, духотворённей и милей. Порой фантазии поэта непостижимей бытия. Бессмертность писем Лафаэта, и вся трагичность пития не постигаются при жизни, а только там, издалека, нам машет призрачно рука, мы пребываем в укоризне, что не одумались пока. Не довелось на этой тризне, расстаться с вами на века. *** Мне амнезия не поможет, от вас забыться мне нельзя, ну как допустим, вдруг друзья, меня предали, не дай Боже, мне раствориться в бытие, на кухне, в деле, на войне. Не оглянуться и не всплыть, не дай Господь, забытым быть. Ваши зелёные глаза меня манят из бития, в благую розовость страны, где благородством все равны. Все образующую стать без слов, регалий – так видать. Цветы к ногам твоим легли, и нет боязни злой молвы, и нет желаний утаить любви связующую нить. А молодая ваша прыть, не основанье, чтобы ныть. *** Я много думал о врагах, вдруг понял, что в моих руках, их в жизни больше не иметь. Пустое местью мне говеть, во сне отвагою гореть и думать: бить или не бить, гасить желание убить, не надо только говорить, что это просто. Посмею я банальным быть, любить прохвоста, я не смогу, я часто лгу себе. И этот горизонт, мне был приятен. Я бомонд, слегка надушен, чисто брит, а слово - остренький колит, всегда со мною, и враги порой, казалось, ратью шли. Химеры, вии, алкаши, и поцелуй в лесной тиши, глядишь, и недруги ушли. Любовь сокрыта от меня, жаром отмщённого огня. Она стояла, и перрон всё уносил её в полон забвенья, и слова мои, чтоб стало легче, душу жгли. Я превращался в подлеца, со сладкой миною лица, и мне по молодости лет на всё плевать. Но белый свет имел ко мне особый счёт, грехи он знал наперечёт, и дама пик легла судьбой, как фильм великий, но немой, пронзил моё он бытие. И неприятие к тебе, к нему и к ней, и мир в укор а Эго всём наперекор, под линию небесных гор меня внезапно вознесло. Взошло святое ремесло, что-то невнятное во мне вдруг застонало, заскреблось, в душе строкой отозвалось и на бумаге засветилось. Спасибо Бог, за эту милость. *** Мне интересно только то, что я другому интересен, не существует мир без песен, хоть их не слушает никто. Иной раз скажут: «Мир наш тесен», но это только в тот момент, когда случайно интересен, ба, это мой ангажемент. И вдруг погаснет свет от рампы, и вновь наступит тишина, в Европе существуют Альпы, а где сейчас моя судьба? Кому я стану интересен? Кому я оды буду петь? Мир он, конечно, очень тесен, но как бы мне не надоесть. *** Мой день пришёл. Подарок от лукавого, мне неожиданно упал с небес. И вывеска кричала цвета алого. Ребро моё сломал любовный бес. И начались сомнения от зрелости, о всём написанном не впопыхах, о той девчонке персиковой свежести, что рисовалась в розовых мечтах, своею восковою мимолётностью, как лепестковость снежная в саду, с наивной, юной беззаботностью, я оказался в девичьем плену. *** Не образумлюсь, виноват, на всяком праздничном престоле, я помню вас. Мой Бог, доколе? Я вами просто буду рад. Вы мне прекрасностью милы, неуловимым ароматом, без вас не чувствую богатым себя я в жизни. Не даны нам наслаждения развратом. Ты только правильно пойми: все эти праздничные строки, наполовину дань мороке, но и признания в любви. Красивых вам сердечных дней. От солнца, жмурясь, просыпаться, и от земного задыхаться, салютом праздничных огней. *** Как хочется в случайном слове всё сокровенное донесть. Любовь и дружбу, жажду, месть, всего за жизнь не перечесть. Пожалуй, жажду поцелуя, прикрыть от взоров повод есть, себя от зависти страхуя, Восьмого Марта атакуя, не беспокоясь умереть у ваших ног. На всю молву я, пытаюсь наложить печать, а вас пространно поздравлять, заветным словом «аллилуйя». Желаний ясных в жизни вам и радостей, в миру нетленных, порою необыкновенных, что не подвластны и словам. *** Мне твой запах костра и мороза ненавязчиво мниться во сне, и стучащая в окна мимоза оставляет следы на стекле. От дыханья глаза запотели, их зелёный со сталью отлив, шёпот в уши: «Грачи прилетели», как приелся мне этот мотив. И по-прежнему в каждой идущей, замерев, я предвижу тебя, стала ты для меня вопиющей, неожиданной, словно гроза. *** Моя задумчивость проснулась, ты из трамвая улыбнулась, земля, как будто встрепенулась, не волен миг остановить, я заметался у обочин, весь внутренне тобой всклокочен. Бежать? Ан нет! Стоять не в силах, и в проявившихся картинах, твои ужимки и кивки, и равнодушные признанья, о том, что как бы нет желанья, вам разговаривать со мной, с тем, с кем не связаны судьбой. Надежда, как бы пробежала, по нервам в поисках любви, как быстро стали вы милы. Ох, этой свежей плоти жало. *** Я встретиться с вами боюсь, я встретиться с вами желаю, я вас, навсегда обожаю, но всходит сомнения грусть. Быть может, тогда было лето? Быть может, тогда была осень? И тенью заснеженных сосен моё вожделенье задето? Сейчас от жары и от скуки, от этой торговой науки, вдруг мне удалось протрезвиться, негоже в пол века резвиться. Так что, в инвалиды стремиться? А вам в этот год четверть века? Поймите во мне человека, что любит в сомнении тихом, боюсь помянутым быть лихом.
Авторский сайт  ©  Все права защищены