| назад | главная |

перевод: Миронов Валерий Михайлович


Ключи от Рая

Кронин Арчибалд Джозеф (1896 – 1981)



Глава 6. Окончание начала

1

Из окна своей комнаты монсеньор Слиз бросил взгляд вниз прямо в сад, где мисс Моффат с корзиной в руках стояла с Андреем и отцом Чишольмом, наблюдая, как садовник Доугал рыхлит граблями овощные грядки. Спокойная атмосфера дружелюбия, царившая в этой маленькой группе, поднимала чувство раздражения от его необыкновенно трудного решения. На столе, позади него лежал его заключительный отчёт, отпечатанный на портативной машинке – краткий и ясный документ, полный основательными доказательствами. Он должен был покинуть Тинекастл в течение часа. Отчёт должен быть в руках Бишопа сегодня вечером.
Несмотря на острое чувство удовлетворения содеянным, было явно видно, что за последнюю неделю пребывания в Святом Колумбе, он устал. Он чувствовал в себе раздражение, и даже угрызения совести. Исключая группу окружающую набожную и ожиревшую миссис Глинденнинг, другие прихожане имели уважение, он мог бы даже сказать привязанность к эксцентричному священнику. Вчера он был вынужден жёстко беседовать с делегацией, которая ожидала его выразить яростно их расположение к приходскому священнику. Так словно он не знал, что каждый сын природы должен иметь своих сторонников! Высшее неудовольствие пришлось пережить в этот же вечер, когда местный пресвитерианский священник ворвался к нему, и после невнятных криков и угроз, выразил надежду, что отец Чишольм не «покинет их» - эти «чувства в городе позднее перешли в восхищение…именно в восхищение священником!
Пока он размышлял, группа снизу обратила внимание на него, и Андрей побежал в летний домик за воздушным змеем. Этот старый человек имел увлечение, делать воздушных змеев, большие бумажные творенья с развевающимися хвостами, которые летали – Слиз пришёл к мысли – как дьявольские птицы. В четверг, наблюдая за двумя летающими объектами под облаками, прикреплёнными к гудящей бечёвке, он пытался урезонить.
«Действительно святой отец. Вы считаете, такое провождение времени достойным».
Этот старый человек заулыбался – управляя ими, он никогда не возмущался; всегда на лице эта спокойная, слегка глуповатая, интеллигентная улыбка.
«Китайцы это делают. А они весьма достойные люди».
«Это одна из их языческих традиций, я полагаю».
«Ах да! Несомненно, одна и очень невинная!»
Он занялся привычным делом, его нос становился синим от острого ветра, по его наблюдению. Было очевидно, что старый священник совмещал удовольствие с обучением. Время от времени, пока он держал бечёвку, мальчик, сидя в летнем домике, делал записки под диктовку на полосках бумаги. Подготовленные, трудные каракули, нанизывались на бечёвку, и посылались в бездонное небо, ребёнок испытывал при этом радостное ликование.
Импульс странного интереса захватил его. Он взял самое последнее письмо из открытых мальчишеских рук. Это была чистая запись, как заклинание против болезни. Он прочитал: «Я честно и бесстрашно прошу противостоять всему глупому, фанатичному и жестокому. Подписано, Андрей. P. S. Терпимость, есть величайшая добродетель. Человечность следует за ней».
Он смотрел на это продолжительное время, хладнокровно размышляя, перед тем как отреагировать на это. Он даже подождал с детским лицом, пока следующее письмо будет подготовлено. «Наше тело может быть убито, и стать землёй на полях, но дух исходит выше и живёт на небесах в условиях благоухающих цветов. Господь есть всеобщий отец и творец всего».
Умиротворённый Слиз посмотрел на отца Чишольма. «Ваша честь. Разве святой Павел говорил это?»
«Нет». Старый человек тряхнул своей головой примирительно. «Это был Конфуций».
Слиз был потрясён. Он отошёл прочь, не говоря ни слова. Этой ночью он ошибочно начал доказательство, которое старый человек отмёл с нескрываемой лёгкостью. В конце он вспыхнул, пробуждаясь:
«Ваша представление о Боге, по меньшей мере, странное».
«Кто из нас имеет малейшее представление о Боге?» Отец Чишольм улыбнулся. «Наше слово «Бог» человеческое слово…наполненное благодарностью нашему создателю. Если мы имеем эту благодарность, мы увидим господа…без сомнения».
После этого утверждения, Слиз почувствовал что потеет.
«Вы позволяете иметь неуважительное отношение к Небесной Церкви».
«Совсем наоборот…всю свою жизнь я имел удовольствие чувствовать её тёплую заботу обо мне. Эта Церковь наша великая матерь, ведущая нас вперёд…сообщество странников, бредущих в ночи. Но возможно имеются и другие матери. А возможно даже несколько бедных одиноких странников, которые задержались дома одни».
Эта сцена, из которой был этот эпизод, серьёзно обеспокоил Слиза, и аукнулся ему, когда он вернулся той ночью домой, настоящим шоковым кошмаром. Он спал, как спал и весь дом, его ангел хранитель, и ангел отца Чишольма, через час заставили его спуститься вниз в гостиную для пития. Ангел отца Чишольма, представлял собой стройное, розовощёкое создание, тогда как его личный был дряхлым ангелом с тусклыми глазами с растрёпанными от злости перьями. Так они и сидели, попивая каждый собственную выпивку, отдыхая на подлокотниках собственных кресел, и обсуждали разногласия существующие между ними. Чишольм, несмотря на то, что был обвинён в сентиментализме, излучал свет. Но он…он был одет в лохмотья. Он пропотел в собственном сне, так как услышал, его ангел объявил ему своё окончательное проклятие. «Ты, самый худший из всех, кто был под моей защитой,…предвзятый, педантичный, сверх-амбициозный, и самый скучный из всех рождённых».
Слиз проснулся, когда в комнате ещё было темно. Что за ужасный и отвратительный сон. Он дрожал. Его голова поникла. Он знал, лучше не поддаваться этому кошмару, это не более чем гнусное искажение, существующих мыслей, совершенно отличное, от верных библейских снов, например жены фараона. Он отмёл собственный сон, решительно, как грязную мысль. Но она вновь охватила его сейчас, когда он стоял у окна: «Предвзятый, педантичный, сверх-амбициозный, и самый скучный из всех рождённых».
Внезапно он подумал об Андрее, ребёнок появился из садового домика, уже не придерживая змея, но с большой плетёной корзиной, в которую с помощью Доугала он начал складывать хорошо созревшие сливы и груши. Когда корзинка наполнилась, мальчик направился к дому, бережно неся продолговатую корзину в руках.
Слиз не мог объяснить, родившийся в нём, импульс. Он понял, подарок был для него. Это возмутило его, состояние было неопределённым и некомфортным. Стук в дверь заставил его собрать свои мысли вместе.
«Войдите»
Андрей вошёл в комнату и поставил фрукты на сундук, накрытый гобеленом. Со смешанным чувством смущения и доверия, он освободился от своей ноши, вспоминая всё, что он повторял, поднимаясь по ступенькам. «Отец Чишольм надеется, что вы возьмёте это с собой – эти сливы очень сладкие, а груши самый поздние, из тех которые мы выращиваем».
Монсеньер Слиз посмотрел пристально на мальчика, удивление и двойственное впечатление было выражено в его фразе.
«Где находится отец Чишольм?»
«Внизу, ожидает вас».
«А где мой автомобиль?»
«Доугал, только что прогрел и поставил его перед входом».
Наступило молчание, Андрей начал незаметно продвигаться к выходу.
«Обожди!» Слиз поднялся. «Не думаете ли вы, что более удобным будет…и более любезным…если вы снесёте вниз эти фрукты и поставите их в мой автомобиль?».
Мальчик смущённо покраснел и двинулся исполнять просьбу. Когда он поднимал корзину с сундука, одна из слив упала и закатилась под кровать. Густо покраснев, он остановился и неуклюже достал её, от этого кожа на ней лопнула и яркий сок выступил на его пальцах. Слиз наблюдал за ним с холодной усмешкой.
«Это была одна из самых лучших…не так ли?»
Ответа не было.
«Я сказал, не так ли?
«Нет сер».
Необыкновенная бесцветная улыбка Слиза продолжалась. «Ты необыкновенно упрямый мальчик. Я наблюдал за тобой всю неделю. Упрямый и грубый. Почему ты не смотришь на меня?»
С необыкновенным ужасом мальчик оторвал собственный взгляд от пола. Он дрожал как испуганный ослик, но встретил взгляд Слиза.
«Это взгляд виноватой совести, не так смотрит честная персона. Кроме этого, манеры твои плохие. Они выправятся, тебя лучше научат этому в Ралстоуне».
Опять наступило молчание. Лицо мальчика стало белым. Монсеньор Слиз ещё улыбался. Он сжал свои губы.
«Почему ты не отвечаешь? Это потому что не желаешь идти в Дом ребёнка?»
«Мальчик взмолился: «Я не хочу туда идти».
«Ах вот как! Но ты же хочешь делать то, что правильно, не так ли?»
«Да сер».
«Поэтому ты должен ехать. По правде я могу тебе сказать, ты поедешь туда очень скоро. Сейчас можешь отнести эти фрукты в машину. Если сможешь, не растеряй их все по дороге».
Когда мальчик удалился, монсеньор Слиз оставался неподвижным, губы его сжались в ниточку, показывая твёрдость характера. Его руки опустились по швам. Ладони сжались в кулаки.
С тем же решительным выражением лица, он двинулся к столу. Он не мог поверить, что способен на такой садизм. Как эта свирепая жестокость могла вытащить такой мрак из его души. Без колебаний, решительно он взял со стола свой подробный отчёт и порвал его в клочки. Его пальцы рвали листы с методической скрупулезностью. Он бросал обрывки, комкал фрагменты отчёта и бросал его на пол. Затем он застонал и упал на колени.
«О Господи». Его голос был прост и непритворен. «Помоги мне научиться чему-нибудь у этого старого человека. Дорогой Господь…Не дай мне быть скучным».
В этот же полдень, когда монсеньор Слиз уехал, отец Чишольм и Андрей, гуляли не торопясь позади своего дома. Но несмотря на то, что глаза мальчика были ещё припухшими, их блеск подтверждал, ожидание закончилось, его лицо, наконец, было спокойным.
«Будь осторожен с настурциями малыш». Френсис направил мальчика вперёд, заговорческим шёпотом. «Отец небесный знает, мы достаточно потрудились в этот день без Доугала, он присматривает за нами».
Пока Андрей копал червей на цветочной грядке, старый человек пошёл в инструментальную кладовую, достал форелевые снасти и стал, ожидая у ворот. Когда запыхавшийся ребёнок пришёл с извивающимися червями в жестянке, он хихикнул.
«А не отправится ли тебе прекрасный мальчик за форелью с самым лучшим рыболовом во всём Твидсайде? Этот добрейший Господь создал маленькую рыбу, Андрей…и послал нас сюда ловить её».
Две эти фигуры, держась за руки, стали уменьшаться в размерах и растаяли внизу на тропе, которая вела к реке.

КОНЕЦ!