| назад | главная |

перевод: Миронов Валерий Михайлович


Ключи от Рая

Кронин Арчибалд Джозеф (1896 – 1981)



Глава 4. Китайские происшествия (продолжение 2)

10

В конце января появились первые цветущие плоды победы в Паи-тан. И Френсис почувствовал, Тётя Поли решила покинуть его. Она отбыла в Англию неделю назад, и естественно расставание было мучительным, но он осознавал своим сердцем, это было мудрым её решением - уехать.
Этим утром, по пути в аптеку, он размышлял, следуя вдоль рисового поля. Вчера это же он делал на всём протяжении стены миссии. Ваи в ужасном сражении, перевернул каждый стебелёк риса на много миль вокруг. Урожай картофеля был скуден. За полями риса ухаживали только женщины, мужчины вместе с рисовыми волами были мобилизованы в армию, поэтому урожай был в половину меньше, чем обычно. Всё было в дефиците и дорого. В городе стоимость консервированных продуктов возросла в пять раз. Цены росли ежедневно.
Он вошёл в заполненную постройку. Все три монашки были здесь, каждая с деревянной мерой и чёрной лаковой тарелкой для риса, погружённые в монотонное занятие, они черпали три унции зерна и накладывали его в подставленные миски.
Он стоял наблюдая. Его люди были терпеливы и спокойно молчали. Движение сухого зерна издавало постоянное шуршание. Он сказал тихим голосом Марии-Веронике: «Мы не сможем сохранить эту норму. Завтра мы должны будем урезать содержание наполовину».
«Очень хорошо». Она сделала жест согласия. Напряжение последних недель отразились на ней, подумал он об её необычной бледности. Она смотрела в мерную тарелку.
Он пошёл к внешней двери, один или два раза пересчитывая количество мер. Наконец по его распоряжению ручеёк помощи стал мелеть. Он снова пересёк внутренний двор, и спустился в продуктовые подвалы, пересмотреть и посчитать их запасы. К счастью, он заключил договор с мистером Чиа два месяца назад, и это оказалось правильным. Но запас риса и сладкого картофеля, который они употребляли в больших количествах, был катастрофически малы. Он стоял раздумывая. Несмотря на то, что цены были высокими, продовольствие ещё можно было приобрести в Паи-тан. Неожиданно он почувствовал твёрдость и решил, первый раз за всю историю миссии направить телеграмму в общество о представлении безвозмездной помощи.
Через неделю он получил ответную телеграмму.
Практически невозможно изыскать даже малые средства. Осторожно напоминаем, мы сейчас на войне. Вы нет, кроме того вам очень хорошо. Обращайтесь в Красный крест в рабочем порядке. С наилучшими пожеланиями Ансельм Милей.
Френсис скомкал зелёный лист с бесстрастным лицом. После обеда он собрал все имеющиеся в миссии финансовые ресурсы и пошёл в город. Но было уже довольно поздно - он не мог купить ничего. Лавки, торгующие зерном, были закрыты. Большие магазины предлагали минимум скоропортящейся продукции: немного дынь, редиску и мелкую речную рыбу.
Расстроенный он остановился на Латерн стрит, на которой была расположена миссия, где он вёл длинные беседы с доктором Фиске. Далее возвращаясь, он нанёс визит в дом мистера Чиа.
Мистер Чиа встретил Френсиса радушно. Они пили чай вместе, в зарешеченном маленьком кабинете, пропахшем пряностями, мускатным орехом и кедром.
«Да» Мистер Чиа согласился полностью, когда они всесторонне обсудили недостаток продовольствия. «Да, необходимо организовать некое маленькое предприятие с мистером Пао, который мог отправиться в Чек-коу, и попытаться добиться возможных гарантий помощи от нового правительства.
«С каким шансом на успех?»
«С любым шансом». Мандарин добавил с таким проникновенным цинизмом, который отец Чишольм не мог предполагать. «Но гарантии, это ещё не продовольствие».
«Это было в отчётах, что в амбарах храниться много тонн резервного зерна».
«Генерал Наиан, взял каждый бушель для себя. Он лишил город продовольствия».
«Не обязательно». Сказал, нахмурившись, Святой отец, «Он не может не видеть, люди голодают. Он обещал им большое вознаграждение, когда они сражались за него».
«Сейчас он мягко высказывает уверенность, некоторая пренебрежение к уменьшению его популярности, должно быть на пользу правительству».
Наступило молчание. Отец Чишольм размышлял. «По крайне мере это была бы благодать, если у доктора Фиске будут большие запасы. Он оповещал о трёх полных джонках продовольствия из его штаб квартиры в Пекине».
«Да ну!»
Снова наступило молчание.
«Вы сомневаетесь?»
Мистер Чиа продолжил со своей доброй улыбкой. «Две тысячи ли от Пекина до Паи-тан. А по дороги имеется много голодных людей. На мой несведущий взгляд, уважаемый друг, мы должны подготовится к шестимесячным очень серьёзным лишениям. Эти трудности пришли в Китай. Но что делать? Мы должны жить. Китай живёт».
На следующее утро Отец Чишольм вынужден был снова идти в рисовый ряд. Это занятие ранило его сердце, но прежде чем закрыть за собой дверь. Он проинструктировал Иосифа написать объявление в случае крайнего истощения можно написать свои имена на жилище. Он будет рассматривать это персонально.
Опять оказавшись в доме, он заставил себя работать над пересмотром норм продовольствия в миссии. И в последующую неделю он внедрил это. Эта схема начала обслуживать в первую очередь детские нужды, этого требовала их раздражительность, переходящая в вид явного тупоумия. Они были, как в летаргическом сне и просили просто какой-нибудь еды. Недостаток сахара и крахмальной клетчатки видимо доставляли им наивысший дискомфорт. Они теряли в весе.
Из Методистского центра не пришло ни слова об оказании помощи продовольствием. Джонки уже запаздывали на три недели, и опасения доктора Фиске не были безосновательны. Его публичная кухня была закрыта уже более месяца. В Паи-тан царила атмосфера лени и тяжёлой апатии. Никакого светлого луча на лицах жителей и никакой живости в движениях.
Далее начала исподволь нарастать мощь преждевременной миграция, которая была старая, как и сам Китай, молчаливое перемещение мужчин и женщин, с их детьми из города прямо на юг.
Когда отец Чишольм увидел этот симптом, его сердце сжалось. Ужасное видение преследовало, в маленьком приходе, изнуряя, ослабляя его финальным видением сумасшествия от голода. Он представлял этот урок, остро, через медленную процессию, которая представала перед его глазами.
Так же как в дни эпидемии, он вызывал Иосифа к себе, объяснил проблему и послал на трудное задание.
Наутро, которое последовало после отъезда Иосифа, он пришёл в трапезную и распорядился об экстренной выдаче порции риса детям. Последний ящик инжира оставался в амбаре. Он опустился за длинный стол, давая каждому ребёнку сладкую палочку в рот.
Этот вдох улучшения пищи сделал общество более оживлённым. Но Марта, глядя одним глазом на почти пустую тарелку с кедровыми орехами, а другим на отца Чишольма, пробормотала в недоумении.
«Что за новости святой Отец? Что-то происходит…Я уверена».
«Вы узнаете в субботу, Марта. Более того пожалуйста скажите Преподобной матушке, мы продолжим выдавать дополнительный рис всю оставшуюся неделю».
Марта вышла выполнить его задание, но не могла найти Преподобную матушку нигде. Это было странным.
Всё послеобеденное время Мария-Вероника не показывалась. Не удалось найти её в ткацком классе, который всегда работал по средам и в комнате плетения корзин. В три часа пополудни её ещё не нашли. Возможно, это была случайность. В начале шестого, она вошла в трапезную для работы, как обычно, бледная и спокойная, совершенно не объясняя своего отсутствия. Но этой ночью в монашеском помещении обе и Клотильда и Марта были разбужены странными звуками, которые безошибочно доносились из комнаты Марии-Вероники.
Естественно они обсуждали это на следующее утро шёпотом, в углу прачечной, наблюдая за Преподобной матушкой через окно, которая пересекала внутренний двор с чувством высокого достоинства и возвышенной правоты, ещё более величественно, чем накануне.
«Она сломалась, наконец». Слова Марты видимо застряли у неё в горле. «Святая дева, вы слышали ей рыдания этой ночью?»
Клотильда стояла и перебирала концы платка своими руками. «Возможно, у неё есть новости о поражении Великой Германии, которые мы ещё не слышали».
«Да, да…это что-то ужасное». Лицо Марты внезапно покраснело. «Истинно, если бы она не была проклятой Немкой, я должна была чувствовать сострадание к ней».
«Я никогда не видела её рыдающей до этого». Клотильда молилась, её пальцы медленно шевелились. «Она стойкая женщина. Это должно быть очень тяжёлое испытание для неё».
«Гордыня страдает перед падением. Возможно, она бы испытывала симпатию к нам, если бы мы подчинились первыми? Всё-таки я должна признать – Враки! Давайте продолжим наше глажение».
Ранним воскресным утром маленький караван появился в миссии, видимо спустившись с гор. Оповещённый Иосифом об их приближении, отец Чишольм заспешил к лоджии встретить радушно Лию-Чи и его трёх компаньонов из деревни Лию. Он сжал руки старых пастухов, так словно он не был у них никогда.
«Это была истинная доброта. Прекрасный Господь благословляет вас на это». Лию-Чи улыбнулся, искренно излучая теплоту всем своим видом. «Мы могли прибыть быстрее. Но мы потеряли много времени, подбирая лошадей».
Появились, около тридцати лохматых, низкорослых, горных пони, в упряжи, но без сёдел с двойными вьюками на спинах. Они были довольны, жевали жвачку из сухой травы, которая была вокруг. Сердце священника забилось. Он проводил четырёх мужчин к угощениям, которые жена Иосифа уже приготовила в беседке, приговаривая, что им необходимо отдохнуть и подкрепиться.
Он обнаружил преподобную матушку в бельевой комнате, она молча раскладывала чистые, белые, тюки на недельное потребление: скатерти, салфетки и полотенца, Марте, Клотильде и одному из синьоров студентов. Он не долго смог таить собственное удовлетворение.
«Я должен приготовить вас к переменам. Потому что от угрозы голода мы двигаемся в деревню Лию. Вам там понравится, уверяю вас». Он улыбнулся. «Сестра Марта, вы узнаете много рецептов приготовления пищи из горной баранины, пока вернётесь. Я знаю, вам понравится это приключение. А для детей…это будут прекрасные каникулы».
Наступил момент полнейшего удивления. Затем Марта и Клотильда обе улыбнулись, осознавая, что наступил конец монотонной жизни, уже готовые на необычные приключения.
«Не беспокойтесь, вы увидите нас собранными в пять минут». Марта довольно заворчала, смотря поучительно на Преподобную матушку, первый раз за много недель, так словно сочувствуя ей.
Это был первый слабый признак примирения. Но Мария-Вероника, стояла с бескровным лицом, не делая ответной реакции.
«Да вы должны выглядеть бодро». Отец Чишольм говорил почти весело. Самые маленькие будут погружены в корзины на спины лошадей. Другие должны будут прогуляться пешком, или ехать верхом. Ночи стоят тёплые и приятные. Лию-Чи будет присматривать за вами. Если тронетесь сегодня, то достигните деревни за неделю».
Клотильда хихикнула «Мы будем, как одно семейство из Египта».
Священник кивнул. «Я даю Иосифу корзину моих почтовых голубей. Каждый вечер он должен посылать одного и приносить мне весточку о вашем продвижении».
«Что!» Марта и Клотильда воскликнули вместе. «Вы не пойдёте с нами?»
«Я могу последовать за вами позднее». Френсис почувствовал счастье, что они хотели быть с ним. «Вы видите, кто-то должен остаться в миссии. Преподобная матушка и вы двое будете пионерами».
Мария-Вероника сказала медленно: "Я не могу идти».
Наступило молчание.
Первой его мыслью было, это продолжение обиды, нежелание общаться с двумя другими, но внимательный взгляд на её лицо рассказал ему противоположное.
Он сказал задумчиво: «Это будет приятное путешествие. Перемена обстановки пойдёт вам на пользу».
Она медленно повела своей головой. «Я буду обязана проделать длительное путешествие…довольно скоро».
Наступила длинная пауза. Затем совершенно спокойно, она сказала ровным без эмоций тоном. «Я должна возвратиться в Германию…распорядиться наследством…по нашим законам…в моём случае». Она смотрела будто изнутри. «Мой брат был убит в сражении».
Наступившее молчание, было глубоким, но в настоящее время бездействие было смертельным. Только Клотильльда разразилась бурными слезами. Марта словно замороженная, как животное, подняла собственную голову, сочувствуя против воли. Отец Чмишольм, посмотрел поочерёдно то на одну, то на другую, в глубоком расстройстве, и молча пошёл проч.
Через две недели после того, как группа прибыла в Лию, наступил день отъезда Марии-Вероники, который сильно на него подействовал. Самая свежая информация из деревни, принесённая голубиной почтой, свидетельствовала, дети с примитивными удобствами размещены по домам, и обрели уже здоровье от чистого горного воздуха. Отец Чишольм - есть все основания, поздравить себя за собственную изобретательность. Он шёл рядом с Марией-Вероникой по земляным ступеням, согнувшись под её багажом из двух баулов, которые торчали на его спине, привязанные длинными лямками. Он чувствовал себя покинутым и одиноким.
Они стояли на пристани, пока мужчины расставляли узлы в сампане. Позади раскинулся город, шумевший как будто печально. Перед ними, посередине реки, вдаль уплывала джонка. Коричневая вода, которую разрезал её корпус, растекалась до самого серого горизонта.
Он не мог найти слов, чтобы объясниться. Она была предназначена для него такая хорошая, грациозная и выдающаяся женщина, с её помощью он прижился и подружился. Будущее простиралось перед ними неограниченно, будущее наполненное их совместной работой. Сейчас она уезжала, неожиданно, почти тайно, словно в тумане, темноте и конфузе.
Он посмотрел на неё, наконец, одарив мученической улыбкой. «Даже если моя страна развяжет войну с вашей…помните…я вам не враг».
Такое понимание было так приятно ей, всё это она боготворила в нём, это потрясло её, но она заставила себя быть сильной. Она смотрела на его тощую фигуру, измождённое лицо с тонкими волосами, слёзы заблестели в её прекрасных глазах.
«Мой дорогой…дорогой друг…Я никогда не забуду тебя».
Она протянула ему твёрдую ладонь в перчатке и быстро поднялась в маленькую лодку, которая должна была доставить её к джонке.
Он стоял один, опираясь на свой старый клетчатый зонтик, его глаза щурились от бликов на воде, пока судно не превратилось в точку, уплывая и исчезая за край неба.
В тайне от неё, он обнаружил среди её багажа маленькую антикварную статуэтку Испанской Девы, которую Отец Тарант подарил и ему. Это была его единственная драгоценность среди всего остального. Она часто любовалась ею.
Он повернулся и медленно побрёл домой. В саду, который она посадила и любила так сильно, он остановился, в приятной тишине и умиротворении. Аромат цветущих лилий стоял в воздухе. Старый садовник Фу, его единственный компаньон в покинутой миссии, бережно подрезал кусты азалии, умелыми руками. Он чувствовал хроническую усталость от всего пережитого за последнее время. Определённый период в его жизни закончился: в первый раз он смутно почувствовал, что он глубокий старик. Он уселся на скамейку под банановым деревом, опёрся локтями на сосновый стол, она любила сидеть здесь. Старый Фу, обрезающий азалию, тактично старался не смотреть на него, некоторое время спустя он погрузил свою голову в ладони и замер.

11

Развесистые листья бананового дерева, укрывали его, сидящим за садовым столом, и листающим страницы журнала, руками, которые были испещрены вздутыми венами и натруженными рубцами, фантастической конфигурации. Естественно, старый Фу не долго наблюдал за ним в одиночку, сквозь редкую листву. Кроме него два молодых садовника, которые склонились над азалиевой постелью, а также отец Чою, их Китайский священник, маленький, приятный и спокойный, который прогуливался со своим требником на приличном расстоянии, они все скрытно бросали тёплый, сыновние взгляды на него.
В августовском солнце двор миссии был наполнен сухим светом, как сверкающим золотым вином. С игровой площадки счастливые крики детей, это было время их развлечений, они как бы говорили ему - наступило предобеденное время, одиннадцать часов. Его дети, или другие, он поправил себя уверенно, его дети и дети его детей… Как безжалостно время, которое пролетело над ним, ударило с годами в его колени, одно за другим, так быстро, что трудно стало ходить.
Радостное красное лицо, полное и улыбающееся, плавало в его абстрактом видении, над кружкой молока. Он нахмурил брови, Милосердная Мать Мария проследовала мимо, досаждая своим напоминанием о возрасте, пускаясь в свои обычные хитрости. Ему было только шестьдесят семь…ну, шестьдесят восемь в следующий месяц…ничего особенного…и он значительно подвижнее тех, кто намного моложе.
«Сколько раз я говорил тебе, не приносить мне эту дрянь?»
Она спокойно улыбнулась – уверенно, заботливо и по матерински. «Вам это необходимо сегодня, святой отец, если вы будете настаивать на совершении этого длинного бесполезного путешествия». Она помолчала. «Я не вижу, почему отец Чою и доктор Фиске не могут путешествовать одни?»
«Не понимаешь?»
«Нет, совершенно».
«Дорогая сестра, это так плохо. Ваш разум, должно быть, покинул вас». Она засмеялась просительно, стараясь помириться с ним.
«Могу я сказать Джошуа, что вы приняли решение не ехать?»
«Скажите ему, пусть седлает лошадь через час».
Он увидел её недовольство, её отрицательно качающуюся голову. Он снова улыбнулся, с явным торжеством мужчины, который сам выбирает собственный путь. Он выпил молоко маленькими глотками. Она отошла без своей недовольной гримасы, а он вернулся к своему свободному ежедневному чтению того, что лежало перед ним. Это была привычка, которую он приобрёл давно, приятные воспоминания, посещали его, когда он наугад переворачивал потёртые страницы и расправлял загнутые углы.
Этим утром он попал сразу на странную дату Октябрь 1917.

Не смотря на хорошие условия в Паи-тан, полные колосья риса, и успешное возвращение домой всех моих маленьких детей из Лию, я спустился оттуда позже, уже сегодня простое событие преподнесло мне необыкновенное счастье.
Я отсутствовал в течение четырёх дней, находясь на специальной конференции, которую Управление Апостольской церкви организовало в Сен-сианге. Так как я находился очень далеко от Викариата, то приобрёл собственный иммунитет от такого рода мероприятий. Действительно, нас миссионеров было мало, и мы были широко разбросаны, то присутствовали только отец Сирите, приемник бедного Тибоди, три Китайских священника из Чек-коу и Отец Ван Двин датчанин из Ракаи, который случайно предпринял такое трудное и продолжительное путешествие по реке. Однако, мы все «обменялись точками зрения. Я опрометчиво выступил со своим мнением, против «агрессивных методов охристианивания» получил горячий отпор и процитировал кузена мистера Пао: «Вы, миссионеры приходите с вашим Господом и уходите с нашей земли». Я остро противостоял отцу Сирите, неугомонному, святому отцу, который применяет свои мускулы, чтобы разрушать все маленькие крестьянские Буддийские гробницы в округе, в радиусе двадцати ли от Сен-сианга. Это он предъявил дополнительно изумительный рекорд 50000, новообращённых в один день.
«По моему возвращению из путешествия я был охвачен угрызениями совести. Как часто я писал в этот журнал: «Снова неудачно, Дорогой Господь помоги мне сдерживать свой язык». А они рекомендовали мне такую странную рыбу в Сен-сианге!
«Злясь на себя, я расположился с багажом на борту. Ещё один человек был на палубе с прекрасными водяными крысами в клетке, которых он медленно кормил, под моим недовольным взглядом. Вдобавок шли непрерывные дожди, стремительные ручьи неслись вниз, а я достукался до сильной простуды.
«Поэтому когда я сошёл с парохода в Паи-тан больше мёртвый чем живой, то увидел старую женщину, которая ожидала меня на безлюдном причале. Когда она представилась, я разглядел её, она оказалась моим другом, старой матерью Хсю, та самая кто готовил молочные бобы в общем дворе миссии. Она была самой бедной и маленькой женщиной в моём приходе.
К моему изумлению её лицо осветилось, когда она увидела меня. Она быстро рассказала мне, как неудачно она ожидала моего прибытия под дождём уже три дня подряд и как рада сейчас. Она испекла шесть маленьких жертвенных кексов из рисовой муки с сахаром, не для еды – ряд они положили перед образами Будды – теми образами, которые Отец Сирите побросал вниз. Глупый поступок… но радость осознания, что есть один человек, по крайне мере, которому я дорог…и необходим…

Май 1918. Это моё любимое утро, первая группа юных колонистов прибыли в Лию, в полном изнеможении двадцать четыре человека – я мог, если постараться, добавить ещё двенадцать любого вида – горящих великим энтузиазмом, и имеющих признание и практические советы от нашей хорошей Благоверной матери Марии. Несмотря на то, что я с возмущением воспринял её назначение – считая, что она хуже Марии-Вероники – но она оказалась приятной, одарённой, и заботливой сестрой, и для служителя господа у неё была изумительная способность в организации брачной постели.
Старая Мег Паттерсон, Канелгейтовская жена рыбака, пыталась уверить меня, что я не был дураком, каким казался; и я вызываю уважение в своём стремлении завоевать Лию – с прекраснейшим результатом миссия святого Андрея существует. Здесь не имеется достаточно работы для быстрорастущих молодых людей. Это выглядит верхом глупости, вытаскивать их из трущоб, а затем великодушно возвращать их обратно, сейчас они учатся. А Лию сама будет приносить прибыль, после вливания свежей крови. Это плодородная земля, благоприятный климат. Придёт время, и большое количество приходов возглавят молодые компетентные священники, которых я выучил. Ансельм должен прислать мне одного, пока он это сделает, я огорошу его своей предприимчивостью…
Сейчас ночь, я утомился от волнений и церемоний бракосочетания – происходит большое количество браков, это не шутка, а Китайская церемониальная струнная и вокальная музыкальная культура в разрухе. Возможно, моя депрессия есть реакция психики, возможно физическая усталость. Я использовал отпуск довольно плохо, я маленько утомился. Фиски уезжали отсюда совсем, на время их заслуженного календарного отпуска, они ездили к собственному сыну, который сейчас обосновался в Виржинии. Я завидую им. Их отличие от Преподобного Изра Салкина, позволило понять, как мне повезло иметь таких прекрасных и благородных соседей. Щанг-Фу Изра есть никто иной, как большой мужчина с широкими бёдрами, с постоянно трясущимися руками и улыбкой, как распаренное свиное сало. Он всматривался в меня так, будто выламывал суставы: «Что-нибудь я могу сделать, чтобы помочь вам, брат, всё что угодно».
«Фиске были моими главными гостями в Лию. Но с Издрой я был нем. Только шестьдесят секунд, он постоял на могильном камне Отца Риберо с надписью: «Брат, а ты защищён? О, несчастный! Я ворчливый и мрачный, а это сливовый пирог Благодарной Мери, она испекла мне его на свадебный завтрак…

Я был действительно осчастливлен длинным письмом, датированным 10-м Июня 1922 от Матушки Марии-Вероники. После множества превратностей судьбы, военных испытаний и вынужденных унижений, она, наконец, была вознаграждена официальным назначением. Она стала Верховным управляющим Сикстинской капеллы в Риме. Это был матушкин дом по праву, соответствующий её церковному сану. Прекрасное, старинное здание на высоких склонах между Корсо и Ауринал с видом на Саппорелии и любимую церковь Святых Апостолов. Это был офис первой важности, тем не менее, она его заслужила. Из письма было видно, она была удовлетворена…в миру. Её письмо принесло мне аромат Холи Сити – это могла быть одна из Ансельмовских фраз! – всегда во имя большой цели моих притязаний, я должен был рисковать, чтобы реализовать собственный план. Когда мой отпуск по болезни дважды откладывался, необходимо было совершить путешествие, но это препятствовало моему прибытию в Рим, и откладывалось моё посещение храма Святого Петра с его мозаиками. На свидание с Матушкой Марией-Вероникой я не мог и рассчитывать? Когда я написал поздравление Ансельму на его назначение Ректором в Тинекастл на церковную кафедру, он заверил меня в его манере, что я должен иметь ассистента священника, который в течение шести месяцев «будет на вакантном месте», но прежде чем это свершится, пройдёт около года.
Абсурд волнения проник в мои отбелённые солнцем кости, когда я думал, что такое счастье может быть припасено для меня. Достаточно! Я должен начать экономить, чтобы купить костюм и другую одежду. Какое должно быть это хорошее Аббатство Святых Апостолов, если маленький каменщик, который обслуживает ее, старается не показывать заплату на задней части своих штанов…
Сентябрь 17-го 1923. Задыхаясь от волнения! Сегодня прибыл мой новый священник, наконец я имею коллегу, это так хорошо, что не похоже на правду.
Хотя первая Ансельмовская подробная характеристика позволила мне надеяться на решительного молодого Скота, с густыми веснушками и песочными волосами. Позже он посоветовал мне местного святого Отца из Пекинского колледжа. Это был мой извращённый юмор, не сказать сёстрам ничего о прибытии нового назначенца. На протяжении нескольких недель они обсуждали между собой качества юного миссионера из дома – Клотильда и Марта желали чего-то Гальского с бородой, но бедная Матушка Благодатная Мария даже пошила специальное одеяние на Ирландский манер. Остановив, взгляд на её честном ирландском лице, когда она ворвалась в мою комнату, красная от изумления, я услышал! «Новый Отец - Китаец!»
«Но Отец Чу оказался великолепным маленьким парнем, не только спокойным и приветливым, но и владеющим глубокими познаниями об этой, не совсем ординарной внутренней жизни, которая так восхитительно характеризует Китай. Я имел возможность встречать несколько урождённых священников в моих редких путешествиях в Сен-сианг, и я был под впечатлением. Если не бояться быть высокопарным, я должен сказать каждый хорош, как комбинация из мудрости Конфуция и добродетели Христа.
И сейчас я уезжаю в Рим в следующем месяце…мой первый отпуск за девятнадцать лет. Я как школьник из Холивела, в конце учебного года, поднявший крышку собственной парты и поющий:

«Более двух недель и я буду,
Далеко от ворот прощения.

«Я предположил если матушка Мария-Вероника, не потеряла вкус к прекрасному роду служения. Я возьму её на испуг, и рискну предложить, чтобы она бросила макароны. Эх! Эта жизнь наиболее прекрасна. Через своё окно я вижу молодые кедры, весело шумящие на ветру. Я должен сейчас написать о билетах для меня в Шанхай. Ура!
Октябрь 1923. вчера пришла телеграмма, отменяющая моё путешествие в Рим, я только что возвратился с вечерней прогулки по речному берегу, где я долгое время стоял, в мягком тумане наблюдая, как бакланы ловили рыбу. Их печальная участь ловить рыбу, а моя печальная участь смотреть на это. Громадные птицы выгибали шею перед тем как заглотать рыбу. Они изгибались на планширах лодок, так словно это была их ужасная, но привычная работа. Неожиданно они ныряли и выныривали с поднятым большим клювом с рыбой, а кончик хвоста дрыгался в это время. Странно изгибающаяся шея окуналась снова. Когда они облегчались от улова, то печально трясли своими головами, так словно хотели убедить себя, что ничего уже нет. Затем ныряли снова, замирая под водой, настроенные на новую победу.
Моё собственное настроение было мрачным и достаточно сломленным Бог знает. Так я и стоял подле солёной воды, волны набегали на перепутанные заросли, как волосы, растущие на берегу. А мои мысли были не о Риме, а в струях Твидсайда, когда я босой в кристально чистой воде забрасывал ивовую удочку на форель.
Всё глубже и глубже я погружался в воспоминания моего детства, приходящие так отчётливо, словно это было вчера – основной симптом преклонного возраста!… Я даже мечтал нежно и тоскливо – в это трудно поверить? – о моей мальчишеской любви: о моей единственной дорогой Норе.
Вы видите, я достиг сентиментального этапа разочарования, который должен закончится навсегда, но когда телеграмма прибыла, по словам старого Мега, «тяжело стало грести».
Сейчас я почти полностью смирился с моим изгнанием. Принципиально, это возможно неверное предположение, что возвращение в Европу расстраивает миссионерских священников. После всего мы вполне осознаём всё сами, это не отступление. Я здесь пожизненно. Я успокоюсь, наконец, на маленьком кусочке Шотландии, где сейчас отдыхает Вили Тулоч.
Более того, логически неоспоримо, что путешествие Ансельма в Рим более необходимо, чем моё. Общинный фонд не может вынести два таких путешествия. Он может лучше рассказать Небесному Отцу о достижениях «своих войск», так он называет нас. Где мой язык может быть грубым и неуклюжим, его будет очаровывать – наращивать фонды и поддержку для всей Объединённой Федерации миссий. Он обещал написать мне полностью о всех его делах. Я должен получить удовольствие от мысленного перемещения в Рим, иметь виртуальную аудиенции, встретиться с Марией-Вероникой в душе. Я мог и не приносить собственного несогласия на предложение Ансельма о назначении в Манилу. Это развлечение должно было насторожить меня, я должен был смеяться, в одиночестве маленького человека, осматривая бухту, представляя себя на Понтин Хил.
Месяцем позже… Отец Чою прекрасно обосновался в деревне Лию, и наши голуби летали один за другим с неземной скоростью. Какая радость, что моя программа сработала так превосходно. Я удивлюсь, если Ансельм упомянет это, возможно, когда он увидится с Небесным отцом, только слово об этом маленьком драгоценном почине, канет в пучине грандиозных деяний, сразу забудется…всеми, но Господь…
22 Ноября 1928. Как может один человек охарактеризовать величественное впечатление в простых словах – одной убогой сухой фразой? Прошлой ночью умерла сестра Клотильда. Смерть это тема, которой я не часто предавался в этих эскизных записях о моей собственной несовершенной жизни.
Кроме того, двенадцать месяцев назад, когда Тётя Поли отбыла вдаль в собственный сон в Тинекастле после небогатой и чистой жизни в престарелом возрасте, а новости дошли до меня в Джудином затрёпанном письме, в котором не было комментариев, кроме простой строчки: «Поли умерла 17 октября 1927 года». Невозможно избежать смерти тех, о которых мы знаем только хорошее. Но есть и другие…иногда мы крепкие старые священники удивляемся, словно постигли откровение.
Клотильда была больна, это было слегка заметно несколько дней. Когда они позвали меня после полуночи, я был в шоке от того, как она изменилась. Я послал немедленно сообщить Джошуа, старшему мальчику Иосифа – сбегать за доктором Фиске. Но Клотильда в странном возбуждении остановила меня. Она объявила со спокойной улыбкой, что Джошуа может не беспокоить себя поездкой. Она говорила очень тихо, но твёрдо.
Когда я припомнил, как последние годы, я раздражённо упрекал её за её необъяснимое пристрастие к хлородину, мне оставалось только плакать от собственной глупости. Я никогда достаточно и не думал о Клотильде: её неестественное поведение, с которым она не могла справиться, её нездоровая вспыхивающая боязнь людей, от её собственных расшатанных нервов, делали её поверхностной, непривлекательной и даже скандальной. Каждый должен задуматься и подготовиться к борьбе с такими натурами как она, другой должен подумать, как одержать незримую победу. Вместо того, чтобы думать, как избежать поражения.
В течение восемнадцати месяцев она страдала вспучиванием желудка, причиной оказалась хроническая язва. Когда она узнала от доктора Фиске что ничего уже сделать нельзя, она попросила его сохранить это в секрете, а себя погрузила в борьбу и молчаливую битву. Перед тем как меня позвали, было первое ужасное кровотечение, которое привело её в ужас. На шестое утро произошло второе и принималось оно уже достаточно спокойно. Мы говорили между собой,…но я отваживался не делать прогноза на этом разговоре. Разбитая и разрушенная, это может быть выглядело бесполезным…молитва с лёгкой усмешкой…и увы, мир не может быть переделан по насмешке.
Мы все были очень расстроены, особенно Марта. Она, как и я, сильна как мул, и успевала повсюду. Бедная Клотильда! Я думаю о ней, как о благородном творении, которое направлено на жертвенность, что иногда от этого напряжённо трепещет. Смотреть в лицо, становящееся спокойным, тихо принимающим смерть, без страха…это облагораживает сердце человека.

30 ноября 1929. Сегодня у Иосифа родился пятый ребёнок. Как пролетает жизнь! Кто мог ожидать, что мой осторожный, стойкий, обидчивый юнец, имел задатки патриарха? Возможно его раннее пристрастие к сладкому, должно было предостеречь меня. Реально, совершено цивилизованный человек, любезный, очень любящий свою жену, немного напыщенный, и очень лаконичный с посетителями, когда думает, что я его не вижу…я больше переживал о нём, чем о себе…
Неделей позже. Более подробные новости…Мистера Чиа одетого в туфли подняли на Манчу Гейт. Это гигантская честь по их законам…и я обрадовался моему старому другу, чья воздержанная, задумчивая, великодушная натура всегда была примером благоразумия и красоты и существует вечно.
Вчера прибыла почта. Даже без предсказания, никто не сомневался, в его ослепительном успехе в Риме. Я давно был уверен, Ансельм должен достигнуть высокого положения в церкви. А последняя его работа в иностранных миссиях, принесла ему одобрение Ватикана. Он сейчас новый Бишоп в Тинекастле. Возможно самое серьёзное испытание, это наше моральное чувство радости, при условии успеха другого человека. Успех ранит нас. Но сейчас, достигнув преклонного возраста, я уже близорукий. Я не завидую блеску Ансельма, я даже рад ему, потому что я знаю, он будет бесконечно рад сам себе. Зависть это такое отвратительное качество. Каждый должен помнить, что победившие имеют всё, если они ещё чтут Господа.
Я надеюсь, что имею хорошую репутацию о собственном благородстве. Но это не благородство, а просто осведомлённость в различии между Ансельмом и мной самим…в нелепом стремлении к собственному покою. Хотя мы стартовали из одного состояния, Ансельм далеко обогнал меня. Он реализовал собственные способности в полной мере и сейчас, я узнаю из Тинекастловской Хроники, «выдающийся лингвист, заметный музыкант, покровитель искусства и науки в епархии, с широким кругом влиятельных друзей». Как приятно! У меня было не более чем шестеро друзей в моей трудноватой жизни и все они, кроме одного были простыми людьми. Я должен написать Ансельму и поздравить его, сделать это искренно, полностью полагаясь только на дружеские чувства, не имея намерений о продвижении по службе. Привет Ансельм! Я глупый, когда думаю, как хорошо вы устроили собственную жизнь, и как мало я сделал для себя. Я бился собственной головой так часто…и так тяжело, в моём стремлении за Господом.

30 декабря 1929. Я не писал этот дневник почти месяц…даже тогда когда пришли вести от Джуди. Я находил это трудным - присесть и набросать вкратце, что происходит в доме…и внутри меня самого.
Я тешил себя, что смогу добиться блаженного отказа от должности в конце моего назначения. Всего две недели назад я был по-настоящему доволен. Имея обыкновение осматривать ежедневно владения миссии, я видел четыре рисовых поля вдоль реки, которые я купил в прошлом году, небольшой скотный двор, ниже светлой шелковичной рощи и новую ферму для пони. После я пришёл в церковь, помочь детям построить Рождественскую пещеру. Эта работа была чрезвычайно радостной, редкой во всей этой прискорбной одержимости, которая преследовала меня всю жизнь. Я допускал, грубость в отношениях, я гасил свой отцовский инстинкт: любовью к детям – благодаря дорогому Христу дети, попавшие в самое убогое состояние, маленькие, жёлтые, беспризорные, сейчас ползали в миссии Святого Андрея.
Мы сделали роскошные ясли с белоснежной крышей из настоящей хлопковой ваты, в стойле позади яслей, были расставлены игрушечные волы и ослы. Я участвовал во всех этих затеях, засучив собственные рукава, развешивал разноцветные ленты, и установил прекрасную, сверкающую звёзду, на нарядно разрисованном небосводе. Вокруг я увидел сияющие лица, услышал непринуждённую болтовню – это один из случаев, когда беспорядки дозволяются в церкви – у меня было прекрасное ощущение просветления, было видение всех Рождественских ясель земли, организованный Рождественский фестиваль, который тем, кто не может верить, тоже кажется прекрасным праздником всеобщего материнства.
В этот момент один из старших детей, посланный Матушкой Милосердия Мери вошел торопливо с телеграммой. Несомненно, неприятные новости распространяются достаточно быстро, без ускорения обегают всю землю. Пока я читал, моё настроение изменялось. Одна из самых маленьких девочек начала плакать. Радость в моей груди угасла.
Возможно, я оценивал это абсурдно, принимая всё так близко к сердцу. Я потерял Джуди, когда-то её беды совпали с моим назначением в Паи-тан. Но я жил её жизнью, с ней в собственном сознании. Из редких её писем, беды сыпались, как бусы на чётках.
Цепи наследственности крутили Джуди по жизни без жалости. Она никогда точно не знала, чего она хотела, или куда она шла. Но пока Поли, опекала её, она не могла стать жертвой своих собственных капризов. Во время войны она преуспевала, как и многие другие молодые женщины, работала за высокую оплату на военных заводах. Она купила меховое пальто и пианино – если я точно припоминаю письмо, в котором радостная информация дошла до меня. Всё это было возбуждено и поддержано усиленным чувством успеха, которое витало в воздухе. Это была пора её зенита. Когда война кончилась, ей было около тридцати. Благоприятный возраст был упущен, её постепенно покинули все мысли о карьере, она погрузилась в существующую жизнь с Поли, снимая маленькую квартиру в Тинекастле, и зарабатывая только с одной надеждой, свести концы с концами.
Джуди всегда производила впечатление особы, интересующейся сексуальной жизнью других людей, и никогда не интересовалась замужеством. Ей было сорок, когда Поли умерла, и никто никогда не думал, что она изменит своё одинокое положение. Не далее как через восемь месяцев после похорон, Джуди вышла замуж…и позже развелась.
Никто не решится отрицать факт, что женщины совершают странные поступки перед климаксом. Но это была не объяснимая плачевная комедия. Полино наследство для Джуди составляло около 2тыс. фунтов, достаточное для скромного, спокойного существования. Не дожидаясь Джудиного письма, я догадывался, как она постарается употребить её капитал, который преобразил её трезвость, она перепоручила собственные заботы, с виду порядочному мужу, которого она впервые увидела, очевидно, в обшитом досками домике в Скарборо.
Нет сомнения, весь этот перечень событий может быть описан человеческим языком…драматично…с анализом… в высокой викторианской манере…возможно слегка иронично, можно с глубоким юмором, сочувствуя нашей гуманной природе. Но эпилог, был коротко написан в десяти словах на телеграфном бланке, который я держал в собственных руках перед Рождественской пещерой. От этого позднего мимолётного союза был рождён ребёнок. А она умерла при его рождении.
Сейчас я обдумываю, всегда имелась тёмная ниточка лжи, бегущая через противоречивое Джудино существование на фабрике. В ней был видимый признак, не греха – как я ненавижу и избегаю этого слова! – Но была глупость и слабость к мужчинам. Она была разумной, объясняла наше присутствие здесь на земле, трагическим фактом нашей общей смертности. В настоящее время, с той же неизменной горечью, эта смертельная трагедия снова произошла, хотя и не стандартно.
Я не могу заставить себя предугадать судьбу этого нежданного ребёнка, за которым некому приглядеть, кроме женщины, которая заботилась о Джуди, она и прислала мне эти новости. Легко обвинить её в таком развитии событий, она из тех женщин лёгкого поведения, которые пребывают в ожидании стать матерями, в стеснённых, малоприспособленных условиях. Я должен ответить ей…послать немного денег, которые у меня есть. Когда мы связаны между собой праведной бедностью, мы становимся холодными эгоистами, забывающими об традиционных обязательствах, которые жизнь может наложить на нас. Бедная Нора…бедная Джуди…бедный безымянный маленький ребёнок…

!9 июня 1930. Великий день начала солнечного лета. Моё сердце трепещет от письма, которое я получил после обеда. Ребёнок окрещён Андреем после этой простой незначительной процедуры, и другие новости привели меня к ликованию со старческой суетой, словно я сам был его маленьким дедом. Возможно, погода способствовала этому, эти отношения будут продолжаться при мне. Отец смылся, и мы не будем делать попытки отыскать его. Я посылаю определённую сумму каждый месяц этой женщине, Миссис Стивенс, которая выглядит достойным созданием, она будет присматривать за Андреем. Снова я не смог удержать улыбку,…моя карьера священника смесь всяческих причуд…воспитывать ребёнка на расстоянии восьми тысяч мил будет довольно чудаковато!
«Ждите момент!» Я оглушил себя этой необдуманной фразой: «Моя карьера священника». На другой день в течение нашего дружеского спора в Чистилище, я думаю это было выражение Фиске – гневное, но я предпочёл получить это от него: «Ты доказываешь это, как на общем собрании Святых Роллеров и Крайних Англиканцев!»
Это подбодрило меня на короткое время. Я полагаю моё воспитание и ранняя информация о непредсказуемых действиях дорогого, старого Даниэла Глина, подвигли меня к чрезвычайному либерализму. Я люблю свою религию, в которой был рождён, которой учился так успешно, как только мог более тридцати лет. Она являлась для меня главным источником всех радостей бесконечной свежести. Благодаря моему отшельничеству здесь, мой взгляд стал простым и чистым в связи с возрастом. Я расстался и аккуратно засунул подальше весь комплекс ничтожных маленьких софизмов нашей доктрины. Я не мог поверить, что некоторые из Божьих созданий будут гореть вечно, потому что ели баранину по пятницам. Если мы имеем основания – любить Бога и наших соседей – уверен, мы все правы? Не наступило ли время для церквей всего мира прекратить ненавидеть друг друга…и объединиться? Мир это жизнь, дышащее тело, его здоровье зависит от миллионов обителей, которые обобщены в нём…и каждая крошечная обитель это сердце человека…

15 декабря 1932. Сегодня новому покровителю этой миссии исполнилось три года. Я надеюсь, он имел приятный день рождения и не съел так много ирисок, тех самых которых я просил прислать ему Барлея из Твидсайда.
1сентября 1935. О Господи, не допусти мне стать больным старым человеком…этот дневник всё более и более становится глупым гласом ребенка, которого я не видел и не увижу никогда. Я не могу возвратиться, а он не может прибыть сюда. Если даже моё упрямство пересилит эту абсурдность…о чём я неоднократно осведомлялся у доктора Фиске, который говорил мне, этот климат может стать смертельным для ребёнка из Англии в таком тревожном возрасте.
Кроме того должен признаться, я чувствовал тревогу. Перечитывая её письма, становилось очевидным, что миссис Стивенс, чем больше проходило времени, тем более охладевала в собственном прилежании. Она переехала в Киркбридж, который, как мне помнилось, был городом ткачей, неприглядным, расположенным вблизи Манчестера. Интонация её писем стала более категорична, я стал понимать, её больше интересуют деньги и их получение, чем Андрей. Вдобавок её приходский священник дал о ней прекрасную характеристику. До настоящего времени она этому соответствовала. «Конечно это мои собственные ошибки. Я мог бы обеспечить Андрею будущее, приложив некоторых усилия и устроив его под опёку одного из наших прекраснейших Католических институтов. Кроме того он был моим единственным «кровным родственником» он был земным проявлением моей дорогой потерянной Норы…я не могу, и я не хочу быть таким беспристрастным…это моя старческая чудаковатость, надеюсь, которая поможет мне бороться против бюрократизма. Ну если это так…я…и Андрей…должны принять следующее…Мы оба в руках Господа, и он распорядится сам…

Здесь отец Чишольм перевернул страницу, его размышления были прерваны звуками копыт пони во дворе. Он помедлил в размышлении, прислушиваясь, наполовину теряя хорошее расположение духа. Но звуки нарастали, добавились резкие голоса. Его губы сжались в неудовольствии. Он перевернул последнюю страницу дневника, взял ручку и добавил ещё параграф.

30 апреля 1936. Я нахожусь на месте переселения посёлка Лию с Отцом Чою и доктором Фиске. Вчера, отец Чою пришёл, озабоченный и рассказал мне о молодом пастухе, который был изолирован, под страхом, так как на нем высыпала мелкая сыпь. Я решил идти с ним вместе – на нашем прекрасном пони по новой дороге, два дня пути. Затем я усложнил затею. Решил повторно предложить показать доктору и миссис Фиске наше новое поселение. Я решил, мы вчетвером можем отправится в путешествие. Это будет мой последний, удобный случай, выполнить моё очень давнишнее обещание, которое я давал доктору и его жене. Они возвратились домой из Америки в конце этого месяца. Я слышу, они меня уже зовут. Они выглядели готовыми к экскурсии… Я укажу Фиске на его отъявленную наглость…Силы небесные, воля ваша…

12

Солнце уже склонялось к голому краю холмов, которые окружали узкую долину. Следуя во главе возвращающейся группы, которая посетила Лию, где они оставили Отца Чою с медикаментами для больного пастуха, отец Чишольм убедил себя в необходимости разбить лагерь ещё на одну ночь перед возвращением в миссию. Когда за поворотом дороги он встретил троих мужчин в грязной хлопчатобумажной униформе, ссутулившихся от усталости с маузерами на бёдрах.
На первый взгляд; эта провинция кишела солдатами нерегулярной армии. Разрозненные группы солдат с остатками оружия, собирались в бродячие банды. Он приблизился к ним с фразой «мир пребудет с вами» и приостановился в движении, ожидая пока другие из его группы приблизятся. Но когда он обернулся, то был удивлён, увидев ненависть на лице двух своих носильщиков из протестантской миссии и внезапную неприязнь в глазах своих собственных слуг.
«Это сторонники Ваи». Джошуа сделал жест, указывая на начало дороги. «Видать здесь есть и другие».
Священник внимательно огляделся вокруг. Около двадцати серо зелёных фигур плелись вниз по извивающейся по склону тропе, в облаке, словно в тумане. На туманном холме, было ещё около двух десятков других солдат, разбросанных ломаной линией. Он изумлённо взглянул на Фиске.
«Давайте поторопимся».
Через некоторое время эти две группы встретились. Отец Чишольм улыбался, со своим обычным добродушием, упрямо продолжая движение вниз по удобной середине тропы. Солдаты тупо наблюдали, автоматически уступая дорогу. Только мужчина на лошади, моложавый в помятой высокой шапке и видимым авторитетом, с капральскими нашивками на кителе, нерешительно приостановил свою лохматую пони.
«Кто вы? И куда вы идёте?»
«Мы миссионеры возвращаемся в Паи-тан». Отец Чишольм ответил громко через плечо, чтобы слышали и лидер и все остальные. Они продвигались, словно через грязь, в позах напряжённых пристальным вниманием банды: миссис Фиске и доктор позади него, следовали за Джошуа и двумя носильщиками.
Капрал колебался, но частично был удовлетворён. Столкновение находилось на грани вспышки, ослабевая по общему согласию, когда неожиданно старший из двух носильщиков потерял голову. Наткнувшись на винтовку своим тюком, продвигаясь между бродягами, он бросил свой баул и с визгом бросился в кусты на холме, чтобы скрыться.
Отец Чишольм от удивления вскрикнул. В последующей суматохе, последовали мгновения неопределённости. Затем грянули выстрелы один за другим. Эхо от них разнеслось по долине к подножию холмов. Голубая фигура носильщика, скрючились и исчезла в кустах, громкий невольный крик раздался среди солдат. Крики раздавались не долго, солдаты сгрудились вокруг миссионеров в злобном негодовании и требовании.
«Вы должны идти с нами». Как и предвидел Отец Чишольм, реакция капрала была немедленной.
«Мы только простые миссионеры», доктор Фиске запротестовал гневно. «Мы не имеем имущества. Мы честные люди».
«Честные люди не бегут прочь. Вы должны пойти к нашему командиру, Ваи».
«Уверяю вас -»
«Вилбур!» Миссис Фиске запротестовала спокойно. «Вы сделаете только хуже. Берегите своё здоровье».
Стесняемые полукругом солдат, они были грубо прижаты к краю тропинки, по которой они только что передвигались. После приблизительно пяти ли, молодой офицер повернул на запад по сухой пойме ручья, который извилисто петлял среди камней в холмах. В верховьях ручья компания остановилась.
Здесь наверняка голодные, болезненные солдаты находились в положение полной расслабленности. Они курили, жевали семена бетеля, выскребали вшей из собственных подмышек и грязь из растоптанных башмаков. Сидя скрещёнными ногами на плоских камнях, они ели свою вечернюю пищу перед небольшими кострами, повернувшись спинами к стене ущелья, за которым был Ваи-Чу.
Ваи было около пятидесяти пяти лет, большой, но полный энергии, с быстрой и какой-то звериной подвижностью. Его гладкие масляные волосы, длинные по краям и короткие посередине спадали со лба, нависая над узкими и раскосыми глазами, делая их ещё уже. Три года тому назад пуля попала и выбила ему передние зубы и разворотила верхнюю губу. Шрам был ужасен. Несмотря на это Френсис узнал всадника, который глянул в его лицо возле ворот миссии в ночь отступления. До настоящего времени он относился к их задержанию спокойно. Но сейчас, под невидимой враждебной тенью, заряженной дыханием безразличия и подпитываемой ответной неприязнью, священник ощутил острую боль в собственном сердце.
Пока капрал пространно объяснял ситуацию задержания, Ваи продолжал бесстрастно кушать, двумя палочками посылая поток жидкости их рисовой похлёбки и кусков свинины в собственный живот из большого блюда, который стоял, непосредственно, ниже его подбородка. Неожиданно, из ложбины появились двое солдат, волоча между собой беглого носильщика. Они быстро протащили его, и бросили на освещённое костром место. Несчастный мужчина упал на колени перед Ваи, руки его были связаны за спиной, он тяжело дышал и что-то бормотал в пароксизме страха.
Ваи продолжал поглощать пищу. Затем нехотя он достал револьвер из-за пояса и выстрелил. Надломленный, в результате этого действия, носильщик упал вперёд, его тело некоторое время трепыхалось перед ним на земле. Кремовато-розоватая масса хлынула из простреленной головы. Совершенно не интересуясь фактом, наступила смерть или нет, Ваи продолжил свою трапезу.
Миссис Фиске слегка вскрикнула. Те, кто был вдали, подняли свои головы, отдыхающие солдаты совсем не обратили внимание на происходящее. Те двое, которые приволокли носильщика, тотчас оттащили его труп подальше и внимательно обыскали, снимая ботинки, одежду и считая мелкие медные деньги. Онемевший и ослабевший священник пробормотал очень бледному доктору Фиске, который стоял возле него.
«Сохраняйте спокойствие…не показывайте ничего…или всё чтобы мы не сделали, станет безнадёжным для всех нас».
Они ждали. Холодный и бездушный убийца заполнил воздух ужасом. По знаку Ваи второй носильщик был подведён вперёд и плюхнулся на колени. Священник почувствовал, что его внутренности переворачиваются в дурном предчувствии. Но Ваи медленно проговорил, адресуя обращение всем, одновременно:
«Это человек ваш слуга, будет послан немедленно в Паи-тан проинформировать ваших друзей, что вы временно находитесь под моим покровительством. За такое гостеприимство добровольное вознаграждение дело обычное. В середине послезавтрашнего дня, двое из моих солдат будут ожидать его на расстоянии половины ли от Манчу Гейт. Он должен появиться, естественно один». Ваи помолчал безучастно. «Не может быть сомнения, он должен добровольно принести подарок».
«Такая маленькая прибыль сделает нас вашими гостями?». Доктор Фиске сказал это с усиливающимся беспокойством. «Я уже убедился, мы являемся простым товаром».
«За каждую персону требую пять тысяч долларов. И не менее».
Фиске задышал белее бодро. Эта сумма «довольно большая» была не по силам ни для миссии, ни тем более ему самому.
«Разрешите моей жене поехать вместе с посланником. Она будет гарантией того, что сумма будет выплачена».
Ваи не показал ни единым жестом, что он услышал предложение. В один из напряжоннейших моментов священник подумал, его переутомлённый компаньон не сумел правильно обыграть эту ситуацию. Но Фиске вернулся на сторону жены. Посыльный был отпущен, сопровождён вниз по лощине с последним силовым приказанием капрала. Далее Ваи порозовел, и пока его денщик готовился к движению, прошёл вперёд к привязанной пони. Совершенно бездумно, наступил на раскинутые обнажённые ноги убитого человека, торчащие из-под земляничного куста, глаза которого блеснули, как жуткая галлюцинация.
Пони миссионеров были подняты, четверо заключённых силой усажены в седла, а затем связаны вместе длинной пеньковой верёвкой. Кавалькада двинулась в надвигающуюся ночь.
Разговор был невозможен при таком бешенном галопе. Отец Чишольм не чувствовал собственных благодарных мыслей к человеку, который отправился за выкупом.
В последнее время, убывающее влияние Ваи принесло ему немало неприятностей. Из традиционной войны князей, которая преобладала в провинции Чек-коу, Ваи со своей армией в три тысячи человек обложил некоторые города различным поборами и данью, живя в феодальном разврате, в его обнесённой стеной крепости Тою-ен-лау, постепенно впадая в разорение. На пике своей дурной славы, он платил пятьдесят тысяч таел за любовницу из Пекина. Сейчас он жил за счёт мелких набегов. Решительно разбитый в двух основных баталиях вместе с соседними наёмниками, он поставил свой первый жребий на Мин-тюан, затем поставил на противоположную фракцию в Уай-чи-тюи. Правда была в том, никто не желал поддерживать его сомнительную цель. Порочный дегенерат, он воевал исключительно для собственного обогащения. Его люди были постоянными дезертирами. Поэтому эффективность его операций падала, а жестокость росла. Когда он был отвергнут, более чем двумястами последователей, грабежи и погромы стали основным направлением его ужасного террора. Падший Люцифер, его враждебность питалась цветами веры, которую он потерял, он стал врагом человечества.
Ночь была бесконечной. Они пересекли низкую череду холмов, перешли вброд два ручья, прорывались в течение часа сквозь заболоченные низины. Исходя из условий, и наблюдая положение звёзд, стало ясно, что они продвигаются на запад. Отец Чишольм не знал местность, по которой они двигались. В его возрасте двигаться иноходью на животном, испытывая постоянную тряску костей, было вредно и могло привести к их разрушению. Но он думал с состраданием, что доктор Фиске, тоже терпел эту костную тряску, во имя Господа. А Джошуа, бедный мальчик, достаточно послушный и очень юный, он, видать, был просто напуган. Священник сказал сам себе, «по возвращении в миссию, надо обязательно дать мальчику серую пони, за которой он молча, ухаживал последние шесть месяцев». Закрыв глаза, он творил короткую молитву о сохранении всего их маленького отряда.
По склону они спустились в каменистую пустыню, наполненную ветром с песком, явно необитаемую и безжизненную, но покрытую местами зарослями жёлтой травы. Но где-то через час, они услышали звук текущей воды, позади крепостных стен располагалась разорённая цитадель Тою-ин-лаи. Это была группа древних домов, из необожженного кирпича на крутом склоне, окружённая зубчатой стеной, пережившая и выдержавшая много боёв. На другой стороне реки виднелось множество глазированных столбов от Буддийских храмов, стоящих без крыш.
Возле стен всадники спешились, и Ваи вошёл в дом, как в привычное место проживания. Утренний воздух был влажным. Пока миссионеры стояли и дрожали на поразительно грязном дворе, всё ещё связанные друг с другом, некоторое количество женщин и стариков выползли из маленьких пещер, которые были как соты в крутом обрыве, и соединились с солдатами, разговаривая и осматривая пленников.
«Мы будет рады поесть и отдохнуть». Обратился отец Чишольм к большой группе.
«Поесть и отдохнуть». Слова были повторены и преданы из уст в уста всеми окружающими с забавной иронией.
Священник продолжил вежливо. «Вы видите, как изнурена миссионерская женщина». Миссис Фиске, действительно едва держалась на ногах. «Возможно, кто-либо из окружающих может угостить её горячим чаем».
«Чаем…горячим чаем», эхом недовольства отозвалась толпа.
Сейчас толпа оказалась на близком расстоянии от миссионеров, и вдруг с какой-то неестественной жадностью старик из первого ряда схватил часы с цепочкой, принадлежащие доктору. Это послужило сигналом всеобщего разграбления – деньги, иконы, Библия, венчальный колокольчик, старый серебряный карандаш священника – в три минуты маленький отряд расстался со всеми этими вещами кроме собственной одежды и обуви.
Когда грабёж окончился, глаза женщины остановились на пряжке из тёмного янтаря, тускло блестевшей на шляпе миссис Фиске, которая была украшена разноцветным бантом. Немедленно она схватила её. Зная о своём ужасном положении, миссис Фиске боролась с пронзительным защитным криком. Но напрасно. Пряжка, шляпа и парик перешли в крепкие руки противника. Со своей разорённой и лысой головой она выглядела, как пузырь, смазанный салом, неестественная в своей наготе и разорении ещё и в жестоком окружении.
Наступила тишина. Затем редкие смешки перешли в гомерический хохот. Миссис Фиске закрыла своё лицо руками, и залилась безутешными слезами. Доктор попытался осторожно прикрыть затылок жены носовым платком, увидев цветной шёлк, его отобрали. Бедная женщина, подумал отец Чишольм и отвёл от неё, полный сочувствия взгляд.
Внезапное прибытие капрала, закончило веселье так же быстро, как оно началось. Толпа растеклась, а миссионеры были помещены в одну из пещер, которая была закрыта люком. Тяжёлая укреплённая дверь была захлопнута и заперта. Они остались одни.
«Ну», сказал отец Чишольм после паузы, «наконец-то мы остались одни и вместе».
Наступило длительно молчание. Маленький доктор, сел на земляной пол и, обняв свою плачущую жену, сказал задумчиво: «Это была красная лихорадка. Она подхватила её в первый год нашего пребывания в Китае. Она была тык чувствительна к этому. Мы не стакивались с такими болезнями никогда и старались, чтобы об этом не знал никто».
«И никто не будет знать», заключил священник решительно. «Джошуа и я молчим, как могила. Когда вернёмся в Паи-тан - вероломство будет восстановлено».
«Ты слышала это Агнесс, дорогая? Молитва остановит плач, моя самая дорогая любовь».
Затихшая на мгновение и опять вспыхнувшее рыдание, миссис Фиске медленно подняла свои заполненные слезами глаза с красными белками.
«Вы очень добры», произнесла она проникновенно.
«Скорее всего, они отнимут у меня это. Если это может вам помочь». С этими словами отец Чишольм достал из внутреннего кармана большой красно-коричневый носовой платок. Она взяла его бережно, и тщательно завязала, как полукепку узлом на затылке позади ушей.
«Ну а сейчас моя дорогая». Фиске заботливо погладил её по спине. «Разве вы не стали вновь очаровательными».
«Это правда, дорогой?» Она улыбнулась, победно и кокетливо. Её дух был восстановлен. «Сейчас давайте подумаем, что мы можем сделать, чтобы поставить этих бандитов в рамки закона».
Это было единственное, что они могли сделать сейчас; пещера не более чем девяти футов глубины, не имела в себе ничего, кроме нескольких разбитых камней и сырого мрака. Свет и воздух проникали сквозь узкий и запертый вход. Здесь всё было безысходно как в могиле. Но они были полностью обессилены. Они расположились на полу и уснули.
Было уже послеобеденное время, когда они проснулись от скрежета отворяемого люка. Вспышка нереального солнечного света проникла сквозь проход, затем средних лет женщина вошла с кувшином горячей воды и двумя булками чёрного хлеба. Она стояла и наблюдала, как отец Чишольм протянул одну булку доктору Фиске, а другую молча, разделил между Джошуа и самим собой. Что-то в её поведении, в её хмуром и сердитом лице, заставило священника взглянуть на неё внимательнее.
«Неужели?» Он начал что-то понимать. «Ты Анна?» Она не ответила. Под его испытывающим взглядом, она нахально отвернулась и вышла вон.
«Вы знаете эту женщину?» спросил Фиске быстро.
«Я не уверен. Не да, я уверен. Она была девочкой в миссии, которая…которая сбежала прочь.
«Не велика заслуга вашего обучения». Первый раз Фиске сказал так язвительно.
«Мы всё увидим».
В эту ночь все спали плохо. Неудобства от их заключения нарастали быстро. Они старались лечь ближе к люку, чтобы иметь преимущества вдыхать неспёртый сырой воздух. Маленький доктор постоянно стонал: «Этот ужасный хлеб! Святые небеса, это пища спутает мою двенадцатиперстную кишку в клубок».
В обед на следующий день Анна пришла с большим количеством горячей воды и проваренным просо. Отец Чишольм знал, лучше обратиться, не упоминая имени.
«Как долго мы будем здесь в заключении?»
На первый взгляд казалось, она не услышала реплику, но подумав, она сказала безразлично.
«Двое мужчин отправились в Паи-тан. Когда они возвратятся, вы будете свободны».
Доктор Фиске перебил нетерпеливо; «Вы можете лучше готовить пищу для нас и принести нам одеяла? Мы сможем заплатить».
Она тряхнула головой отрицательно. Но когда она уходила и почти закрыла люк, то сквозь щель сказала: «Платите, если желаете. Уже не долго ждать. Это ничего изменит».
«Ничего». Фиске застонал вновь, когда она ушла. «Уверен, она вырвет мои внутренности».
«Не распускайся Вилбур». Предостерегла его миссис Фиске из темноты. «Помни, какими мы были, пока не попали сюда».
«Мы были молоды, тогда. Старые горшки стремятся домой под крышу. А этот Ваи…он готов ножом пырнуть любого, особенно миссионеров…нам не изменить его привычное правило, если преступление оплачивается».
Она упорствовала: «Мы должны оставаться радостными. Посмотрите, мы все позволяем себе унывать. Не говорите ничего – или вы двое опять начнёте спорить о религии. Игра. Это величайшая глупость думать об этом. Мы будем играть, «животные, овощи или минералы». Джошуа, вы уже проснулись? Хорошо. А сейчас слушайте, и я расскажу вам, как надо играть».
Они играли в предложенную игру с героическим азартом. Джошуа показал удивительную сообразительность. Внезапно заразительный смех миссис Фиске прекратился. Они все почувствовали себя очень спокойными. Приятная проникновенная усталость навалилась на них, бороться с сонливость было нелегко, и они свалились без движения.
«Благословенный Господь, они, несомненно, должны вернуть нас назад». Весь следующий день эта фраза бессознательно срывалась с губ Фиске. Его лицо и руки были горячими от волнения. Радость от сна и воздух сделали его возбуждённым. Наступил вечер, когда громкие разговоры и лай собак подсказали, что пришли посланники. Тишина, которая последовала после - угнетала.
Наконец послышались шаги, и люк с лязгом был открыт. По команде они одновременно вскочили на четвереньки. Свежий, ночной воздух, дух пространства и свободы, принёс в сознание облегчение.
«Слава Всевышнему!» закричал Фиске «Мы все сейчас свободны».
Эскорт солдат проводил их к Ваи-Чу.
Он сидел в собственном жилище на кокосовой подстилке, лампа и длинная трубка были рядом, высокая обшарпанная комната, была наполнена удушливым запахом опия. Рядом с ним стоял солдат с запачканным кровью лоскутом, которым было перевязано предплечье. Пятеро других из его войска, включая и капрала, стояли вдоль стены с хлыстами в руках.
Напряжённое молчание навалилось на стоящих заключённых. Ваи изучал их с глубокой и проникновенной жестокостью. Это была неявная жестокость, больше чувственная, чем видимая, скрытая выражением его лица.
«Добровольный выкуп не выплачен». Его голос был бесстрастен и спокоен. Когда мои люди продвигались к городу, и достигли его, один из них был убит, другой ранен.
Тревога пронизала отца Чишольма. Как он не боялся, но не струсил и сказал:
«Возможно, послание не было доставлено. Этот носильщик был напуган и убежал в свой дом в Шанси, а не зашёл в Паи-тан».
«Вы такой болтливый. Десять ударов по ногам».
Священник ожидал этого. Наказание было суровым, длинной, квадратной палкой, один из солдат умело наносил удары, разрывая его икры и голени.
«Посланник был нашим слугой», миссис Фиске заговорила с настойчивой убедительностью, яркие пятна проявились на её бледных щеках. «Это не вина Шанг-Фу, если тот убежал».
«Вы также любите болтать. Двадцать пощёчин по лицу».
Она получила свои удары тяжёлой открытой ладонью по обеим щекам, пока доктор стоял рядом, страдая и дрожа.
«Расскажите мне, если вы такие умные, если ваш слуга бежит прочь, почему мои посланники должны скрываться и ждать?»
Отец Чишольм пытался объяснить, что в это время гарнизон Паи-тан был в постоянной тревоге, и должно быть они охотятся на всех оставшихся людей Ваи, которые попадаются в поле зрения. Он знал, это должно быть разъяснено. Но подумал, что благоразумнее придержать свой язык.
«А сейчас, ты не так разговорчив. Десять ударов по плечам, за необоснованное молчание».
Он был избит снова.
«Верните нас в нашу миссию». Фиске потерял контроль над собственными руками и жестикулировал, как скандальная женщина. «Я уверяю вас под святой присягой, что вам всё будет уплачено без малейшего промедления».
«Я не дурак!»
«Пошлите других ваших солдат на Латерн-Стрит с сообщением, которое я вам напишу. Пошлите его сейчас, незамедлительно».
«Которых тоже зарежут? Пятнадцать ударов за то, что меня считают за дурака».
Под ударами доктор залился слезами. «Вы будете жалеть», он бормотал. «Я прощаю вас, но я жалею, я жалею вас».
Наступило молчание. Можно было видеть тупые ухмылки удовольствия на лицах наёмников и учеников Ваи. Он повернулся к Джошуа. Юноша был здоровым и сильным. Он действительно нуждался в новобранцах.
«Скажи мне. Готов ли ты для примирения встать под мои знамёна?»
«Я благодарен вам за честь». Произнёс Джошуа твёрдо. «Но это невозможно».
«Отрекись от вашего иностранного дьявольского Господа, и ты не пожалеешь».
Отец Чишольм выдержал момент жестокой неопределённости, подготавливая себя к болезненному отречению юноши от веры.
«Я умру с удовольствием за праведного Господа на небесах».
«Тридцать ударов несговорчивому негоднику».
Джошуа даже не вскрикнул. Он принял наказание, опустив глаза в землю. Он не издал ни стона. Но каждый удар отзывался в отце Чишольме содроганием.
«Сейчас вы посоветуете вашему слуге раскаяться?»
«Никогда». Ответил священник твёрдо, его душа ликовала от храбрости мальчика.
«Двадцать ударов по ногам за предосудительное упрямство».
На двенадцатом ударе, на передней стороне голеней стало видно раздробленную, хрупкую кость. Невероятная боль, прошла через разбитые кости. О Господи подумал Френсис, это самое ужасное для старых костей.
Ваи решил, что его уже достаточно наказали. «Я не могу продолжать защищать вас. Если деньги не прибудут завтра, у меня такое предчувствие, что наказание повториться».
Он дал команду прекратить истязание. Отец Чишольм смог медленно прихрамывая пересечь двор. Возвратившись в пещеры, миссис Фиске посадила его и, став на колени, рядом сняла с него ботинки и носки. Доктор, некоторое время осматривал и затем установил перелом конечности.
«Я не могу наложить шину…ничего, но эти лохмотья». Его голос высоко звенел от тревоги. «Это ужасный перелом. Если вы не отдохнёте, это может закончиться осложнениями. Видите, как дрожат мои руки. Спаси нас, Господи, всемогущий! Мы должны были ехать домой на следующий месяц. Мы так не можем…»
«Вилбур, пожалуйста». Она отвлекла его, спокойно подталкивая. Он молча и тщательно перевязал рану. А Фиске добавила: «Мы должны стараться сохранять наше душевное состояние на высоком уровне. Если мы не сделаем это сейчас, то никто не знает, что с нами случиться завтра».
Возможно, это было хорошо, что она подбадривала их.
Наутро все четверо были выведены во двор, который был заполнен, гудящими людьми Тою-ен-лаи, в ожидании обещанного зрелища. Их руки были связаны за спиной, и сквозь них была продёрнута бамбуковая палка. Двое солдат взяли её за противоположные концы и подняли узников на ноги, маршируя с ними по кругу арены шесть раз, приподнимали их как приветствие, перед балконом дома Ваи, на котором он сидел.
Слабый от боли в разбитых ногах, отец Чишольм чувствовал, сквозь тупой позор, своё полное бессилие, убивающий его, как эти создания Божьих рук, могут делать беззаботный праздники на крови и на слезах других людей. Он мог слышать ужасный шёпот, - «Господь никогда не мог создать таких людей как эти…так Господа не существует».
Он видел, несколько солдат имеют винтовки, он надеялся, что милостивый конец уже рядом. Но после перерыва, по знаку Ваи, они были проконвоированы ещё раз, по тому же пути, и вместе с толпой пошли вниз по крутой тропе мимо густых кустов к лодкам в узком притоке реки. Здесь перед взволнованной толпой, они были переправлены через мелководье и каждый скрытно привязан верёвкой к вбитому столбу в пяти футах от текущей воды.
Поворот от опасной и поспешной экзекуции был так внезапен, контраст с грязной пещерой был так разителен, что было невозможно сохранить спокойствие от перемены. Потрясение от воды растормошило их. Веяло холодом от весенних гор чистым, как хрусталь. Ноги священника перестали болеть. Миссис Фиске торжествующе улыбалась. Её мужество было достойным.
Её губы шептали: «Наконец-то мы помоемся».
Но не прошло и полчаса, как начались перемены. Отец Чишольм предпочитал не смотреть на своих товарищей. Река на первый взгляд такая живительная, постепенно становилась всё холоднее и холоднее, теряя свою привлекательность, сжимая их тела и нижние конечности окоченелостью, и ледяными тисками. Каждый удар сердца с силой проталкивал кровь через замороженные артерии, чувствовалось, пульс затихает. Голова, переполненная пульсирующей кровью, была в красном тумане. В этом полусознательном состоянии священник сохранял самообладание от этой пытки, которую он мрачно назвал «Водное крещение», пульсирующий садизм, возведённый в традицию, впервые применённый тираном Тчангом. Это было наказание вполне соответствующее цели и намерению Ваи. Возможно, это поддерживало его тлеющую надежду, что выкуп ещё может быть получен. Френсис неожиданно застонал, если это было правдой, их страдания ещё долго не закончатся.
«Это грандиозно». Со стучащими зубами доктор пытался говорить. «Эта болезнь…точно обозначена, как грудная ангина…отсутствует пульсирующее снабжение кровью сосудистой системы. О, благословенный Иисус!» Он начал хныкать. «О повелитель армий и сражений – почему ты так спешно покинул нас? Моя бедная жена…благодарю тебя Господи она в обмороке. Где я есть?…Агнесс…Агнесс». Он потерял сознание.
Священник с трудом повернулся, его глаза уставились на Джошуа. Голова мальчика еле обозначилась, в его затуманенном взгляде, и выглядела, как голова молодого святого Иоанна Крестителя на плоском блюде, - «Бедный Джошуа и бедный Иосиф! Как он мечтал о своём первенце!» Френсис произнёс заботливо:
«Сын мой, твоя храбрость и твоя вера – очень приятны мне».
«Ничего особенного, мастер».
Помолчали. Священник попытался шевельнуться, делая огромные усилия, чтобы преодолеть неподвижную окоченелость, сковавшую его.
«Я хочу тебе сказать, Джошуа. Ты получишь ту серую пони, когда мы вернёмся в миссию».
«Так вы мастер думаете, что мы ещё вернёмся в миссию?»
«Если нет Джошуа, то Благословенный Господь даст тебе эту серую пони на небесах».
После некоторого молчания, Джощуа сказал слабея.
«Думаю святой Отец, я предпочитаю маленькую пони в миссии».
Невыносимый шум раздался в ушах Френсиса, заканчивая разговор в навалившейся темноте. Когда священник снова пришёл в себя, они опять были в пещере, связанные вместе и в разодранном тряпье. Так он и лежал несколько мгновений, приходя в себя, и услышал, как Фиске говорил своей жене, в этом жалобном стенании, которым он скулил был полный упадок.
«Совершенно очевидно, мы все погибнем здесь…в этой ужасной реке».
«Да Вилбур дорогой, мы все уберёмся отсюда. Вряд ли я ошибусь, этот головорез завтра повторит всё это опять». Её тон был практически спокоен, словно она обсуждала меню на обед. «Давайте не будем обманывать сами себя дорогие мои. Если он сохранит нас живыми, это только потому, что он ищет возможность убить нас как можно ужасней».
«Неужели ты…не боишься, Агнесс?»
«Нет, и это разумно и ты не должен поддаваться этому. Ты должен показать этим жалким язычникам…и святому отцу, как спокойно умирают Новые Английские Христиане».
«Агнесс дорогая…вы смелая женщина».
Священник мог видеть, как она ободряюще прижала к себе своего мужа. Он был очень взволнован и потрясён пылкой поддержкой своих товарищей по несчастью, эти три человека такие различные, каждый из которых стал так дорог ему. Был ли путь к освобождению? Он глубоко задумался, сжав зубы, его взгляд был направлен в землю.
Часом позже, когда женщина пришла с блюдом риса, он стал между ней и дверью.
«Анна! Не отрицай, что ты Анна! Неужели у тебя нет никакой благодарности за всё, что было сделано для тебя в миссии?» «Нет» Она постаралась проскользнуть мимо него. «Я не дам тебе уйти, пока ты не выслушаешь меня. Ты ещё дитя господа. Ты не можешь видеть, как нас медленно убивают. Я заклинаю тебя Его именем, помоги нам».
«Я не могу ничего сделать». В темноте пещеры, невозможно было разглядеть её лицо. Но её голос довольно сердитый, был подавленным.
«Ты можешь сделать много. Оставь люк не запертым. Никто не подумает обвинить тебя».
«С какой целью? Все лошади охраняются».
«Нам не нужны лошади, Анна».
Вопросительная искра вспыхнула в её сосредоточенном взгляде. «Если вы убежите из Тою-ен-лаи пешком, вас поймают на следующий день».
«Мы убежим на лодке…спустимся вниз по реке».
«Это невозможно». Она отрицательно покачала головой. «Течение слишком бурное».
«Лучше утонуть в реке, чем погибнуть здесь».
«Это не моё дело, где вы утонете». Ответила она во внезапном порыве: «И помогать кому-либо не в моих правилах».
Неожиданно, доктор Фиске вышел из темноты и сжал её руки. «Смотрите Анна, потрогайте мои пальцы, дайте надежду. Вы должны сделать, это ваше дело. Вы понимаете?» оставьте дверь открытой этой ночью». Наступило молчание.
«Нет». Она заупрямилась, медленно освободила свои руки. «Я не могу ночью».
«Ты должна».
«Я сделаю это завтра…завтра…завтра». С внезапно изменившимся поведением и звериной грацией, она подняла голову и выскользнула из пещеры. Люк закрылся позади неё с тяжёлым грохотом.
Мрачное молчание наполнило пещеру. Никто не поверил, что эта женщина может сдержать своё обещание. Даже если она выполнит это, её обещание было слабым утешением, необходимо было выстоять грядущий день.
«Я больной человек». Капризно бормотал Фиске, кладя собственную голову на плечо своей жены. В темноте они слышали его возню на его месте. «Моя одежда промокла. Вы слышите это…это всё довольно глупо…ужасное объединение. О Господи, я думаю пытки инквизиции были милосерднее».
Тем не менее, ночь миновала. Утро было холодным и пасмурным. Свет просачивался сквозь щели, и звуки были слышны со двора. Миссис Фиске поднялась со своего места, с видом высокой решительности написанном на её измождённом и мрачном лице, с головой ещё покрытой подаренным платком. «Отец Чишольм, вы здесь настоящий священник. Я прошу вас прочитать молитву, прежде чем мы выйдем отсюда, чтобы мучиться вновь».
Он встал на колени рядом с ней. Они все взялись за руки. Он молился неистово, как только мог, как ни молился ни разу за всю свою жизнь. Затем солдаты пришли за ними.
Ослабевшим до изнеможения, река показалась им холоднее, чем накануне. Фиске истерически запричитал, как только они привязали его... Отец Чишольм стал необыкновенно задумчивым.
Погружаясь в воду, его мысли побежали путано, очищение водой, один глоток и вы были бы спасены. Какое количество глотков было здесь? Миллионы и миллионы…четыреста миллионов Китайцев, все желают быть спасёнными, каждый глотком водя…
«Святой отец! Дорогой, хороший Отец Чишольм. Миссис Фиске, звала его, её глаза блестели странным, лихорадочным блеском. «Они все наблюдают за нами с берега. Давайте покажем им, какие мы. Например. Давайте петь. Какой гимн является для нас общим? Конечно Гимн восхваления Христа. Сладкая мелодия. Начали, Джошуа…Вилбур…все вместе». Она стремительно поднялась, и на высокой вибрирующей ноте:

«О приди, все мы ждём,
Радости и торжества…»

Он подхватил со всеми:

«О приходи ты, о приходи ты на Землю».

Поздно вечером, они снова были возвращены в пещеру. Доктор лежал на своей половине. Его дыхание было хриплым. Он говорил сам себе с торжеством. «Крупозное воспаление лёгких, Я знал это вчера. Затемнение верней части и хрипы. Я извиняюсь Агнесс, но…я даже рад этому».
Никто не сказал ничего. Она стала массировать его горячий лоб своими тонкими, замёрзшими пальцами. Она ещё массировала, когда Анна вошла в пещеру. На этот раз, как это ни странно, женщина не принесла с собой никакой еды.
Она просто стояла в проходе, пристально разглядывая их, с видом зловещего недовольства. Наконец она сказала: «Я решила отдать ваш ужин мужчинам. Они восприняли это за грандиозную шутку. Идите быстрее пока они не разобрались в этом обмане».
Наступила абсолютная тишина. Отец Чишольм почувствовал, как его сердце забилось в его измученном пытками теле. Это выглядело невероятным, они могут покинуть пещеру на своих собственных ногах. Он произнёс: Господь благословит тебя, Анна. Ты не забывай его, и Он не забудет тебя».
Она не ответила. Она посмотрела на него своими тёмными, неземными глазами, которые он не мог никогда прочитать, даже тогда в ту первую ночь, когда нашёл её под снегом. Это наполнило его бурным удовлетворением, она подтвердила верность его учения, открыто перед доктором Фиске. Она постояла мгновение, затем выскользнула прочь.
Вне пещеры было темно. Он мог слышать смех и громкие голоса с соседней от заключения территории. На другом конце двора стоял освещённый дом Ваи. Расположенные рядом конюшни и солдатские казармы стояли полностью освещённые. Отрывистый собачий лай парализовал их нервы от страха. Эта слабая надежда была, как боль, удушающая своей продолжительность.
Очень осторожно он старался ступать ногами. Это было практически невозможно, он чувствовал как ему тяжело, капли пота стекали на его брови. Его ступни распухли, раза в три от их натурального размера и были совершенно недееспособны.
Шёпотом он попросил Джошуа взять, почти бессознательного доктора, на спину и бережно перенести его к лодкам. Он смотрел, как они уходят, сопровождаемые миссис Фиске. Джошуа согнулся под мешкообразным телом доктора, благоразумно стараясь не стукнуть его о камни. Тихий шелест россыпи камней, навалился на него таким шумом, казалось, от этого поднимется мёртвый. Он снова вздохнул, но никто не услышал этого, кроме него самого. Через пять минут Джошуа вернулся. Повиснув на мальчишеских плечах, он медленно поплёлся превознемогая боль, вниз по тропе.
Фиске уже устроился на дне лодки, вместе со склонённой над ним женой. Священник устроился на корме. Приподняв свои беспомощную ногу обеими руками, он постарался убрать её с дороги, как обрубок бревна, затем примостился на планшире, опершись на локоть. Джошуа тем времен наклонился и начал развязывать причальную верёвку, после этого взял единственное кормовое весло и оттолкнулся от берега.
Вдруг с высокого берега грянул выстрел, затем последовал один за другим широким раскатом. Началась громкая возня, собаки залились громким лаем. Появилось два зажжённых факела, вверху, в темноте, которые двигались, сопровождаемые резкими, возбуждёнными голосами и громким топотом вниз к реке.
Губы священника шевелились, не смотря на мучительное состоянии всего тела. Но он сохранял молчание. Джошуа сматывал и укладывал в моток верёвку, он осознавал опасность, без дополнительных распоряжений и команд.
Наконец задыхаясь, мальчик вытянул из воды остаток верёвки и сложил его на корме. Тотчас, отец Чишольм почувствовал, лодка свободно поплыла, полностью подчиняясь потоку, он понял, они плывут по течению. Они сплавлялись бесцельно, подальше от стоячей воды, и заскользили в стремительном потоке вниз по течению. Напротив и позади них, факела отмечали группу бегущих по берегу людей. Беспорядочно гремели винтовочные выстрелы. Вперед несущаяся их вода, обозначала себя резким шумом. Мгновения спустя они понеслись быстрее, затем очень быстро, далее они оказались почти в струе. Отец Чишольм всматривался вперёд, в стену темноты, возбуждённый освобождением, как вдруг невидимый, удар, очень большой силы обрушился на него из ночи. Его голова откинулась в сторону, словно от удара камнем очень большой величины. После нанесённого удара, он уже не чувствовал боли. Он поднёс руки к своему мокрому лицу. Пуля прошла под его верхней челюстью, разорвав его правую щёку. Он хранил молчание. Стрельба продолжалась. Но ни в кого больше не попали.
Река несла их вперёд с устрашающей скоростью. Он был практически уверен в своём собственном предположении, это была Хуанхэ – другой реки здесь просто не могло быть. Он наклонился к лежащему Фиске и наблюдал, как сознание делает усилие и меняет его настроение.
«Как вы себя чувствуете?»
«Довольно удобно, предполагаю, я умираю». Он разразился отрывистым кашлем. «Я извиняюсь, за собственную слабость перед старой женщиной, Агнесс».
«Пожалуйста, не говори ничего дорогой».
Священник почувствовал печаль. Жизнь Фиске была уже вне опасности. Его собственное состояние было на пределе человеческих сил. Он хотел верить и чувствовал непреодолимое желание заплакать.
Постоянное возрастание шума бурлящей воды, подсказывало, они приближаются к водопаду. Шум представлялся пятном, совершенно не видимым. Священник не видел ничего. Своим единственным веслом, он направлял лодку по самому главному потоку. Они понеслись вниз, он доверил их на волю Господа.
Священник был весь внимание, поглощённый одной мыслью, как найти безопасный путь в этом невидимом грохоте. Шум ввёл его в ступор. Он отбросил бесполезное весло, так как их подбрасывало и колыхало невообразимо. В это время они почувствовали, что стали падать в пустое пространство, словно дно отвалилось от лодки. Когда падающая волна подхватывала их на мгновение, он думал, мы должны погибнуть. Но они выныривали вновь, кипящая вода увлекала их за собой, вертела и кружила вниз, вниз. Всякий раз, когда он думал, что они должно быть уже свободны, новый страх врывался опять, проникая в них и захватывая. В узких местах они бились о каменные берега, со страшной силой, подкидываясь выше деревьев, которые росли на берегу, затем вновь стремительно обрушивались вниз. Его разум был захвачен водоворотом, сотрясаясь и дрожа вниз, вниз, вниз.
Мир спокойной воды, был далеко внизу, казался ему недостижимой мечтой. Периоды глубокого обморока охватывали его, рисуя широкую и безбрежную гладь спокойной воды. Он не мог предположить, какое расстояние они одолели в темноте, он прикидывал это должно быть много ли. Все что он знал: они могли по Хуанхэ, по её спокойной глади, доплыть в Паи-тан.
Он постарался пошевелиться, но не мог, болезнь проявила себя мучением. Его поломанная нога, была, как будто налита свинцом, боль его пораненного лица было похожа на зубную. С невероятными усилиями он перевернулся и медленно опустился на дно лодки на собственных руках. Светало. Джошуа сжался в комочек, его тело было безжизненным, но дышало. Он спал. На дне джонки Фиске и его жена лежали вместе, её рука придерживала его голову, её тело защищало его от воды, которая перехлёстывала через борт. Она не спала и спокойно размышляла. Священник, будучи в сознании, с громадным удивлением смотрел на неё. Она одна из всех них показала величайшую стойкость. Её взгляд ответил на его немой вопрос слабым отрицанием. Он мог видеть, её муж почти умер.
Фиске дышал с маленькими спазматическими всхлипываниями, которые прекращались, когда он не дышал. Он постоянно что-то бормотал, но его глаза, словно заворожённые мыслью, были открыты. И неожиданно, что-то неясное стало твориться с ним, его осветил признак сознания. Лёгкое движение искривило губы – более ничего, в его оцепенелости можно предположить, это была улыбка. Его бормотание перешло в осмысленную форму.
«Не гордитесь собой…дорогой юноша…на Анну». Небольшой перерыв в дыхании. «Не так уж прекрасно ваше учение, как -». Очередной спазм. «Я подкупил её». Болезненное сотрясение от смеха. «Пятьюдесятью долларовой купюрой, которую я всегда хранил в своём башмаке». Последовало торжествующее молчание. «Но господь благословил вас, дорогой юноша, за всё».
Он выглядел счастливым, сейчас, когда приближался к финальной точке. Он закрыл свои глаза. Как только солнечный луч заскользил по воде, они увидели, что он умер.
Находясь на корме, отец Чишольм видел, как миссис Фиске сложила руки умершего человека на груди. Он посмотрел отстранено на свои собственные руки. Тыльные стороны его запястий выглядела странно, они были покрыты зияющими красными ранами. Когда он присмотрелся, то увидел, что они под кожей как бы наполнены дробью. Он подумал, какие-то насекомые жалили меня, пока я спал.
Позднее, в наступившем туманном утре, он увидел широко разлившуюся реку, во всё её великолепии, с рыбачьими лодками и кабинами для жилья. Он прикрыл свои слезящиеся глаза. Джонка дрейфовала…дрейфовала в золотых лучах восходящего солнца, которые освещали их.

13

Однажды утром, шесть месяцев спустя, два новых миссионерских священника, отец Стефан Мансей и отец Джером Крейг, вели утреннюю дискуссию, покуривая сигареты и попивая кофе.
«Чтобы не случилось вокруг, то и совершенно. Спасибо Господу, что погода прекрасна».
«И надолго». Отец Джером кивнул. «Это благословение Господне, и мы имеем в этом подтверждение».
Они были молоды, здоровы, полны жизненных сил, с непререкаемой верой в самих себя и в Господа. Отец Мансей, американский священник с медицинским образованием из Балтимора был слегка выше второго, более шести футов, но плечи отца Крейга позволяли ему занимать место в боксёрской команде Холивела. Не смотря на то, что Крейг был Британцем, он с удовольствием научился Американским остротам, за два года пребывания в колледже святого Михаила в Сан-Франциско. Здесь, ко всему прочему, он и встретился с отцом Мансеем. Двое почувствовали внутреннее влечение друг к другу, и вскоре стали, как «Стив» и «Джерри», кроме случаев, когда вспышки собственного достоинства предполагали более официальное общение.
«Скажи Джери, а не сыграть ли нам сегодня после обеда в баскетбол? – Или в том же тоне, святой отец, а сколько вам завтра месс служить? То, что они были вместе посланы в Паи-тан, наложило отпечаток на их дружбу.
«Я просил матушку Мери присмотреть». Отец Стив налил себе приготовленный кофе. Он был чисто выбрит и мужественен, два года синьор Крейг воспринимался всеми, как лидер их парного союза. Необходимо только обсудить последние события. Она так весела и услужлива. Она готова оказать нам великую поддержку».
«Да она здесь знатная персона. Честно, Джерри, мы будем здесь делать вещи, поднимающие шум, когда мы захотим этого сами».
«Тс! Не говори так громко». Забеспокоился отец Стив. «Старый малый не так глух, как ты думаешь».
«Он конечно штучка». Отец Джерри расплылся в доброй улыбке воспоминаний. «Я знаю, ты сталкивался с ним неоднократно. Но в таком возрасте трястись с поломанной ногой, разворочённой челюстью и оспой, которую он пережил – Да! – Это говорит кое-что о его мужестве».
«Он ужасно настрадался, это правда». Сказал Мансей серьёзно. «Это успокоит его наконец. Я надеюсь, долгая дорога домой, будет для него приятной».
«Он забавный старый дьявол – извини святой отец, и думаю совершенно старомодный. Ты помнишь, он был сильно болен, но послал миссис Фиске четыре приглашения с постели, прежде чем она вышла из дома. Ужасную тревогу испытали мы пока он болел. Вспомни, как он любил говорить «Как я могу отдыхать, если со мной всё в порядке?» Джерри засмеялся.
«В другой раз, он готовил говяжий бульон от головной боли для Матушки Мери» – отец Стив не мог скрыть улыбки. «Нет, нет, святой отец мы не должны о нём говорить плохо, он лучший из нас. После всего, что он пережил, он не так плох, если вы примите его путь правильным. У любого бы выпала большая часть волос, если бы он пробыл здесь около тридцати лет в одиночестве. Благодарю Господа, мы вдвоём приехали сюда».
Розовощёкая Матушка Мери, вошла, улыбаясь, глаза её были красивыми и дружелюбными. Она была счастлива, с этими новыми священниками, которых она воспринимала, как двух приятных мальчиков. Она могла им быть матерью. Это было хорошо для миссии, что происходило вливание молодой крови. Это должно быть более по человечески, иметь настоящую прачечную для священников и присматривать за сохранностью нижнего белья.
«Здравствуйте Преподобная матушка. Можем ли мы, предложить вам чашечку этого безалкогольного напитка? Прекрасно. Два куска? Мы будем любоваться вашими прекрасными зубами, даже в Великий пост. Ну а сейчас, поговорим о завтрашней прощальной церемонии для отца Чишольма».
Они говорили вместе, дружелюбно и внимательно около получаса. Затем матушка Мери, как показалось, навострила уши. Её приверженность материнской заботе углубилась. Внимательно прислушиваясь, она проговорила с нотой беспокойства.
«Вы не дали ему повода догадаться об этом?» Я нет. Господь благословил мою душу, я уверена он уедет, ничего нам не сказав». Она покраснела. «Простите меня святой отец. Я должна идти искать его, куда он запропастился. Если он пошёл и промочил свои ноги, это разрушит всё».
Скрываясь под своим старым круглым зонтом, отец Чишольм совершал своё последнее паломничество по собственной миссии Святого Андрея. Незначительное движение давалось ему с трудом; с явным облегчением, он пришёл к выводу, что неприятная, тягостная и долгая болезнь начала уходить из него. Он был пожилым человеком. Мысли были довольно неожиданными, он чувствовал себя немного по-другому, хотя сердце совершенно не изменилось. А завтра он должен покинуть Паи-тан. Невероятно! Когда он направил свои кости в миссию-сад Вили Тулоча, фраза из письма Бишопа пришла ему на ум…«не стремитесь наверх, позаботьтесь о вашем здоровье, глубоко благодарны за завершение вашей работы в поле иностранной миссии». Так, на то была воля Господа!
Он остановился, сейчас в маленьком церковном дворе, очищенном от мусора принёсённого наводнением, туманно вспоминая мелочи топорного строительства – Вили, Сестра Клотильда, садовник Фу, и другие, каждый от начала и до конца, это веха в их общем паломничестве.
Он тряхнул своей головой, как старая лошадь, разгоняет рой насекомых в солнечный день на поле; реально он не должен был предаваться воспоминаниям. Он окинул взглядом новый выпас, огороженный низким забором. Джошуа сопровождал свою серую пони в такт её шагам, а четверо его братьев восторженно наблюдали за ним. Сам Иосиф находился неподалёку. Полный, самодовольный, сорока пяти лет, встречающий девять своих детей, которые возвращались после обеденной прогулки, он медленно толкал плетёную из ивы коляску прямо по направлению к охотничьему домику. Какое невероятное богатство, подумал священник, расплываясь в продолжительной улыбке, умиляясь этому благородному мужчине.
Он совершил главный свой обход скромно, как это только возможно, в связи с тем, что ожидало его завтра. Школа, спальня, трапезная, рабочие комнаты для вязания, маленькая пристройка, в которой он открыл в прошлом году мастерскую по плетению корзин для слепых детей. Ну…почему лепят такие отвратные этикетки? Он уже судил их за эти маленькие наклейки. В его нынешнем состоянии лёгкой меланхолии, он относился к этому, как к мелочи. Далее он проследовал чопорно. Из нового холла донесся угрожающий скрежет металла. Снова он внезапно криво улыбнулся, или возможно нахмурился. Эти юные священники со своими горячими идеями! Только прошлой ночью, когда был в раздражении, он инструктировал их по топографии миссии, конечно безрезультатно, а доктор даже прошептал: «Аэроплан». Вот какие мысли пришли к нему! Два часа полёта в деревню Лию. А его первое путешествие продолжалось две недели пешком! Он не мог идти дальше, после обеда станет прохладно и вернётся простуда. Но мысленно он знал, его непослушание может заслужить неодобрение и брань, он тяжело опёрся на зонт и медленно начал спускаться вниз с Холма Бриллиантово Зелёного Нефрита, по направлению к заброшенному месту первой забытой миссии. Хотя внутренний двор был обгорожен бамбуком, нижний его край был ветхим и подтоплен, но сырой кирпич ещё был не разрушен.
Он наклонил голову и прошёл под рифлёной крышей, критикуя, без остановки, кучу других недостатков, которые вспоминал и видел в молодых священниках, которые были тёмными, страстными и значительными. Он преклонился перед жаровней, его единственным компаньоном оказался простой Китайский мальчик. Ту первую мессу он отслужил в этом месте, на его японском жестяном баке, без звонка и подноса, в совершенном одиночестве, но самостоятельно – незамедлительно всё это пронзительно зазвенело в нём туго натянутой струной его памяти. Неповоротливая, неловкая и неуклюжая фигура, стала на колени, и он молил Господа, судить его без учёта его поступков, а только за его мысли и намерения.
Возвратившись в миссию, он направился на крыльцо, и поднялся неслышно по ступеням. Он был счастлив; никто не увидел, как он вернулся. Он не хотел «большого шума», так он позволял называть топот ног и хлопанье дверей, с бутылками горячей воды и заботливо приготовленным бульоном. Но он был удивлён, когда открыл дверь своей комнаты и увидел там мистера Чиа. Его невыразительно лицо, сейчас ещё серое от холода, осветилось вдруг неожиданной теплотой. Не склонный к формальному выражению чувств, он сжал руку своего старого друга.
«Я надеялся, что вы должны прийти».
«Как мог я удержаться от посещения?» мистер Чиа произнёс это с сожалением и страной тревогой в голосе. «Мой дорогой святой отец, стоит ли мне говорить вам, как глубоко я переживаю ваш отъезд. Наша долгая дружба имеет большое значение для меня».
Священник ответил спокойно: «Я тоже буду много думать о вас. Ваша доброта и отзывчивость очень мне по душе».
«Это невосполнимая потеря». Мистер Чиа сделал жест признательности, «кроме всего ваша бесценная помощь мне. Я всегда мог радоваться миру и красоте вашего сада при миссии? Без вас сад придёт в запустение». В его тоне появился проблеск надежды. «Но далее…возможно, после вашего выздоровления…может вы вернётесь Паи-тан?»
«Никогда» Священник помолчал, задумчиво улыбаясь. «Мы должны смотреть вперёд, наша встреча состоится на небесах, в загробном мире.
Воцарилось напряжённое молчание. Мистер Чиа прервал его с вызовом. «С тех пор как мы столько лет были вместе, может быть неуместно, говорить о загробном мире в момент расставания».
«Всё своё время я посвящал таким разговорам».
«Мистер Чиа колебался, испытывая необычную неловкость. «Я никогда не задумывался глубоко над тем, что нас связывает в этой жизни. Но если такой момент наступил, то мне глубоко приятно радоваться вашему дружескому отношению».
Несмотря на долгое общение, отец Чишольм не схватывал налету некоторые местные реплики. Он улыбнулся, но не ответил ничего. А мистер Чиа переживал большие затруднения, очень хотел быть понятым.
«Мой друг, я часто говорил: Имеется много религий и каждая имеет свои ворота на небеса». Его тёмная кожа слегка побледнела от волнения. «Но сейчас очевидно, что у меня появилось непреодолимое желание войти туда вашими воротами».
Наступило гробовое молчание, согнутая фигура отца Чишольма оставалась неподвижной и строгой.
«Я не могу поверить, что вы говорите серьёзно».
«Однажды много лет назад, когда вы вылечили моего сына, я не был серьёзен. Но тогда я не имел представления о настоящей вашей жизни…о терпении, смирении, и храбрости. Это лучшая из религий, а лучше всего судить о качестве религий можно по её служителям. Мой друг…вы сумели стать для меня примером».
Отец Чишольм поднял собственную руку ко лбу мистера Чиа, что показало тайное волнение. Собственный разум часто упрекал его за первичный отказ принять мистера Чиа в приход без обоснованной причины. Он медленно произнёс. «На протяжении всего дня мои уста горько корили меня в собственной несостоятельности. Ваши слова возродили огонь в моём сердце. Потому что в этот момент я почувствовал, моя работа не была напрасной. Но супротив всего этого, я говорю вам… не делайте этого по дружбе, а только если вы действительно верите».
Мистер Чиа ответил твёрдо. «Моё желание окончательно. Я делаю это и по дружбе и по вере. Мы как братья, вы и я. Ваш Господь должен также быть и моим. И не смотря на то, что мы должны расстаться, завтра я буду точно знать, в райском саду нашего Господа наши души однажды встретятся».
Впервые священник был не в состоянии говорить. Он тщетно пытался скрыть глубоко свои чувства. Он протянул руки к мистеру Чиа. Низким срывающимся голосом произнёс:
«Давайте спустимся вниз в церковь».
На следующее утро было тепло и ясно. Отец Чишольм проснулся от звуков пения, освободившись от простыней миссис Фиске, которые составляли его постель, он шагнул к открытому окну. Под его балконом двадцать маленьких девочек из детской школы не старше девяти лет, одетые в белые и голубые платья, пели ему серенаду: «Приветствуем, улыбаясь, утро… он улыбнулся им. В конце десятого куплета он крикнул вниз:
«Этого достаточно. Идите и займитесь своим завтраком».
Они остановились, улыбаясь ему вверх, и осторожно держа нотные листы. «Тебе нравится это, святой отец?»
«Нет… Да. Но сейчас время завтрака».
Они начали с самого начала, и пели это всё в полном объёме, пока он брился. От этих слов он порезал свои влажные щёки. Рассматривая в течение минуты собственное отражение в зеркале в оспинах, шрамах, а сейчас ещё и окровавленное, он подумал спокойно, Дорогой мой, я стал похож на страшного бандита, а я должен вести себя очень хорошо сегодня.
Ударил колокол на завтрак. Отец Мансей и отец Крейг ожидали его, в полной готовности, предупредительные и улыбающиеся – один заботливо отодвинул ему кресло, другой поднял салфетку накрывающие его тарелку. Они были так озабочены услужить ему, хотя могли просто сидеть смирно. Он нахмурился.
«Может, Вы молодые идиоты, прекратите ухаживать за мной, как за вашей великой бабушкой в день, когда ей исполниться сто лет?»
Довольно юморной, этот старый малый подумал отец Джерри. Он улыбнулся приветливо. «Почему, святой отец мы должны обращаться с вами, как с простым смертным. Конечно, вы не могли получить той достойной платы, как пионер, который протаптывал первые тропы. Вы не хотели быть «любым». Это ваша естественная награда и вы не должны иметь никаких сомнений в этом».
«У меня имеет большое количество сомнений».
Отец Стив сердечно сказал: «Вам не стоит беспокоится святой отец, я знаю, как вы себя чувствуете, и мы не позволим вам упасть. Поэтому Джерри, думаю отец Крейг, и я имеем перед собой цель удвоить площадь и эффективность миссии святого Андрея. Мы намерены выучить двадцать катехизаторов, платить им хорошее вознаграждение, открыть рисовую кухню на Лантер-Стрит, как раз напротив методистской церкви наших противников по вере. Мы ударим их в глаз всей правотой». Он засмеялся натурально и убеждённо. «Это будет откровенно, честно, открыто и по Католически. Подождите только, и мы претворим наши планы в жизнь! Подождите только и мы начнём посылать вам наши отчёты о преобразованиях. Только подождите -».
«Коровы приходят домой». Произнёс отец Чишольм мечтательно.
У двух молодых священников изменилось выражение лица. Отец Стив сказал заботливо:
«Вы не должны забывать принимать лекарства по дороге домой, святой отец? Одна столовая ложка микстуры три раза в день. В вашем портфеле имеется большая бутылка».
«Нет, это не по мне. Я выкину её прочь, прежде чем спущусь вниз». Внезапно отец Чишольм начал смеяться. Он смеялся пока его начало трясти. «Мои дорогие мальчики, не беспокойтесь обо мне, я сварливый мерзавец. Вы сделаете главное дело, если не будете меня беспокоить…если будете добры и терпимы, и особенно если вы не будете стараться учить каждого пожилого Китайца, с какого конца разбивать яйца».
«Почему…Да…Да, конечно, святой отец».
«Смотрите! У меня нет самолётов в запасе, но мне нравится покидать вас, оставляя полезный маленький сувенир. Он был подарен мне старым священником. Он был со мной в большинстве моих путешествий». Он встал из-за стола, отправился в угол комнаты, и вернулся со старым клетчатым зонтом Расти Мака, и вручил его им. «Этот зонт имеет непререкаемый авторитет среди всех государственных зонтов Паи-тан. Он, может быть, принёсёт вам радость».
Отец Джерри взял его бережно, так словно это была особая реликвия.
«Спасибо Вам, спасибо, святой отец. Какие приятные цвета. Такие есть в Китае?»
«Намного хуже, я уверен». Старый священник улыбнулся и затряс головой. Он ничего больше сказать уже не мог.
Отец Мансей опустил свою салфетку, как тайный сигнал своим коллегам. В его глазах был блеск от прекрасно сделанного дела. Он порозовел.
«Хорошо, святой отец, если вы простите отца Крейга и меня. Время пришло, и мы ожидаем отца Чою с минуты на минуту…
Они оживлённо отошли.
Он готовился отбыть в одиннадцать часов. Он вернулся в свою комнату. Когда Чишольм упаковал весь необходимый багаж, у него осталось ещё около часа, чтобы побродить вокруг. Он спустился и нерешительно, чисто подсознательно, направился к церкви. Здесь, вне собственного дома, он остановился, искренне изумляясь. Весь его приход, около пятисот человек, стояли и ожидали его, в молчаливом смирении, во внутреннем дворе. Прихожане из деревни Лию, с отцом Чою, стояли с одной стороны, старые девы и ремесленники с другой, его любимые дети, сопровождаемые матушкой Мери, Мартой и четырьмя сестрами китаянками, стояли в первом ряду. Их глаза были полны внимания, все были устремлены на его незначительную фигуру, это доставило ему внезапную боль.
Стояла глубокая тишина. Нервозное состояние Иосифа показывало, что ему поручено провожать священника с почётом. Два кресла выглядели, как магическая уловка. Когда старый, святой отец присел на первое, Иосиф взобрался на второе, и почти балансируя, развернул некий свиток.
О Вы, Самый Великий и Достойный Посланник Небесного Бога, с неописуемой мукой, мы твои дети, свидетельствуем Ваше убытие через широкие океаны…»
Этот адрес не отличался от сотен других панегириков, за исключением того, что этот был плаксивее. Благодаря бесчисленным репетициям перед собственной женой, выступление Иосифа покорило весь двор. Он начал потеть, его живот трепетал как желе. Бедный, дорогой Иосиф, думал священник, уставившись на его ботинки, думая о том, как этот молоденький юноша двигался и возмужал под его руководством за тридцать лет.
Когда всё это закончилось, его прихожане очень задушевно запели «Цвети Господи». Разглядывая собственные ботинки, и чистым голосом подпевая, священник почувствовал, как тают его старые кости. «Дорогой Господь», молился он «не дай мне стать довольным собой».
Для поздравления они выбрали самую юную девочку, спрятанную в красиво украшенной корзине. Она появилась в чёрной юбке и белой блузке, не совсем уверенная в себе, движимая собственным инстинктом и шёпотом преподобной матушки Мери. Она встала на колени перед ним, держа в руках богато украшенный потир, который они заказали по почте из Накина, его глаза были безжизненны также как и её. «Благословляю тебя, благословляю тебя моё дитя», бормотал он. Ничего более Чишольм сказать не мог.
Единственное кресло Мистера Чиа попало в круг его туманного взгляда. Дружественные руки помогли ему разместиться в нём. Сформировалась процессия, которая была разорвана в середине, взлетевшим фейерверком и неожиданным взрывом из-за новой школьной ограды.
Так он и следовал на кресле медленно вниз холма, подобно епископу на плечах мужчин. Он старался скрывать собственные чувства от этой забавной комедийной толпы. Двадцать школьников в белоголубой форме, с надутыми от удовольствия щеками, в сопровождении девочек лет восьми в Китайской военной форме, меховых киверах и высоких белых сапогах, вращали флагами на тростниковых палках и высоко поднимали колени. Но почему-то он сознавал смехотворность этой церемонии, и ему хотелось её прекратить. В городе по направлению следования его встречали толпы людей с радостными лицами. Большое количество фейерверков взлетало на каждом перекрёстке. Как только он приближался, море цветов расстилалось перед ним.
Лодка мистера Чиа мирно ожидала перед ступенями трапа, её двигатель мерно работал на холостом ходу. Кресло было опущено, Чишольм поднялся. Это случилось как раз во время. Здесь были самые ближайшие и навсегда дорогие ему люди: двое молодых священников, отец Чою, преподобная матушка, Марта, мистер Чиа, Иосиф, Джошуа… все они, и несколько женщин из прихода плакали, становились на колени и целовали ему руки. Он пытался сказать что-нибудь, но не мог связно вымолвить ни слова. Дыхание его было бурным.
Как слепой он ступил на борт лодки. Он повернулся снова ко всем лицом, и они замолчали, как по мановению палочки. По обусловленному сигналу детский хор запел свой самый любимый гимн: «Великий Творец». Они пели его и в прошлом.

«Сошёл, Небесный Дух, Творец, сошёл,
Со сверкающего небесного трона».

Он всегда любил эти благородные слова, написанные в великую эпоху Карла Великого в девятом веке, это самый любимый гимн Церкви.

Бери во владение наши души,
И сделай их все своими собственными.

Ох, как прелестна эта мысль, смягчённая этой добротой, этой приветливостью всех прихожан…но ох, как зло несправедливо. Гримаса перекосила его лицо.
Так лодка двинулась, и он поднял свои руки благословить их, слёзы потекли по его разбитому лицу.

открыть: Глава 5. Возращение