| назад | главная |

перевод: Миронов Валерий Михайлович


Ключи от Рая

Кронин Арчибалд Джозеф (1896 – 1981)



Глава 4. Китайские происшествия (продолжение 1)

7

Одним солнечным утром 1912 года, отец Чишольм отделял воск в сотах, заканчивая сезон сбора мёда. Его рабочие место, обустроенное в Баварском стиле, в конце кухонного стола, в аккуратно подстриженном саду, практически, представляло педальный станок, а другие инструменты были разложенные здесь же. Всё это было для него источником радости, Мария-Вероника дала ему на целый день ключ от помещения, где стоял сладкий запах расплавленного сахара. Громадный чан прохладного жёлтого мёда стояла среди сырых стружек прямо на полу. На скамейке стояли открытые медные сосуды с коричневатым воском, из которого он завтра должен был отливать свечи. И какие свечи! – равномерно горящие, со сладким ароматом; даже в соборе Святого Петра не найти такой свечки как эти!
Со вздохом удовлетворения, он расправил свои брови, его короткие ногти были жирными от воска. Затем водрузил большой чан мёда на плечи, захлопнул за собой дверь и тронулся по двору миссии. Он был счастлив. Просыпаясь по утрам, со скворцами, трещащими на крыше, и заморозками, которые уже падали на траву в виде инея. Его второй мыслью было, не может быть большего счастья, чем возможность работать – много собственными руками, немного головой, но больше собственным сердцем – и жить просто, как здесь, прямо на земле, которую ему никогда не увидеть с далёких небес.
Провинция процветала, и люди забывали кровь, чуму, голод, всё было мирно. За пять лет, которые миновали после перестройки, благодаря благородству Каунт Эрнст Ван Хохенлох, миссия расцвела вновь. Церковь стала больше и прочнее первой. Он строил её основательно, с твёрдым убеждением, не использовать ни известковой, ни гипсовой штукатурки, используя монашеский опыт, который королева Маргарита применила в Шотландских центрах до этого. Классика и строгость, с простой колокольней, и нефами поддерживаемые сводчатыми арками, эти планы росли в нём, пока он не заразил этим других. И это было безопасно.
Школа была увеличена, и новый детский дом был выстроен дополнительно. А приобретение в собственность двух приграничных орошаемых полей, заставило продумать и построить домашнюю ферму с коровником, свинарником и цыплятами, бегающими под ногами, за которыми ухаживала Марта, осторожно ступая в деревянных башмаках, прикармливая их кукурузным зерном и радостно приманивая на Фламандском языке.
В настоящее время его приход насчитывал две сотни верующих душ, ни одна из которых по принуждению не приклоняла колени перед алтарём. Орган имел тройной размер и был первым неуклюжим началом плодов его упорного предвидения. Старшие девочки, помогали монашкам вместе с младшими, некоторые были уже послушницами, другие должны были вскоре уйти в мирскую жизнь. В прошлое Рождество он выдал замуж самую старшую девятнадцати лет за молодого фермера из деревни Лию. Он печально улыбнулся, сознавая собственную причастность к их образованности. Его недавний пастырский визит в Лию – счастливая и успешная экспедиция, из которой он вернулся на прошлой неделе – молодая жена с опущенной головой, сказала ему, он должен возвратиться и как можно скорее выполнить другое крещение.
Так он брёл с тяжелой бадьёй мёда на плече, согнутый маленький человек сорока трёх лет, без волос на голове, с ревматизмом, поразившим все его суставы, ветка жасмина уткнулась ему в щеку. Сад редко выглядел так привлекательно: он сейчас находился под присмотром Марии-Вероники. Осознавая ограниченную ловкость своих рук, он не мог претендовать на сельскохозяйственные способности своих пальцев. Но Досточтимая матушка открыла в себе недюжинные способности в деле выращивания сельской продукции. Семена прибывали к ней из дома в Германии. Они были крепко упакованы в тюки, и по её желанию завёрнуты в мешковину. Её письма вымаливали черенки и для этого рассылались поскорее в известные сады Региона и Пекин – они летели, как его собственные, быстрые, белые голуби, упрямые и домашние. Эта красота, которая в настоящее время окружала его, это святилище солнечных лучей, наполненное щебетанием и жужжанием, были её работой.
Их дружеские отношения не были подобием этого прекрасного сада. Здесь, действительно, когда он совершал вечернюю прогулку, он мог встретить её, постоянно в грубых перчатках, режущей расцветшие белые пионы, которые росли свободно. Она ухаживала за, разросшимся клематисом, или поливала золотые азалии. Здесь они могли коротко обсудить дневные дела. Иногда они молчали. Когда светлячки вылетали в сад, они каждый шли своей дорогой.
Когда он добрался до верхних ворот, он увидел детей, идущих парами через общий двор. Ужин. Он улыбнулся и заспешил. Они расселись за низким длинным столом, в пристройке, которую они соорудили возле спальни, друг против друга маленькие с чёрными и голубыми глазами, и сияющими жёлтыми лицами, с Марией-Вероникой на одном краю и Клотильдой на другом. Марта присматривала за китайскими новобранцами, стремительно накладывая рис в батарею голубых мисок. Анна, её нашли в снегу, в настоящее время красивая девушка, расставляла тарелки с её обычной мрачностью и холодной сдержанностью.
При его появлении шум прекратился. Он бросил стеснительный мальчишеский взгляд на Досточтимую матушку, получив молчаливое разрешение, триумфально водрузил на стол чан с мёдом.
«Дети, свежий мёд этого года! К великому сожалению. Я уверен, не один из вас не желает его!»
Визг немедленного отрицания, возник как возня маленьких обезьян. Пряча собственную улыбку, он тряс печально собственной головой, как в его ранней юности важный мандарин из троицы, который сидел, заглатывая его ложку, поднимая мечтательно, собственную мягкую задницу с твёрдой скамейки.
«Я не могу поверить, как такие хорошие дети могут радоваться такой ужасной греховности! Скажите мне Симфориен» - Это было ужасным испытанием, в котором новые воспитанники выбирали самое святое для себя действие – «Скажите мне Симфориен… ты охотнее изучал бы приятный катехизис, или ел мёд?»
«Мёд!» ответил Симфориен мечтательно. Он уставился на нарисованное коричневое лицо над ним. Затем неожиданно для своего собственного характера, залился слезами и вышел вон из-за скамейки.
Смеясь, Отец Чишольм поднял бедного ребёнка. «Мёд, мёд! Ты хороший мальчик, Симфориен. Господь любит тебя. А так как ты говоришь правду, ты получишь двойную порцию мёда».
Он чувствовал, что Мария-Вероника с упрёком смотрит на него. Она действительно последовала за ним до двери и прошептала: «Отец…вы должны соблюдать дисциплину!» Но сегодня – это случилось так давно, когда он стоял вне гудящей классной комнаты, униженный и несчастный, напуганный и подавленный, горькой, недружелюбной атмосферой – ничто не могло сдержать его поведения с детьми. Его нежность по отношению к ним, была неестественна, это было то, что он называл самой большой привилегией.
Как он предполагал, Мария-Вероника препроводила его из комнаты, но её брови были слегка нахмурены, а упрёки были необычно мягкими. Кроме того, после некоторого колебания она сказала: «Иосиф рассказал странную историю этим утром».
«Да, шельмец задумал жениться…естественно. Но он оглушил меня приятным предложением по обустройству жилья…он хочет строиться за воротами миссии…нет, конечно, для Иосифа или для его жены они имеют право…единственно с пользой для миссии».
«Нет, это не жильё». Не улыбаясь, она сжала свои губы. «Строительство предполагает взять место где-то на улице Лантерн – вы знаете, это почти центральный район. А в престижном районе, значительно более дорогом чем то, что мы имеем здесь». Её тон стал суше. «Счета рабочих людей уже пришли, и на баржи белого камня из Сен-сианг. Всё сразу. Я уверена, ваших денег хватит в том случае, если Американский миллионер сможет прислать их. Вскоре мы начнём прекрасные преобразования в Паи-тан, со школами, для мальчиков и для девочек, игровыми площадками, публичной рисовой кухней, с пунктом раздачей лекарств, и больницей с самостоятельным доктором!» Она остановилась передохнуть, посмотрела на него со слезами тревоги на глазах.
«Какие преобразования?» Он ответил автоматически, совершенно не предугадывая её ответ.
«Другая миссия. Протестантская. По американской методике».
Наступило длинное молчание. Даже в самых тайных размышлениях он не предполагал возможность такого внедрения. Досточтимая Матушка, передающая их общие размышления с Клотильдой, повергла его в болезненное молчание.
Он медленно шёл прямо к дому, вся яркость утра померкла. Где была его средневековая твёрдость сейчас. В быстром мысленном возвращении в собственное детство, он испытал такое же потрясение от несправедливости, как в процессе сбора ягод вдруг другой мальчик покусился на его секретный куст, найденный Френсисом, и вероломно начал собирать с него ягоды. Он знал ненависть, которая развилась между соперничающими миссиями, безобразную ревность, среди всех, споры на разные точки зрения веры, за и против, отрицание до хрипоты, которые делали Христианскую веру невосприимчивой для терпеливого китайского сознания. Дьявольская башня Вавилона, где все кричали на разных языках: «Смотри, это здесь! Здесь! Здесь!» Но где? Увы! Когда один смотрел, ничего не было, только ярость, шум и проклятия.
В своём доме он нашёл Иосифа с тряпкой в руках, убирающего коридор, углублённого в работу в ожидании не приятных новостей.
«Имеет ли Святой отец сведения об этих ненавистных американцах, которые почитают ложного Господа?»
«Замолчи, Иосиф!» Ответил священник жёстко. «Они, не почитают ложного Господа, но того же самого истинного Господа, как и мы. Если ты скажешь такие слова снова, ты никогда не получишь ваш комфортный домик за воротами!»
Иосиф быстренько отошёл, ворчливо сдерживая дыхание.
После обеда, Отец Чишольм, вышел вниз в Паи-тан, и на улице Лантерн увидел своими собственными глазами подтверждение опасности. Да, новая миссия зачиналась, были видны работающие бригады каменщиков, плотников, и носильщиков. Он видел шеренги разнорабочих, груженных корзинами, с прекрасным Сучинским кирпичом, балансирующих по настилам из досок. Он видел, масштаб работ был выдающийся.
Так как он задержался здесь, за компанию с собственными мыслями, он вдруг обнаружил мистера Чиа прямо возле собственного локтя. Он тепло приветствовал своего старого друга.
Так они поговорили о прекрасной погоде, об успехах торговли, Френсис почувствовал в манерах торговца, более чем привычную доброту.
Неожиданно, имея удовлетворение собственника, мистер Чиа простодушно заметил: «Это важно, сохранять растущие хорошие отношения, хотя многие ли способны пережить это наступление. Что касается меня, я почти согласен ходить в другие сады и миссий. Более того, когда Святой отец прибыл сюда много лет назад, он сохранил жизни многим больным».
Выдержав значительную паузу. «Представляется высоко вероятным, такому свободомыслящему и законопослушному горожанину как я, что новые миссионеры могут получить отвратительное существование после их прибытия, от которого они могут очень сильно пожалеть, и против собственной воли уехать».
Дрожь охватила Отца Чишольма, неправдоподобное искушения охватило его. Полностью осознавая, насильственное решение, которое предлагал торговец, было важнее, чем прямая угроза. Мистер Чиа во многих тонких и секретных ситуациях, которые происходили, обладал самой влиятельной силой в районе. Френсис знал, он ждёт только ответа, пристально вглядываясь в пространство: «Это должно быть великое несчастие, когда беда случается с приезжими миссионерами… Но кто сможет предотвратить волю небес?» принимая такую защиту от внедрения его пасторат. Но он остановился, ненавидя себя за эти мысли. Чувствую холодную испарину на лбу, он ответил приветливо, как только мог.
«Имеется много ворот на небеса. Мы войдём одними, эти новые проповедники другими. Как можем мы отрицать их правоту в практической добродетели их собственного пути? Если они страстно верят в него, тогда они должны идти».
Он не мог больше терпеть это необыкновенное манящее и увлекающее внимание, которое испускали глаза мистера Чиа. Всё ещё глубоко возбуждённый, он отделился от своего друга и стал подниматься на гору в направлении к дому. Он вошёл в церковь и присел от усталости перед распятием в стороне от алтаря. Глядя на лицо Спасителя с терновым венцом, он молился, в его воле дать мужество, стойкость и терпение.
В конце июня миссия Методистской церкви была близка к завершению. Со всей своей стойкостью отец Чишольм заставил себя не смотреть успешную стадию строительства, он угрюмо избегал ходить на улицу Лантерн. Но когда Иосиф, который не боялся, быть неприятным вестником, приносил новости, что два иностранных дьявола прибыли, маленький священник вздохнул, одел свой один из хороших костюмов, взял собственный клетчатый зонт, и заставил себя напроситься на визит.
Когда он позвонил в дверной звонок, звук эхом разнёсся в новом пахнущем краской и штукатуркой помещении. После неопределённого ожидания, в течение минуты под зелёным стеклянным козырьком, он услышал внутри шаркающие шаги, и дверь открыла маленькая, сухая, средних лет женщина в серой ситцевой юбке и высоко застёгнутой блузке.
«Добрый день. Я отец Чишольм. Я взял на себя смелость пригласить вас с наилучшими намерениями в Паи-тан».
Она вначале занервничала, и её бледно голубые глаза быстро наполнились страхом.
«О, да. Пожалуйста, входите. Я миссис Фиске. Вилбур…мой муж…доктор Фиске…он наверху. Я сожалею, мы здесь совсем одни и ещё не обустроились!» Суетясь, она молча выслушала его вежливые сожаления и отказ. «Нет, нет…вы должны войти».
Он последовал за ней, она поднялась в холодные, очень высокие комнаты, где мужчина сорока лет, гладко выбритый, с маленькими усами, такого же роста, как и она, стоя на высокой лестнице, методически расставлял книги на полках. Он был в сильных очках на переносице, защищающих близко посаженные глаза. Его мешковатые хлопковые брюки, делали его тонким маленьким телёнком, неописуемо жалким. Спускаясь по лестнице, он запнулся, и почти упал.
Будь осторожнее Вилбур!» Она предостерегающе всплеснула руками. И обратилась уже к двум мужчинам. «Сейчас давайте присядем,…если мы сможем». Она безуспешно пыталась изобразить улыбку. «Это так плохо не иметь собственной мебели,…но нам предложили использовать что-нибудь Китайское.
Они расселись. Отец Чишольм сказал приветливо:
«Вы имеете здесь величественное здание».
«Да». Доктор Фиске подтвердил. «Мы очень рады. Мистер Чандлер нефтяной магнат, очень великодушен к нам.
Последовало молчание. Они были так ошарашены приходом священника, что он даже почувствовал неприязнь. Чишольм не отличался гигантской фигурой, но по сравнению с Фисками, которые были очень маленькими, даже его молчание принимало форму агрессии. Маленький доктор был мягкий, робкий пропитанный книжным духом, а улыбка, витающая на его губах, показывала, он боится унижения. Его жена, более различимая при этом хорошем освещении, была добра и проворна по своему телосложению. Её голубые глаза легко увлажнялись слезами, её руки, поочерёдно теребили медальон на цепочке богато украшенный, не покрытые вуалью волосы по первому небрежного взгляду Френсиса производили впечатление парика.
Неожиданно, доктор Фиске прочистил своё горло. Он сказал просто: «Как вы должны ненавидеть наш присутствие здесь!»
«О, нет…не совсем». Это уловка священника выглядела неуклюжей.
«Мы испытали большое количество впечатлений. Мы были во многих районах страны, в провинции Лан-хи, это наше любимое место. Я надеюсь, вы увидите наши персиковые деревья. Мы разводили их в течение девяти лет. Затем пришли другие миссионеры. Не», он быстро поправился, «Католические священники. Но, справедливо…Мы негодовали по этому поводу, не так ли Агнесс?»
«Мы были рады». Она нервно кивнула. «Ещё…мы получали распоряжения свыше. Мы старые труженики, святой отец».
«Вы давно в Китае?»
«Дольше двадцати лет! Мы прибыли сюда совсем молодыми, только поженившись. Мы посвятили наши жизни этому». Слёзы в её глазах высохли до блеска и скупой улыбки. «Вилбур! Я должна показать отцу Чишольму фотографии Джона». Она поднялась бережно взяла портрет в серебряной рамке с каминной полки. «Это наш мальчик, таким он был во время учёбы в Гарварде перед поступлением в Родосскую школу в Оксфорде. Да он ещё в Англии…работает в наших доках в селении и Тинекастл».
Это название потрясло его своей неожиданностью. «Тинекастл!» Он улыбнулся «Это очень близко от моего дома».
Она посмотрела на него, ничего не говоря, снова улыбнулась, прижимая фотографию к груди дрожащими руками.
«Это ли не изумительно? В итоге Земля такое маленькое место». Она быстро поставила фотографию на каминную доску. «Сейчас я пойду принесу кофе и очень любимого пирога…фамильный рецепт». Опять, она ответила молчанием на его протесты. «Это не трудно. Я всегда заставляла Вилбура делать маленький перерыв в это время. У него некоторые неприятности с жёлчным пузырём. Если я не присмотрю за ним, кто тогда это сделает?»
Он предполагал оставаться пять минут; а пробыл более часа.
Они были уроженцами Новой Англии, родной город Биддефорд, в штате Мэн, родились, выучились, женились в обычаях своей собственной веры. Они так говорили о своих юных годах, что он почувствовал странную симпатию к их холодной суровой стороне, с большим количеством бурных рек, бегущих между серебряными зарослями берёз к туманному морю. Мимо белых деревянных домов с кленовым вином в подвалах, и красными вельветовыми шапками зимой. Тонкими, белыми шпилями колоколен над деревнями, и тёмными, молчаливыми фигурами на замёрзших улицах, спокойно следующих своей судьбе.
Но Фиски выбрали другую, более трудную тропу. Они служили. Оба чуть не умерли от холеры. В течение Боксерского восстания, когда многие из таких миссионеров были казнены, они провели шесть месяцев в отвратительной тюрьме, под постоянной угрозой наказания. Их преданность друг другу и их сыну, были трогательными. Она имела при всей её робости, неукротимый материнский дух, который передался её двум мужчинам.
Несмотря на все её приключения, Агнесс Фиске была бедным романтиком, чья жизнь была описана собираемыми мелкими сувенирами, очень тщательно хранимыми. Вскоре она показывала Френсису письмо от её дорогой мамы, которому было четверть века, с формулой её веры, кудрями с головы её Джона, всё это хранилось в медальоне. Наверху в её комоде, было намного больше таких памятных вещей: упаковки пожелтевших писем, её свадебный букет, передние зубы её младенца-сына, знаки отличия, которые она получила в первой Церковной Видфордской школе…
Её здоровьё было хрупким и могло так случиться, это новое приключение было акклиматизацией перед её отпуском на шесть месяцев, который она должна была провести с сыном в Англии. Уже сейчас, с наивысшей серьёзностью, на которую было способно её предвидение, она упрашивала Отца Чишольма, взять некоторые её заботы на себя, которые он мог добровольно выполнять в её доме.
Когда он начал готовится к уходу, она сопровождала его вниз до самого крыльца, где доктор Фиске стоял у внешних ворот. Её глаза смотрели на него снизу вверх полные слёз. «Я не могу сказать вам, как вы помогли, как я рада, что вы такой добрый, ваше профессиональное дружелюбие…специально для успокоения Вилбура. На нашем прошлом месте у него было такое болезненное состояние, он ненавидит переезды, страшный фанатик веры. Порой жизнь стала плохой, когда он пошёл осмотреть больного мужчину и был ошарашен, избит бесчувственными молодыми животными…миссионерами, которые обвинили его в воровстве и попрании вечного духа». Она сдерживала волнение. «Давайте помогать друг другу. Вилбур такой умный доктор. Зовите его в любое время, как вам удобно». Она быстро пожала ему руку и повернула обратно.
Отец Чишольм пришёл домой в возбуждённом состоянии духа. В течение нескольких последующих дней он не имел новостей от Фисков. Но в субботу партия хлеба, испечённая в домашней пекарне, прибыла в церковь святого Андрея. Ему пришлось принять это, хлеб ещё тёплый и хрустящий, завёрнутый в белую салфетку. Чишольм направил его в детскую столовую, где сестра Марта была этим недовольна.
«Она думает, что мы не можем печь хлеб – эта новая женщина?»
«Она старается быть доброй, Марта. А мы также должны стараться».
Через несколько месяцев, сестра Клотильда почувствовала болезненное раздражение на коже. Все сорта мазей были использованы от каламина до карболки, но безуспешно. Беспокойство усиливалось, она применяла специальные средства для излечения. На следующей неделе отец Чишольм увидел её натирания, и её красные от раздражения руки, дрожащие от зуда. Он нахмурился и предпринял свои собственные меры, послал записку доктору Фиске.
Доктор прибыл в течение получаса, внимательно осмотрел пациентку в присутствии досточтимой Матушки, используя негромкие слова, охарактеризовал заболевание, которое имелось, и прописал особую микстуру, которую необходимо принимать внутрь, каждые три часа и скромно удалился. Через десять дней болезненная сыпь исчезла, и сестра Клотильда стала новой женщиной. Но после первого облегчения, она пришла в ужасное сомнение о собственной конфессии.
«Святой Отец я молилась Господу так неистово…а…»
«Это бы Протестантский миссионер, который вылечил тебя?»
«Да святой отец».
«Моё дитя…не давайте вашей вере быть в тревоге. Господь даст ответ на вашу молитву. Мы его инструменты…каждый из нас». Он неожиданно улыбнулся. «Не забывайте, что старый Лао-тзу сказал – «Религий много, разум один, мы все братья».
В этот же самый вечер, когда он гулял в саду Мария-Вероника, сказала ему неохотно:
«Этот Американец… он хороший доктор».
Он кивнул. «И хороший человек».
Работа двух миссий бойко шло вперёд, без конфликтов. Нашлись комнаты для обеих конфессий в Паи-тан, каждая была необходима, и не сеяла вражды. Правота отца Чишольма в том, что не только рисовые Христиане должны быть в нашей пастве, подтвердилась. Только один из прихожан дважды поменял свою веру на улице Лантерни, и вернулся с краткой запиской: «Дорогой Чишольм, пришедший плохой Католик, но видать ещё худший Протестант - Методист. Всегда ваш друг в Едином Господе, Вилбур Фиске, штат Мэриленд. PS! Если кто-либо из ваших людей нуждается в лечении, посылайте их всегда. У них не останется тёмных воспоминаний в греховности Боргиас!»
Сердце священника дрогнуло. Дорогой Господь, подумал он, доброта и терпимость только с этими двумя добродетелями, какой прекрасной твоя земля могла быть!
Успехи Фиске не протирали его рукава, он делал открытия постепенно, как археолог или Китайские школьники, для которых неторопливость была первым правилом. Он разыскивал глубокомудрые статьи в архивах, скрывающихся в тёмных общественных домах. Его пристрастием был Китайский фарфор, его коллекция фарфора восемнадцатого века - семейная ценность, характеризующаяся как скромная, на самом деле была искренне прекрасна. Как подавляющее большинство маленьких мужчин, управляемых жёнами, он полюбил дискуссию. Это же увлекло и Френсиса, когда они стали друзьями, спорили осторожно, с уважением обеих сторон, но иногда, увы, с сильным пылом, естественно точки зрения, которые их разделяли, были их давними принципами. Временами, пыл их противоположных мнений разводил их далеко, они расставались с недовольно сжатыми губами – в педантичном маленьком докторе это вызывало раздражение, иногда недовольство. Но вскоре оно проходило.
Однажды, после такой размолвки, Фиске внезапно встретил священника. Он тотчас остановился. «Мой дорогой Чишольм, я размышлял о проповеди, которую я однажды слышал из губ доктора Элдера Циминга, нашего замечательного прорицателя, в которой он объявил: «Величайший вред сегодняшнего дня рост влияния Римской церкви благодаря нечестным и адским интригам их священников». Я должен вас уведомить, что с тех пор, как я имею честь быть с вами знаком, верю, что досточтимый Циминг говорил это, основываясь на шляпном впечатлении».
Френсис улыбнулся открыто, он советовался со своими теологическими книгами, и десятью днями позже сформулировал выпад.
«Мой дорогой Фиске в катехизисе Кардинала Квеста я нашёл очень яркую поясняющую фразу: "Протестантизм есть аморальная практика, которая оскорбляет господа, развращает мужчин, и подвергает опасности общество». Я тоже хочу с удовольствием сообщить, чтоб вы знали, мой дорогой Фиске, даже перед тем как я имел честь знать вас, я решил, что кардинал некультурный человек». Приподняв собственную шляпу, он тожественно двинулся проч.
Проходившие мимо Китайцы думали, что среди этих двух смеющихся священников, маленький, иностранный дьявол-методист полностью потерял рассудок.
В один из ветреных дней в конце октября, отец Чишольм встретил приятную жену доктора на мосту Манчу. Мисс Фиске возвращалась с покупками, в одной руке у неё была сетчатый мешок, другой она придерживала шляпу, которая прикрывала её голову.
«Приветствую вас!» произнесла она приветливо. Вот уж этот ветер? Он надует песок в мои волосы. Мне придётся опять их мыть на ночь!»
Привыкший уже к этой странности, этому простому пятнышку на безукоризненной душе, Френсис не улыбнулся. При каждом удобном случае она беспомощно поправляла свой ужасный парик, чтобы он походил на настоящие волосы. Его сердце не принимало, её тихую маленькую ложь.
«Я надеюсь у вас всё хорошо».
Она улыбнулась, наклонила голову, очень заботясь о собственной шляпе. «Я добром здравии. Но Вилбур болеет, потому что я уезжаю завтра. Он будет таким одиноким, бедный мальчик. Но в таком случае, вы всегда одиноки – какая одинокая у вас жизнь!» Она помолчала. «Скажите мне, сейчас пока я не уехала в Англию, если есть что-нибудь, я могу сделать для вас. Я думаю привезти Вилбуру при возвращении, новое, зимнее, нижнее бельё – здесь нет такой шерсти, как в Британии. Могу я сделать это же для вас?»
Он тряхнул своей головой, улыбаясь, вдруг странная мысль пронзила его. «Если вы желаете, то ничего лучше нельзя сделать, как однажды…навестите дорогую, старую, тётушку от меня в Тинекастле. Мисс Поли Банон её имя. Подождите, я напишу её адрес».
Он записал адрес обломком карандаша, на обрывке бумаги, оторванном от мешка, который был упаковкой её покупкам. Она засунула клочок в перчатку.
«Могу Я передать ей все новости?»
«Скажите ей, как я хорош и счастлив…и какое великолепное здесь место. Скажите ей я…следующий после вашего мужа…самый важный человек в Китае».
Её глаза блестели теплотой, глядя на него. «Возможно, я скажу ей намного более того, что вы думаете. Женщины находят, о чём говорить, когда остаются вместе. До свидания. Очевидно, что вы присмотрите за Вилбуром при случае. И не забывайте о себе самом».
Она пожала ему руку, и пошла прочь, бедная, слабая женщина с железной волей.
Он пообещал себе, что должен присматривать за доктором Фиске. Но недели пролетали, а он не мог выкроить и часа свободного времени. Случилось, что дом Иосифа был построен. Когда маленькое жилище было удобно обустроено, провели свадебную церемонию, по полной церковной традиции с шестью самыми маленькими детьми, как торжественный эскорт. Сам Иосиф и его невеста после вступления Иосифа в должность возвратятся к его отцу и братьям. Френсис имел заветную мечту, открыть вторую маленькую миссию в Лие. Так как по слухам, важные торговые пути должны были прокладывать через Кванг. В ближайшем будущем, он должен иметь молодого священника, который поможет ему, кто сможет управлять этим новым центром в горах. У него был странный порыв, реализовать собственный план по увеличению зерносеющей площади деревни. Осталось привести его в движение, согласовать его с друзьями в Лие, очистить, вспахать и засеять дополнительно шестьдесят мю пахотных земель.
Его намерения были восприняты с благодарностью, одновременно он испытал чувство острой боли от собственной вины, что уже пять месяцев, как не навещал доктора Фиске. Доктор, к удивлению, был в хорошем душевном состоянии и под постоянным присмотром. Необыкновенно остроумный, оживлённый, это вызывало только одно предположение.
«Да». Он засмеялся, затем направил себя в более серьёзное состояние. «Вы совершенно правы. Миссис Фиске присоединиться ко мне в начале будущего месяца».
«Я рад. Это было длинное путешествие для неё, тем более в одиночку».
«Ей посчастливилось отыскать близких по духу молодых пассажиров».
«Ваша жена очень дружелюбный человек».
«И с большим талантом», Доктор Фиске выглядел восхищённым, с нелепым желанием хихикнуть, «с невниманием к своему собственному состоянию». Вы должны прийти к нам отобедать, когда она приедет».
Отец Чишольм редко соглашался, его внутренний принцип жизни не принимал это, но сейчас ничего не оставалось делать, как только принять. «Спасибо вам, я приду».
Тремя неделями позднее, он был вынужден вспомнить о своём обещании, не по собственной воле, - за медной пластиной была записка с улицы Лантерн: «Сегодня вечером, безотлагательно в семь тридцать».
Это было не ко времени, он готовился к вечерней службе в семь часов. Но он управился в служении за полчаса, послал Иосифа добыть кресло, а в этот вечер провёл литургию в формальном стиле.
Методистская миссия была ярко освещена, чувствовался необычный флер веселья. Как только с улицы он попал внутрь двора, он уже не надеялся, что мероприятие будет не большим и не продолжительным. Он не был противником общества, но его жизнь, по большей части была замкнутой, особенно последние несколько лет. А напряжение Шотландской сдержанности, унаследованное от отца, и спрятанное глубоко внутри, добавляло осторожности к будущим незнакомцам.
Он поднялся в верхнюю комнату, в этот день украшенную цветами и гирляндами из разноцветной бумаги, и обнаружил там только хозяина и хозяйку стоящими вместе, на святом коврике, в хорошо освещённой и тёплой комнате. Они были, как дети перед учителем. Пока докторские, толстые линзы засветились приветливостью, миссис Фиске быстро прошла вперёд и пожала ему руку.
«Я очень рада вас видеть, моё бедное, забытое и заброшенное создание».
Нельзя было ошибиться в теплоте её радости. Она выглядела совершенно не в своей тарелке. «Вы счастливы, возвратиться назад издалека. Но я уверен, вы проделали прекрасное путешествие».
«Да, да, прекрасное путешествие. Наш дорогой сын делает блестящие успехи. Я чувствую, словно, он был с нами вечером». Она отпрыгнула как восхищённая девочка, её глаза блестели восхищением. «Какие новости я должна рассказать вам. Но вы слышали…надеюсь, вы слышали…к вам скоро приедет гость».
Он мог не предварять вопросительное движение бровями.
«Да мы провели вместе четыре вечера. Леди…не смотря на то, что наши взгляды различны…сейчас она очень дорогая моя подруга. Она здесь с визитом». Она запнулась, осознавая его изумление, затем продолжила с нарастающим волнением. «Мой дорогой, хороший святой Отец, не будьте строги ко мне». Она повернулась к двери, хлопнула в ладоши, как условный сигнал.
Дверь открылась, и Тётя Поли вошла в комнату.

8

На общей кухне в сентябрьский день 1914 года, ни Поли, ни сестра Марта не обращали ни малейшего внимания на редкие звуки винтовочных выстрелов в горах. Пока Марта готовила обед, используя для этого батарею медных кастрюль, Поли, стоя возле окна, гладила кучу льняных салфеток. За три месяца эти двое стали неразлучными, как два коричневых цыплёнка в чужом сельском дворе. Они представляли собой, как бы два разных качества. Марта научилась у Поли вязать крючком, так же прекрасно. Когда сама Поли, увидела проделанные Мартой стежки, она призналась, что её собственные хуже и это впервые в её жизни. Они вели разговоры, естественно, которые им никогда не надоедали.
В настоящее время Поли гладила полотно, и проверяя теплоту железа, приблизив утюг к щеке, сказала: «Он выглядит опять очень плохо». Одной рукой Марта подкладывала в топку немного дров, пока другой машинально помешивала суп. «Что ещё можно ожидать? Он ничего не ест».
«Когда он был молодым мужчиной, у него был хороший аппетит».
Бельгийская сестра недоверчиво повела плечами. «Он самый плохой едок из всех священников, которых я знала. Эх! А я знала большое количество обжор. Вот наш аббат Метиерс – шесть рыбных блюд в великий пост. Конечно, у меня есть теория. Когда кто-то ест мало, желудок привыкает. Поэтому это кажется невероятным».
Поли трясла своей головой в лёгком несогласии. «Вчера, когда я подложила ему немного ячменной каши, он посмотрел на неё, и сказал, «Как может один есть, когда тысячи испытывают голод, за исключением тех, кто в этой комнате».
«Вах! Они всегда голодные. В этой стране это обычно, есть траву».
«Но сейчас он сказал, может быть ещё хуже, потому что все эти военные действия приближаются».
Сестра Марта попробовала суп, её знаменитое «недовольство», и все её лицо выражало критической состояние. Но когда она обернулась к Поли, то скорчила гримасу. «Они здесь всегда воюют. Поэтому постоянно ужасно голодные. Мы ждём бандитов за нашим кофе в Паи-тан. Они порой применяют оружие – как вы слышите, и в настоящее время. Затем город продаёт им все, и они уходят домой. Скажите мне, он ел мои ячменные лепёшки?»
«Он съел одну. Да, и сказал прекрасно. После этого он распорядился дать отдых Досточтимой матушке от наших детишек».
«Это хороший святой отец, он воспитывает меня со вниманием». Не смотря на то, что вне кухни сестра Марта была, как мягкая кормящая мать, она хмурилась так, словно была создана для яростной злобы. «Дай, дай, дай! Пока разве кожа не лопнет от напряжения. Могу я рассказать тебе, что случилось прошлой зимой? Однажды в городе, когда шёл снег, он снял своё пальто, своё прекрасное пальто, которое сёстры сшили для него, из прекрасной, импортной, церковной шерсти, и отдал его наполовину замёрзшему бездельнику, которому уже ничто не могло помочь. Я могла бы многое ему сказать, уверяю вас. Но досточтимая Матушка попыталась поправить его. Он посмотрел на неё такими удивлёнными глазами, которые ранили её глубоко внутри. «Но почему нет? Как мы можем, проповедовать Христианство, если не живём, как Христиане? Великий Христос мог отдавать собственную одежду нищим. Почему этого не должен делать я?» Когда Досточтимая матушка ответила очень вежливо, что пальто было подарком от нас, он улыбнулся, остановился и, дрожа от холода, ответил. «Кстати вы хорошая Христианка, не так ли?» Это было невыносимо. Вы не поверите в это, если как я вы не были рождены в стране, где бережливость в крови. Довольно! Давайте сядем и попьём наш бульон. Или мы дождёмся, пока эти прожорливые детишки всё сметут, а мы сможем упасть в обморок от слабости».
Проходя мимо не занавешенного окна, по дороге из города, отец Чишольм почувствовал взгляд двух дам за ранним завтраком. Глубокая тень беспокойства отразилась на его лице, его губы слабо улыбнулись.
Несмотря на первые неудобства Полиного приезда, это событие было воспринято радостно, она органично вписалась в жизнь миссии, и это было удобно для неё, просто безмятежно, потому что она не должна была ждать конца недели в Блакпуле. Не падая духом от климата или времени года, она определила свое место в кухонном саду, и копалась часами среди капустных грядок, на согнутых локтях, с неуёмным усердием. Её рот был закрыт, как кошелёк, её глаза блестели от удовольствия, рыжий миссионерский кот мурлыкая, как сумасшедший, пригибался и полностью влезал под подол её юбки. Она стала самым тайным, закадычным другом старого Фу и превратилась в центр, вокруг которого мрачный садовник крутился, устраивая выставки овощей по её желанию, и прогнозировал погоду по приметам и недобрым знамениям.
В её контактах с Сёстрами она никогда не пререкалась и не претендовала на привилегии. Её такт был природным и прекрасным, веяло весной от её умения молчать, которое она сохраняла в простых ситуациях. Она никогда не была очень счастливой. Она была реалистом, её заботило сильное желание увидеть Френсиса в его миссионерской работе. Помогать ему в служении Господу, и возможность почувствовать его становление до конца, – хотя она никогда не мечтала о возможности такого служения даже в мыслях – при её собственных скромных усилиях. Продолжительность её пребывания предполагалась около двух месяцев, и продолжилось почти до января. У неё был один недостаток - наивная уверенность, что она могла совершить это путешествие в своей жизни раньше. Несмотря на то что она ухаживала за Недом, обстирывала и кормила его так долго, его смерть не освободила её от ответственности. Джуди постоянно тревожила её, своим легкомыслием, ветреностью и капризами без основательных причин. С её первой работы в Тинекастловском консульстве, она прошла через половину всех секретарских должностей, каждая вначале объявлялась, как совершенная, затем, по прошествии времени, вызывала омерзение. От деловой карьеры она вернулась к учению, но её курс в Нормальном Колледже вскоре наскучил ей, и она несвязно объявила идею поступить в монастырь. В это время, в двадцатисемилетнем возрасте, она вдруг открыла, что её настоящее назначение было стать медсестрой, она обратилась в Северный Главный госпиталь, как стажёр. Это была круговерть, которая требовала от Поли настоящей стойкости, но свободы, увы, хватило ненадолго. Уже после четырёх коротких месяцев, трудности стажёрской жизни обескуражили Джуди, и письма приходили полные раздражения и недовольства, с намеками, что тётя Поли должна забрать поскорее и присмотреть за её бедной забытой племянницей.
Френсис постепенно оценил достижения Полиной жизни дома, и за то что она никогда не была болтливой, он начал относится к ней как святой. Тем более что её сосредоточенность не была наигранным имиджем. Она имела собственные страхи, и её способность действовать, некстати, ещё оставалась. Например, с основательной инициативой и с лучшим намерением угодить Френсису в его работе, она практически обожала двух странствующих человек, один из которых провёл для неё экскурсию по Паи-тан, подобострастно преклоняясь перед её персоной и перед её кошельком, и потребовало от Френсиса определённых усилий, отвадить от неё Хосанах и Филомену Ванг.
Было только одно утешение в его ежедневных разговорах с ней, он чувствовал достоинства этой изумительной женщины. В настоящее время в испытаниях, которые перед ним внезапно предстали, он нуждался в её сочувствие.

Когда он дошёл до дома на крытой веранде, его ждали стоя сестра Клотильда и Анна. Он вздохнул. Он никогда не имел вороха решений по тревожным новостям, которые получал?
Полное лицо Клотильды было красным от возмущения. Она стояла, удерживая девочку, почти как тюремный надзиратель, оберегая свою свежезабинтованную руку. Глаза Анны были тёмными от злобы. От неё пахло парфюмерией.
Под его любопытным взглядом Клотильда перевела дыхание. «Я решилась спросить Досточтимую матушку, дозволить мне привести к вам Анну, наконец. Последнее время, она находилась в корзинной комнате под моим особым руководством».
«Это правда, сестра?» Отец Чишольм заставлял себя говорить вежливо. Сестра Клотильда возмущалась с истерическим негодованием.
«Я мучилась, сколько это возможно. Высокомерная, необязательная, ленивая. Её поведение действует плохо на других девочек. Да и ворует! Почему, даже сейчас она благоухает духами Ив-де-Кологн, которые принадлежат мисс Банон. Но это не всё»
«Это правда, Сестра?»
Сестра Клотильда покраснела более глубоко. Это было более глубокое испытание для неё, чем для безнравственной Анны.
«Она решилась уйти совсем в эту ночь. Вы знаете, наш район просто наводнён солдатами. Она отлучилась прошлой ночью, с одним из мужчин Ваи-Чу, её кровать даже не разобрана. И когда я высказала ей это утром, то она дралась со мной и порезала меня.
Отец Чишольм обратил свои глаза на Анну. Это было невероятно, этот маленький ребёнок, которого он согревал своими руками той зимней ночью, который упал на него, как подарок с небес, могла сейчас противостоять ему, как мрачная и неуправляемая молодая женщина. Для её юного возраста, она была довольно взрослой, с большой грудью, небесными глазами, со сливовой формой губ. Она всегда отличалась от других детей, беззаботная, скрытная, постоянно непослушная. Он подумал: не иначе, книга предсказаний ошиблась – Анна совершенно отличалась от ангела.
Тяжёлое бремя на его душе делало его голос мягким. «Имеешь ты желание что-нибудь сказать, Анна?»
«Нет».
«Нет, Отец», Сестра Клотильда зашипела. Анна одарила её мрачным взглядом ненависти.
Это вызывает сожаление. После всего что мы старались сделать для тебя Анна, ты отблагодарила нас, как в этом случае. Ты была счастлива здесь?»
«Нет, не была».
«Почему?»
«Я не просила вас пустить меня в ваш монастырь. Вы не купили меня. Я никуда не ходила. И мне надоело молиться».
«Но ты не молилась всё время. Ты делала свою работу».
«Я не хотела делать корзины».
«Мы постараемся найти для тебя ещё какое-нибудь занятие».
«Что ещё? Шитьё? Я должна буду шить всё свою жизнь?
«Отец Чишольм улыбнулся через силу. «Конечно, нет. Когда ты изучишь все эти полезные занятия, один из наших молодых людей изъявит желание жениться на тебе».
Она одарила его презрительной, угрюмой усмешкой, которая явно говорила: «Я хочу чего-то более свободного, чем ваш приятный молодой человек».
Он помолчал; затем сказал, почти мучительно, её неблагодарность ранила его: «Никто не может заставить человека жить против его воли. Но пока церковный приход более прочен, тебе придётся в нём остаться. Великие опасности могут прийти в город. Возможно, великие несчастья могут прийти в мир. Пока ты остаёшься здесь, ты защищена. Но ты должна соблюдать правила. Сейчас иди с сестрой и слушайся её. Если я узнаю, что ты сделаешь не так, я буду очень огорчён».
Он отпустил их обоих, когда Клотильда обернулась, он сказал: «Попроси Досточтимую матушку прийти и навестить меня, Сестра». Он наблюдал за ними, когда они пересекали двор, затем медленно пошёл в свою комнату. А что если он не был достаточно настойчив с ними»
Пятью минутами позже, когда Мария-Вероника вошла, он стоял возле окна и смотрел на город внизу. Он чувствовал связь с ней, и сохранял молчание. Немного погодя он сказал: «Мой дорогой друг, у меня есть для вас две неприятные новости, первая та, что мы, скорее всего, будем иметь здесь войну, прежде чем год закончится.
Она смотрела на него заботливо, ожидая. Он осмотрелся и посмотрел ей в лицо.
«Я только что от мистера Чиа. Это неизбежно. Много лет провинцией правил Ваи-Чу. Как вам известно, он доводил крестьян до смерти налогами и насильственными поборами. Если они не платили, их деревни были разрушены – целые семьи вырезались. Но несмотря на то, что он животное, он существует – купцы Паи-тан всегда находили возможность откупиться от него». Он помолчал. Сейчас другой военный князь движется на наш район – Генерал Наиан с нижнего течения Янцзы. По его словам он не такой плохой, как Ваи – фактически наш старый друг Шон двигается с ним. Но он хочет занять провинцию Ваи, и полностью управлять этими людьми. Он идёт маршем в Паи-тан. Просто невозможно откупиться от обоих лидеров. Только победа может искупить всё. Так что настало время, они должны воевать.
Она мягко улыбнулась. «Я знала многое из этого раньше. Почему вы так озабочены этим сегодня?»
«Возможно потому что война в воздухе». Он посмотрел на неё странным заботливым взглядом. «Кроме того, это будет ожесточённая битва».
Её улыбка была глубокой. «Никогда ни вы, ни я не боялись битвы».
Наступило молчание. Он смотрел вдаль. «Конечно, я думаю обо всех нас, осматривая местность с городских стен, я понял, если Ваи атакует Паи-тан, мы окажемся в центре событий. Но я больше всего думаю о людях – они так бедны, так беспомощны и так голодны. Я продолжаю любить их здесь всем моим сердцем. Они только умоляют оставить их в покое, дать им возможность просто жить на земле, жить в собственных домах, спокойно в своих семьях. Много лет они жили под игом одного тирана. Сейчас, когда на сцене появился другой, оружие имеется, правда в их руках, да в руках мужчин нашей паствы, флаги уже развиваются, обычные крики уже раздаются – Независимость и Свобода. Ненависть начинает работать. Затем так как два диктатора поощряют это, эти бедные создания будут уничтожать друг друга. И для какой цели? После резни, когда дым и выстрелы утихнут, налоги будут ещё больше, угнетение станет более сильным и тяжёлым ярмом, чем прежде». Он передохнул «Может кто-нибудь помочь почувствовать печаль за бедных детей?»
Она встрепенулась, как бы не соглашаясь. «У вас не очень хорошее мнение о войне. Возможно, некоторые войны могут приносить и некоторое облегчение?» история подтверждает это. Моя семья принимала участие во многих таких баталиях.
Он не отвечал на протяжении длительного времени. Когда наконец, он повернулся к ней, круги вокруг его глаз стали глубже. Он заговорил медленно и тяжело. «Это странно, что вы можете так говорить в такой момент». Он замолчал, отворачивая свои глаза. «Наши маленькие беды здесь есть только эхо великих потрясений». Он чувствовал как это трудно, очень трудно продолжать. Но он, пересилив себя, продолжил. «Мистер Чиа передал слова специального курьера из их деловой ассоциации и Сен-сианге. Германия оккупировала Бельгию и объявила войну Франции и Британии».
Наступила короткая пауза. Её лицо окаменело, она не говорила, а стояла молча, её голова не двигалась, словно парализованная.
Через некоторое время он сказал: «Другие скоро узнают. Но мы не должны изменять себе в нашем служении».
«Нет, мы не должны». Ответила она механически, так словно её взгляд был там за тысячи миль отсюда.

Первый признаки появились несколько дней спустя; маленький бельгийский флаг, сшитый старательно из цветных полосок шёлка, высунулся из окна спальни сестры Марты. В этот же день, внезапно, Марта рано влетела в монашеский дом из аптеки, в совершенно новом возбуждении, выкрикивая странные восклицания для собственного нервного успокоения. Они пошли навстречу, она уставилась всем своим существом в газеты. Это была «Интелинджес», Американская газета ежедневно выпускаемая в Шанхае. Она присылалась пачками нерегулярно, не чаще одного раза в месяц. Она спешила, её пальцы дрожали от ожидания и малодушия, когда она развязывала пакеты на окне.
Через минуту она быстро перелистала страницы. Затем она дала свободу крику.
«Какие монстры! О, мой Бог, это невыносимо!» она трясла исступленно головой, не поднимая её на Клотильду, которая быстро вбежала в комнату, увлекаемая неведомой силой. «Смотри сестра! Они в Ловани – Собор в руинах – разрушен в кусочки. А Метрикс, который в десяти километрах от моего дома, сравняли с землёй.. О, дорогой Господь! Такой прекрасный и процветающий город!»
Принимая это как общую катастрофу, обе монашки перелистали страницы, внимательно их прочитали с восклицаниями от ужаса.
«Прекрасный алтарь разбили в куски!» Марта всплеснула руками. «Метрикс! Я ездила туда с моим отцом в чудном экипаже, когда была маленьким существом, около семи лет. Какая там была торговля! Мы купили двенадцать серых гусей в тот день…таких толстых и красивых…а сейчас…».
Клотильда с расширенными глазами, читала про битву при Марне. «Они поубивали наших бравых людей. Такая бойня. Какая подлость!»
Тем временем Преподобная Матушка вошла и села спокойно за стол. Клотильда оставила без внимания её присутствие. Но Марта увидела её, боковым зрением и сразу оказалась рядом с ней.
Багровея от возмущения, её голос дрожал, она тыкала своим пальцем в статьи. «Посмотрите сюда сестра Клотильда. Это реальный репортаж, о том что монастырь в Ловани был осквернён Германскими захватчиками. Достоверный источник подтверждает факт, что много невинных детей, были безжалостно убиты».
Клотильда стала бледной, как слоновая кость. «Во Франко Российской войне было тоже самое. Они бесчеловечны. Не удивительно, что в этих хороших американских журналах они называют их Гансы». Она прошипела это слово.
«Я не могу согласиться в таком тоне говорить с вами о моих соотечественниках».
Клотильда оглядываясь кругом, опираясь на оконную раму, отступила назад. Но Марта была готова.
«Ваши соотечественники, Преподобная Матушка? Я бы не была такой гордой от собственных соотечественников, если бы оказалась в вашем положении. Жестокие варвары. Убийцы женщин и маленьких детей».
«Немецкая армия состоит из джентльменов. Я не верю этим вульгарным листкам. Это не правда».
Марта упёрла свои руки в бёдра, её твёрдый крестьянский голос загремел обличением. «Это не правда, когда вульгарные листы репортажей неправдоподобно освещают насилие над маленькими, мирными странами вашими джентльменскими войсками?»
Преподобная матушка стала бледнее, чем Клотильда.
«Германия должна иметь собственное место под солнцем».
«Для этого она убивает, давит, разрушает соборы, и торговые места, я презираю вас, девочка, потому что вы хотите солнца и луны, грязная свинья…»
«Сестра!» Величественная даже после таких характеристик Преподобная матушка встала. «В мире есть такая вещ, как справедливость. Германия и Австрия никогда не жили в справедливости. И вы не должны забывать, что мой брат борется сейчас за новую Тевтонскую судьбу. Кроме того, я запрещаю вам, как ваш наставник, говорить такую клевету, это только оскверняет ваши уста».
Наступила невыносимая пауза, затем она повернулась, чтобы покинуть комнату. Когда она достигла двери, Марта закричала: «Ваша известная семья ещё не забыта. Алис будет убит на войне».
Мария-Вероника одарила её холодной и болезненной улыбкой. И вышла вон.

Междоусобица усиливалась, подогреваемая случайными новостями, которые просачивались в далёкую миссию, сами собой подгоняемые самой опасностью войны. Несмотря на то, что французская и бельгийская монашки, никогда не любили так сильно друг друга, сейчас между ними возникла сердечная привязанность. Марта стала постоянной защитницей слабой Клотильды, заботилась о её здоровье, лечила её ужасающий кашель, давала ей лучшие куски при каждом обеде. Вместе, открыто, они вязали рукавицы и носки, что бы послать бравым обороняющимся. Они могли рассуждать о родных странах за глаза от Преподобной матушки и в её присутствии, с неисчислимым количеством вздохом и намёков – заботливо, о так заботливо, что официально придраться было не к чему. Порой Марта со странной издёвкой могла произнести: - «Давай удалимся на некоторое время, помолиться о том, что касается только нас».
Мария-Вероника, переносила это всё в гордом молчании. Она тоже молилась за победу. Отец Чишольм мог наблюдать эти три лица в одном ряду, блаженные по противоположным причинам, молящимися за противоположные победы. Тогда как он неистово беспокоился и наблюдал передвижения и контр передвижения сил Ваи среди холмов, обдумывая последнюю мобилизацию Наиана, молился за мир…безопасность своих людей…и достаточное количество продуктов для детей.
Некоторое время спустя сестра Клотильда начала учить с её классом марсельезу. Она делала это тайно, когда Преподобная матушка была занята в корзиночном цехе на другом конце миссии. Класс оказался способным и учил быстро. Однажды до полудня Мария-Вероника шла медленно через общий двор, её измученное и озабоченное делами душевное состояние было взорвано, через открытое окно Клотильдовского класса, под аккомпанемент громко звучащего пианино, в полный голос, как только возможно загремел французский национальный гимн.

«Allons, enfants de la patrie…»

На мгновение походка Марии-Вероники стала нетвёрдой, затем её фигура, которая вначале как-то обмякла, стала гордой. Всё её состояние было направлено, чтобы устоять. Дальше она прошла с высоко поднятой головой.
Однажды после обеда где-то в конце месяца, Клотильда вновь оказалась в классной комнате. Этот класс, имел задание петь Марсельезу ежедневно, по расписанию был урок катехизиса. И сестра Клотильда начала своё преподавание с обычной реплики: «Приклоним колени дорогие дети, мы должны сегодня прочитать маленькую молитву за бравых французских солдат».
Дети стали на колени безропотно и повторили три раза Хвалу Марии за ней следом.
Клотильда с воодушевлением подготовилась дать сигнал начинать, когда с неожиданным испугом обнаружила Преподобную матушку, стоящую позади неё. Мария-Вероника была спокойна и достойна. Наблюдая через плечо сестры Клотильды, она обратилась к классу.
«А сейчас дети, самое правильное, вы должны произнести туже самую молитву за бравых Германских солдат».
Клотильда повернулась серо-зеленая. Её дыхание остановилось от возмущения.
«Это моя классная комната, Преподобная матушка».
Мария-Вероника игнорировала её. «Продолжим, дорогие дети, за храбрых германских солдат, «Даруй Мария полную благодать…».
Клотильда шумно вдохнула, её бледные губы оскалились мелкими зубами. Судорожно она дёрнула рукой и восстановила высокомерие на лице.
Воцарилась тревожная тишина. Затем Клотильда залилась слезами, и рыдая, выбежала из комнаты.
У Марии-Вероники не дрогнул ни один мускул. С той же приветливой улыбкой она сказала детям:
«Сестре Клотильде не хорошо. Вы видите, как она настроена против меня. Я закончу урок. Но вначале, дети, три молитвы «Даруй Мария» за бравых Германских солдат».
Когда молитва была завершена, она беззаботно расположилась на высоком преподавательском столе, и открыла книгу.
Этим вечером, входя в аптеку, неожиданно Отец Чишольм удивился, сестра Клотильда отмеривала приличную дозу успокоительного. Она ходила из угла в угол и почти залпом выпила полный маленький стакан, её щёки налились болезненным румянцем. Инцидент в классе вывел её из равновесия.
Она заикалась: «Я взяла немного для моего желудка. У нас было так много беспокойства в эти дни». Он знал из опыта и её поведения, она использовала наркотики, как успокаивающее.
«Я вынужден ограничивать это, не принимайте это так часто, сестра. Лекарство содержит большую дозу морфия».
Когда она ушла, он запер бутылку в шкаф для ядов. Так он и стоял в пустой аптеке, обуреваемый беспокойством, от её опасного появления здесь, в упадке духа, ощущая абсолютную пустоту, от этой далёкой и ужасной войны. Он чувствовал, как медленно в нём поднимается раздражение к бесчувственной, злобной женщине. Он надеялся, что это утрясётся, но это не утрясалось. Он сжал свои губы с внезапной решимостью.
После школы он послал за тремя сёстрами. Заставил их стоять перед ним, его лицо было необычно суровым, он подбирал слова с горечью.
«Ваше поведение последнее время очень тревожит меня. Это должно прекратиться. Вы не имеете никакого оправдания для этого».
Наступила короткая пауза. Клотильда тряслась от негодования. «Но мы имеем оправдание». Она полезла в карман одежды, и правдивое обоснование оказалось в её руках, очень помятая вырезка из газеты. «Прочитайте это, я умоляю вас. Из комментария кардинала».
Он развернул вырезку, медленно прочитал всё громко. Это был отчёт из заявления кардинала Амитти, с кафедры Собора Нотр Дам в Париже, - «Возлюбленные по духу Товарищи в Армии Франции в её цветущих провинциях Великий Господь на нашей стороне. Господь помогал нам в нашем великом прошлом. Он поможет нам опять в часы нашей нужды. Господь стоит рядом с нашими бравыми солдатами на полях битвы, укрепляет нашу армию, направляя их против этих животных. Господь защищает своих. Господь даст нам победу…»
Он отбросил прочь, он не хотел читать далее.
Последовало невыносимое молчание. Голова Клотильды дрожала нервным триумфом, а лицо Марты выражало поддержку. Мария-Вероника не чувствовала себя побеждённой. Сухо из чёрного льняного мешочка, который она носила на поясе, она развернула аккуратную газетную вырезку.
«Я не знаю ничего о предвзятой точке зрения какого-то французского Кардинала. Но здесь имеется совместное заявление к немецкому народу Архиэпископата Кёльна, Мюнхена и Эссена». Холодным и надменным голосом она начала читать: «Возлюбленные люди отечества Господь с нами в этой справедливой борьбе, которая навалилась на нас. Кроме того, мы заклинаем вас именем Господа, бороться до последней капли крови во славу и процветание нашей страны. Господь знает в его мудрости и благодати, что мы правы и Господь воздаст нам…»
«Этого достаточно».
Френсис остановил её, с трудом сдерживая самообладание, его душа была в смятении под волнами гнева и расстройства. Здесь перед ним была сущность человеческой злобы и лицемерия. Бессмысленность жизни вдруг стала так очевидной ему. Эта безнадёжность разрушала его.
Он оставался неподвижным, положив собственную голову на руки, затем тихим голосом сказал: «Господь знает, Господь должен обрушить болезнь на всех этих кричащих и уводящих от Господа».
Заглушая собственное возмущение, он внезапно поднялся и начал ходить по комнате. «Я не могу опровергать полномочия кардиналов и архиэпископата с ещё большими полномочиями. Я не могу допустить это. Я никто – простой Шотландский священник, попавший на территорию Китая в разгар бандитской войны. Но вы не видите низость и подлость таких обращений. Мы, Небесная Католическая Церковь – да, величайшая из Церквей христианского мира – защищающая эту мировую войну. Мы пошли дальше - мы благословили её. Мы послали миллионы наших преданных сыновей, быть эгоистичными и жестокими, быть кровожадными к собственным телам к своим душам, убивать и разрушать друг друга с лицемерной улыбкой и апостольской преданностью. Умрите за вашу страну, и всё будет прощено вам. Патриотизм! Король и Империя! От десяти тысяч самодовольных священников: «Служите Цезарю, вещам, что принадлежат Цезарю…» Он разжал сомкнутые руки, глаза ничуть не горели. «Не имеются ли Цезари новых дней – только финансисты и правительство, которые хотят установить собственное господство в Африке и накрыть рабством Конго. Христос проповедовал вечную любовь. Он проповедовал братство среди людей. Он не всходил на гору и кричал, «Убей! Убей!» иди вперёд в ненависти и коли штыком братский живот! Это не Его голос, который раздаётся в церквах и на высоких кафедрах Христианского мира сейчас – но голос временщиков и трусов». Его губы искривились. «Как с именем Господа мы служим, можем приходить в другие страны, страны которые мы называем языческими, самонадеянно переделывать людей по правилам, которые мы основываем на лжи, чтобы оправдать любое наше деяние? Мало удивительного, что они глумятся над нами. Христианство – эта религия лжёт! От престижа, денег и национальной ненависти! От злостных войн!» Он внезапно остановился, на его лбу выступил пот, его тёмные глаза выражали страдание. «Почему не провозгласить Церкви, прекратить противостояние? Такой шанс показать себя Жизненным мостом ко Христу! Взамен проповедям насилия и побуждений плакать в каждой стране от речей понтифика и всех её священников - должно звучать: «Бросьте ваше оружие! Ты рождён не убивать! Мы командуем не воевать!». Да, это могут быть действия с множеством последователей. Но это могут быть муки, а не убийства. Смерть может украсить, а не дискредитировать наши алтари». Его голос угас, его состояние стало спокойным и необычно пророческим. «Церковь ответит за собственную трусость. Если кормить гадюку грудью, то однажды она укусит эту грудь. Разрешение рукоприкладства приведёт к разрушению. Может прийти день, когда громадные военные силы, разрушат свободу и набросятся на церковь, объединив миллионы её детей, разрушат вновь её до основания – превратят робкую тень – отправят в Катакомбы».
Наступило странное напряжение, когда он закончил, Марта и Клотильда подняли свои головы, словно делали это против собственной воли. Но Мария-Вероника, с каким-то высокомерием вражды, которое было в те ранние дни, повернулась к нему с холодным чистым взглядом, где мелькнула нотка насмешки.
«Это было очень впечатляюще, святой отец…достойно тех кафедральных соборов, которые вы осуди…Но ваши слова более чем пусты, если вы не будете жить так здесь в Паи-тан?»
Румянец запылал на его лице, но он быстро овладел собой. Он ответил без волнения.
«Я последовательно запрещаю каждому человеку нашей епархии влезать в это злое противостояние, которое грозит нам. Я могу дать им клятву, они могут приходить с их семьями внутрь за ворота миссии, и жить здесь, пока волнения не прекратятся. Более того, за результаты я буду в ответе».
Все три монахини смотрели на него. Судорожное напряжение сошло с ещё холодного лица Марии-Вероники. Далее, когда они вышли из комнаты, он мог видеть, они не помирились. Он вдруг почувствовал прилив необъяснимого страха. Он вдруг необъяснимо почувствовал, время как бы остановилось, и балансирует в обречённом состоянии от того, что может произойти далее.

9

В воскресение утром, он проснулся от звука, который пугал его много дней – он осознал, артиллерия в действии. Он подпрыгнул, и заторопился к окну. На западных холмах, в нескольких милях, шесть орудий расположенных на ровных площадках начали обстреливать город. Он оделся быстро, и сбежал по ступеням. В это же время Иосиф вбежал вовнутрь с крыльца. «Это началось, мастер. Прошлую ночь Генерал Наиан, прибыл в Паи-тан, а Ваи усиленно его атакует. Наши люди уже прибыли к воротам».
Он пристально посмотрен через плечо Иосифа. «Принимаем их немедленно».
Пока его помощник пошёл открывать ворота, он поспешил вверх к дому. Дети собрались за завтраком и выглядели безмятежными. Одна или двое маленьких девочек время от времени хныкали. Он обошёл кругом длинный стол, заставляя себя улыбаться через силу. «Это только фейерверки, дети. Через несколько дней мы будем иметь такой большой сами».
Три монахини стояли прямо во главе столовой. Мария-Вероника была спокойной словно мрамор, но он видел так же, что Клотильда была расстроена. Она выглядела погружённой в себя, а её руки были сцеплены и скрыты длинными рукавами. Каждый раз, когда раздавался выстрел, она бледнела. Ободряюще кивая детям, он пошутил, обращаясь к ней. «Только мы можем сохранить их завтракающими в это время!»
Сестра Марта, в ответ быстро заквохтала: «Да, Да, тем более что это легко». Пока Клотильдино лицо делало попытку улыбнуться, недалеко расположенное орудие, грохнуло опять.
Через мгновение он покинул столовую, и очутился на лоджии где Иосиф и Фу стояли возле широко открытых ворот. Его прихожане были взволнованы собственными судьбами, молодые и старые, бедные, робкие, неграмотные создания, запуганные, ищущие защиты, очень боящиеся смерти. Его сердце сжалось, так как он подумал, каким образом он даст им защиту. Хорошие кирпичные стены, должны обеспечить им основательную защиту. Он поблагодарил тщеславие, которое заставило его делать стены такими высокими. Со странной мягкостью, он наблюдал за одной пожилой поникшей дамой, чьё иссохшее лицо несло отпечаток страдания, преследующее её долгую нищенскую жизнь Она стояла с узелком в углу, заполненного толпой двора, отдельно и тихо и обречённо начала готовить пригоршню бобов в старой молочной чашке.
Фу был невозмутим, но Иосиф, этот храбрец, показывал отклонение, он своего нормального поведения. Женитьба изменила его, он не стал более заботливым, но муж и отец, получился из него ответственным, мужской хозяйственностью.
«Они должны поторопиться», сказал он задумчиво. Мы должны запереть и забаррикадировать ворота».
Отец Чишольм положил свои руки на плечо своего помощника. «Только когда они все окажутся внутри Иосиф».
«Мы будем иметь неприятности», ответил Иосиф, пожимая плечами. «Некоторые из наших мужчин, которые вошли, состояли на службе у Ваи. Он не будет благодарен, когда обнаружит, что они предпочитают находиться здесь, вместо того чтобы воевать».
«Тем не менее, они не будут воевать», ответил священник твёрдо. «Пошли, сейчас не время унывать. Поднимай наш флаг, а я пока понаблюдаю за воротами».
Иосиф торопливо отошёл, через несколько минут флаг миссии, бледно голубой шёлк с тёмно голубым косым крестом Андрея первозванного, поднялся на флагштоке и затрепетал. Сердце Отца Чишольма забилось от собственной гордости, его дыхание участилось от приподнятого настроения. Этот флаг водрузили для мира и доброй воли всех людей, нейтральный флаг, флаг всеобщей любви.
Когда последний беженец вошел, они временно закрыли ворота. В этот момент Фу привлёк внимание священника, к кедровой роще, в трёхстах ярдах влево на их склоне холма. В этих зарослях деревьев внезапно появились длинные стволы орудий. Неясно, между ветками деревьев, он мог видеть быстрые движения солдат в зелёном обмундировании Ваи, роющих и укрепляющих позицию. Хотя он немного знал о таком виде вооружения, но понял, это выглядело намного более мощнее, чем обычное, которое применялось в этих полевых военных действиях. И действительно, когда он увидел резкую вспышку, последовал немедленно ужасающий удар и дикий рёв раздался над головой.
Различия были существенными. Новое, тяжёлое орудие разрушительно уничтожало город, это был неэффективный ответ, слабой батарее Наиана. Мелкая шелуха осыпалась с кедровых стволов, опадая дождём около миссии. Один снаряд упал на кухонный сад, поднимая клубы земли. Немедленно крик ужаса раздался в заполненном людьми дворе, и Френсис побежал успокоить собственную паству, открыв широкие двери церкви.
Шум и беспокойство нарастали. В классной комнате дети организовали хоровод. Это была преподобная Матушка, которая сдерживала панику. Успокаивая и улыбаясь, но покрикивая под артиллерийскими выстрелами, она собирала детей вокруг себя, заставляла закрывать уши собственными пальцами, и петь во все свои лёгкие. Когда они стали спокойнее, быстро пересекли внешний двор и спустились в подвалы монастыря. Жена Иосифа и двое его детей были уже здесь. Было странно видеть, эти маленькие жёлтые лица в полумраке, среди кадок с маслом, мешков со сладким картофелем, возле длинных полок, на которых лежали консервы приготовленные сестрой Мартой. Грохот выстрелов здесь слышался глубоко внизу. Но время от времени раздавались громкие взрывы, которые сотрясали здание в его основании.
Пока Поли находилась внизу с детьми, Марта и Клотильда быстро приготовили им завтрак. Клотильда всегда очень остроумная, сейчас была без своих приколов. Когда она пробегала по открытому двору, летящий осколок снаряда ранил её щёку.
«Ох, Господи! Кричала она, спускаясь вниз. «Меня убили!» Бледная, словно смерть она приступила к покаянию.
«Не будь дурой». Марта энергично тряхнула её за плечо. «Пошли, дадим этим несчастным детям немного овсянки».
Отец Чишольм позвал Иосифа в пункт раздачи лекарств. Одна из женщин была легко ранена в руку. Когда кровотечение было остановлено и рана перевязана, священник послал обоих Иосифа и раненую вверх, в церковь. Сам поспешил к окну, тревожно наблюдая разрушения от разрывов, дым и осколки от выстрелов, которые свистели от стрельбы Ваи и взрывались в Паи-тан. Приверженец нейтралитета, он мог не бояться ужасных, опустошительных и непонятных намерений, которые мог предпринять чудовищный Ваи.
Неожиданно, так как он стоял наверху, увидел отделение Наинских солдат, стреляющих из Манчу Гейт. Они двигались по равнине, как поток серых муравьёв, числом около двухсот и начали перестраиваться в линию, опоясывая высоту.
Он наблюдал за ними с возрастающим ужасом. Они двигались быстро, первые уже вошли в редкий кустарник. Он мог их видеть отчетливо на фоне равномерной зелени холма. Опоясанный двойным патронташем, каждый человек был устремлён вперёд, сжимая в руках винтовку приличной длины, затем весь ряд, отчаянно упал на землю.
Орудие Ваи продолжало обстреливать город. Серые фигуры приближались всё ближе. Сейчас они уже ползли, полностью распластавшись на животе, с трудом скрывая себя на этом пылающем солнце.
На расстоянии сотни шагов от кипарисовой рощи, они остановились, скрываясь за склоном полных три минуты. Затем их командир подал знак. С криком они прыгнули вверх и рванули на новое место.
С налёта они преодолели половину расстояния. Ещё несколько секунд, и они должны были достигнуть цели. Но неожиданно чистый воздух разорвала пулемётная очередь.
Их было три, стреляющих через промежутки времени, из кипарисовой рощи. От этих резких очередей, наступающие серые фигуры вынуждены были остановиться, и упасть в полном замешательстве. Некоторые упали на живот, другие на спину, некоторые на мгновение на колени, так словно для молитвы. Они падали всем скопом, комично, затем залегли смирно в солнечном свете. В этом рокоте максима всё остановилось. Все присмирели, кроткие и спокойные, пока тяжёлые удары большого орудия не зазвучали снова, пробуждая всё к жизни – все, но не эти щуплые, маленькие фигурки на зелёном склоне.
Отец Чишольм стоял неподвижно, ощущая мучение в собственной душе. Это была война. Эти игры похожие на пантомимы, приносящие разрушение, повторялись уже миллион раз, и были такими же, как те которые происходили сейчас на плодородных полях Франции. Он задрожал и взмолился страстно: «О Господи дозволь мне прожить и умереть в мире».
Вдруг его утомлённый взгляд отметил признаки движения на холме. Один из Наианских солдат не был мёртвым. Медленно и мучительно, он полз вниз по склону в направлении миссии. Это было возможно благодаря остаткам сил, которые медленно угасали. В конце он решил отдохнуть, совершенно обессиленный, он лежал на своей стороне, в почти шестидесяти ярдах от верхних ворот.
Френсис задумался. Он умер…сейчас не время для псевдогероизма, если я выйду отсюда, я получу пулю в собственную голову…я не должен этого делать. Но он заставил себя покинуть пункт раздачи бесплатных лекарств и двинулся вперёд к верхним воротам. Он сознательно опасался того, как он откроет ворота: на счастье никто не наблюдал за ним из миссии. Он вышел наружу на яркое солнце и пошёл по склону.
Его маленькая чёрная фигура и длинная тёмная тень производили поразительное впечатление. Если окна миссии были пусты, то он чувствовал множество взглядов на себе из кипарисовой рощи. Он не спешил. Лежащий солдат ещё дышал, но с перебоями. Обе его руки были прижаты к его разорванному животу. Его добрые глаза смотрели снизу мучительно вопросительно.
Френсис поднял его на собственную спину и потащил в миссию. Он расстался с ним только, когда отпирал ворота. Затем он осторожно занёс его в помещение. Когда он давал ему попить воды, он обнаружил Марию-Веронику и сказал ей, она должна приготовить кровать в пункте раздачи лекарств.
Пополудни другая безуспешная атака была предпринята на укреплённые позиции. А когда наступила ночь, отец Чишольм и Иосиф притащили ещё пятеро мужчин. Пункт раздачи лекарств превратился в подобие госпиталя.
На следующее утро боевые действия продолжались без перерыва. Грохот стоял невообразимый. Город претерпел жестокие разрушения, это было видно по тому, что была проломлена брешь в западной стене. Внезапно в углу Западных ворот на расстоянии около мили, Френсис увидел главный костяк сил Ваи взбирающийся на разрушенный парапет. Он подумал с болью в сердце, они уже в городе. Но не мог судить.
Начавшийся день тянулся в обстановке болезненной неизвестности. Ближе к вечеру он освободил детей из подвала, а его прихожан из церкви, давая им подышать свежим воздухом. Естественно все они были подавлены. Он ходил среди них, утешая, поддерживая самого себя таким простым делом.
Далее он прекратил свой обход, нашёл Иосифа на своей стороне, первый раз в состоянии первобытного страха.
«Мастер, посланник пришёл от войска Ваи из кедровой рощи».
В главных воротах трое солдат Ваи, осматривали площадку между столбами, пока офицер, в котором отец Чишольм определил капитана этой вооружённой команды, стоял рядом. Без колебаний Френсис отпер ворота и вышел вон.
«Что вы желаете от меня?»
Офицер был невысокого роста, коренастый и средних лет, с широким лицом и тонкими упрямыми губами. Он дышал через рот, который был широко открыт, показывая его гнилые верхние зубы. На нём было обычная форменная кепка и зелёная униформа с кожаным поясом и висящей зелёной кисточкой. Его обмотки были заправлены в пару разбитых парусиновых ботинок на резиновой подошве.
«Генерал Ваи обращается к вам со следующими предложениями. Во-первых, вы должны прекратить давать приют раненым врагам».
Френсис быстро покраснел от возбуждения. «Раненые не приносят вреда. Они не принадлежат войне».
Никто не обратил внимания на этот протест. Во-вторых, генерал Ваи предоставляет вам привилегию в оплате в его систему продовольственного снабжения. Ваш первый внос будет восемьсот фунтов риса, и все американские консервированные товары, хранящиеся на ваших складах».
«Мы уже сократили потребление еды». Несмотря на его распоряжение, Френсис почувствовал подъём решимости. «Вы не можете грабить нас таким способом».
Перед тем как пистолет капитана стал аргументом, это прошло не замеченным. Он перешёл на другую сторону дороги, и стал, широко раздвинув ноги, четко произнося каждое слово и бросая его через плечо, как оскорбление.
В-третьих, это важнейшее, вы очистите ваши помещения ото всех, кого вы укрываете здесь. Генерал Ваи верит, вы устроите это сами, без применения силы. Если это не так, то они будут расстреляны. Все остальные годные к военной службе мужчины, должны незамедлительно записаться в армию генерала Ваи.
На этот раз отец Чишольм не проявил никакого протеста. Он стоял спокойный и бледный, его руки были скрещены, его глаза блестели от негодования. Воздух перед ним вибрировал красным туманом. «Возможно, я откажусь выполнять эти очень радикальные требования?»
Красное лицо перед ним почти улыбнулось. «Это, я уверяю вас, будет вашей ошибкой. Я буду вынужден с большой неохотой повернуть моё орудие против вас, и в пять минут сотру вашу миссию, в мельчайший порошок».
Наступило молчание. Трое солдат, гримасничали, делая знаки некоторым молодым женщинам из построек. Френсис видел ситуацию, как холодный и чистый отпечаток картины, проявленный на листе стали. Он должен уступить, под угрозой полного уничтожения миссии, этими негуманными дьяволами. И эта уступка должна произойти, но она не должно стать прелюдией к большому и ещё большему росту их требований. Раздражение, вызванное этими негодяями, захватило его. Рот высох, он прятал свои горящие глаза, глядя в землю.
«Генерал Ваи должен понимать, всё это потребует несколько часов, и продовольствие будет готово для него…а подготовить моих людей…к их перемещению. Сколько времени он предоставляет мне?»
«Только до завтра». Офицер ответил сразу. «Препроводите ваши запасы до полуночи на мою огневую позицию отдельным приношением, консервированными продуктами и другими ценностями годными в настоящее время».
Снова наступило молчание. Френсис почувствовал мрачное, ужасное предчувствие в своём сердце. Он воскликнул с удивлением: «Я согласен. У меня нет выбора. Я принесу вам подарок сегодня ночью».
«Я поражен вашей мудростью. Я надеюсь на вас. Советую вам не обманывать».
В тоне капитана чувствовалась явная ирония. Он поклонился священнику, отдал команду своим солдатам, и маршем отправился прямо в кедровую рощу.
Френсис вернулся в миссию, дрожа от гнева. Лязг тяжёлых железных ворот позади него отдавался громким эхом и проникал в его мозг. Каким дураком он был, в глупом восторге мог вообразить, что может избежать этих испытаний. Он…голубиный пацифист. Сжимая собственные зубы, раз за разом он чувствовал, как гнев на самого себя охватывает его. Внезапно он посмотрел на себя глазами Иосифа, который в молчании следовал за ним, робко наблюдал за его лицом, отыскивая ответ на его слёзы.
Обычно он нёс свои тревоги в Церковь, но сейчас, он мог, не склоняя головы, невнятно бормотать: «Господи, я буду страдать и покоряться». Он вошёл в собственную комнату и бросил себя в плетёное кресло. Его мысли бурлили потоком без капли смирения или покоя. Он стонал, как он мог уповать на свою сладкую проповедь о мире. Что случилось с его прекрасными словами сейчас? Что случилось со всем этим?
Другой укор поразил его – тщетность и полная бессмысленность Полиного присутствия в миссии в это время. Под этим впечатлением он проклял миссис Фиске за назойливое вмешательство, из-за которого его бедная старая тётя попала в эти фантастические ужасы. Господи! Он призван иметь заботу обо всех в мире на своих перетружденных незримых плечах. Он подпрыгнул. Он может не, он должен не, болеть, уступать, сходить с ума от угрозы Ваи и смертельной опасности его оружия, которое растёт в его возбуждённом воображении, достигая такого гигантского размера, что стали символом всех войн и каждого варварского оружия, построенного человеком для людского кровопролития.
Так он пересёк свою комнату, возбуждённый, вспотевший, в это время раздался мягкий стук в дверь. Поли вошла в комнату.
«Мне не нравится беспокоить тебя, Френсис,… но если у тебя есть минута внимания…» Она чуть-чуть улыбнулась, используя собственное право беспокоить его в частном порядке.
«Что у вас тётя Поли?» Он старался сохранять самообладание большим усилием. Возможно, она принесла новости, или другое послание от Ваи.
«Я буду рада, если ты отнесёшься к этому спокойно, Френсис. Я не хочу занимать тебя долго. Это должно сохранить тебя в хорошем состоянии и тепле зимой». Под его налитым кровью взглядом, она достала роскошный шлём, который связала для него.
Он только не знал плакать ему или смеяться. Это было в духе Поли. Когда потрясение от этого ещё не прошло, она без паузы поднесла ему чашку чая. Это ничего не требовало от него, но этикет. Он встал и позволил ей надеть на себя наполовину связанный головной убор.
«Это выглядит хорошо», пробормотала она критически. «Может быть, слегка широковат вокруг шеи». С наклонённой в сторону головой, и сморщенной от напряжения длинной верхней губой, она продолжила шитьё её костяной вязальной иглой. «Шестьдесят восемь. Я уберу ещё четыре. Спасибо Френсис. Я надеюсь, что не обеспокоила тебя».
Слёзы потекли из его глаз. Он испытал почти нестерпимое желание, положить голову на её сухое плечо и рыдать неистово и бесконечно; «Тётя Поли я в такой неразберихе. Что именем Господа, я могу сделать?»
Он смотрел на неё длительное время. И произнёс: «Не стоит беспокоиться Поли об опасности, мы здесь все в ней?»
Она улыбнулась открыто. «Беспокоюсь, убьют кошку. А ты присмотришь за всеми нами?»
Её неискоренимая вера в него была, как дыхание чистого, свежего воздуха. Он наблюдал окончание её работы, он дорабатывала шлём быстро, в совершенном молчании, и каждый стежок подтверждал её мастерство. Совершенно свободно, без напряжения, она довязывала головной убор, что говорило о её глубоком знании предмета. Он тоже уже не имел сомнений, как и что он должен сделать. Он взял собственную шляпу и пальто, и тайно двинулся к верхним воротам.
Вне миссии глубокая темнота надвинулась на него. Но он пошёл напрямик, вниз к дороге из Бриллиантово Зелёной долины, которая вела в город, невзирая на многочисленные преграды.
Возле Ворот Манчу он был неожиданно остановлен, освещён фонарём прямо в лицо и внимательно осмотрен. Этот обыск он воспринял спокойно, после всего этого привычные силуэты подтвердили, он в городе – далее судьба повела его дальше. Один из трёх солдат оказался сторонником Шона, во время эпидемии чёрной оспы, он работал с ними. Мужчина сразу узнал его, после короткого обмена мнениями со своими сослуживцами он согласился проводить его к лейтенанту.
Улицы были в разрухе, местами бутовый камень был поднят, вокруг стояла зловещая тишина. На расстоянии в западной части города раздавались случайные выстрелы и вспышки огня. Так как священник следовал за быстро шагающим конвойным, то он ощущал странное, бодрящее чувство вины.
Шон находился в его старых казармах, расположившись на короткий отдых, полностью одетый, на той самой походной кровати, которая принадлежала доктору Тулочу. Он был не бритым, под глазами были тёмные круги от усталости, его обмотки были грязными. Он приподнял себя на локте, когда Френсис вошёл.
«Невероятно! Произнёс он медленно. Я время от времени вспоминал вас, мой друг, и ваши необыкновенные укрепления в горах».
Он поднялся с кровати, повернул лампу вверх и сел за стол. «Вы не хотите немного чаю? Ничего более предложить не могу. Но я рад видеть вас. Я сожалею, что не могу представить вас генералу Наиану. Он руководит атаками на западном участке…или вероятно ловит шпионов. Он очень осведомлённый человек».
Френсис сел за стол, всё ещё не говоря ни слова. Он знал Шона достаточно хорошо, чтобы поговорить с ним откровенно. Ночь, то самое время, чтобы говорить необычно. Шон посмотрел внимательно на священника. «Почему вы не спрашиваете меня ни о чём мой друг? Вы здесь за помощью, которую я не могу оказать. Мы должны быть в вашей миссии два дня назад, вместо этого мы были разбиты на куски вместе с этой презренной Сораной».
«Вы будете продолжать обстрел?»
«Да обстрел». Шон ответил с вежливой иронией. «Мне известно это очень хорошо, за многие годы…Это началось со времён обстрела Французами кораблями. Генерал Хзиах, применил это впервые. Дважды я брал его в плен с большим трудом, но каждый раз он откупался от моего командования и уходил. Затем Ваи заимел любовницу из Пекина, которая стоила ему двадцать тысяч серебряных долларов. Она была американской леди, очень красивая, по имени Сорана. Когда он перестал интересовать её, как любовник, он предложил поменять её на оружие Хзиаху. Вы увидите эту попытку захвата завтра. Это невозможно…Укрепления…Напротив открытой деревни…только наша артиллерийская поддержка защитит нас. Возможно, эти события заставят прекратить эту войну…только, когда я сделаю большоё персональное наступление с генералом Наианом».
Наступило молчание. Священник сказал тихо: «Вероятно, было возможно захватить оружие?»
«Нет. Не уговаривайте меня». Шон закивал головой, совершенно отрицательно. «Но если я даже окажусь возле этого проклятого орудия, я уничтожу его с удовольствием».
«Мы можем оказаться очень близко от орудия».
Шон поднял задумчиво свою голову, словно говоря с Френсисом глазами. Вспышка волнения оживила его. Он ждал.
Отец Чишольм смотрел вперёд, его губы стали, как ниточки. «Этим вечером, под угрозой обстрела миссии, офицер Ваи который командует орудием, приказал мне принести ему пищу и деньги до полуночи…»
Он продолжал упорно смотреть на Шона, затем внезапно отвернулся, полностью осознавая, что говорить больше не о чем. В течение минуты ничего не было сказано. Шон был в раздумье, о чем показывал сосредоточенно сморщенный лоб. Через мгновение он улыбнулся, похоже, мускулы его лица просто расслабились в улыбку, в его глазах не было ничего весёлого.
«Мой друг, я должен продолжать принимать вас, как подарок с небес».
Облако сошло с серьёзного лица священника. «Я готов забыть о небесах этой ночью».
Шон утвердительно кивнул, совершенно не вдумываясь в сказанное. «А сейчас слушайте, я расскажу вам, что мы сделаем».
Часом позже Френсис и Шон покинули казармы и последовали своим путём через Манчю Гейт по направлению к миссии. Шон сменил свою униформу на старую синюю куртку, и пару обуви от кули, которые были примотаны до колен. Плоская широкая шляпа покрывала его голову. На спину он приладил большой мешок, перевязанный бечёвками. Следовали молча, на расстоянии около трёхсот шагов за ними следовали ещё двадцать мужчин.
На пол дороге к Бриллиантово Зелёному Нефриту Френсис дотронулся до своего спутника рукой. «Сейчас моя очередь нести».
«Это не тяжело». Шон бережно перекинул свёрток на другое плечо. «И я более приспособлен для этого, чем вы».
Они устроились на привал возле стен миссии. Не было видно ни огонька, пространство до горизонта, которое он так любил, лежало во мраке и незащищённости. Тишина была абсолютной. Внезапно из близлежащего жилища, он услышал мелодичный бой американских настенных часов, которые он подарил Иосифу на свадьбу. Он насчитал автоматически. Одиннадцать ударов.
Шон давал своим солдатам последние инструкции. Один из них присел на корточки напротив стены, неожиданно кашлянул, эхо от этого разнеслось далеко среди холмов. Шон отругал его напряжённым шёпотом. Для людей события были не важны. То, что они с Шоном должны были сделать, уже приближалось. Он почувствовал, его друг относится к нему, как к равному, несмотря на эту безмолвную темноту.
«Вы знаете точно, что должны сделать?»
«Да»
«Когда я подожгу бак с бензином он воспламениться мгновенно и подорвёт порох. Но перед этим, даже до того как я достану свой револьвер, вы должны начать убираться подальше. Вы должны оказаться на большом расстоянии. Взрыв будет потрясающим». Он замолчал. «Надо идти если вы готовы. А для любви вашего Господа и сохранности небес лучше факел держать подальше от мешка».
Сильно волнуясь, Френсис достал спички из собственного кармана, поджог пучок тростника. Затем, подняв его над головой, он выступил из-под защиты стены миссии и пошёл, совершенно открыто, к кипарисовой роще. Шон пошёл вслед за ним, как слуга, водрузив мешок за спиной, и согнувшись под его весом, ступая бережно и не делая шума.
Расстояние было не большим. У края рощи он остановился, крикнул в наблюдаемую тишину невидимых деревьев.
«Я пришёл с предложением. Позовите мне вашего командира».
Наступила тишина; затем неуловимо позади него вдруг обозначилось движение. Френсис огляделся вокруг и увидел двух мужчин Ваи в отблесках затухающего огня.
«Вы ожидаемый Колдун. Следуйте без всякого страха».
Они были сопровождены сквозь ужасающий лабиринт мелких траншей и остро заточенных бамбуковых ограждений к центру рощи. Здесь сердце священника остро забилось в возбуждении. Позади бруствера из земли и кедровых ветвей, орудийный расчёт рассеянным взглядом наблюдал за ними, рядом со стоящей длинноствольной пушкой.
«Вы принесли все, что было официально предложено вам?»
Френсис узнал голос вечернего визитёра. Сейчас он выглядел более спокойным.
«Я принёс большое количество консервированных деликатесов…которые несомненно, вам понравятся».
Шон, показывая мешок, продвинулся ближе, нечаянно ближе к орудию.
«Не так уж он велик этот груз». Капитан орудийного расчёта вышел на свет. «А деньги вы так же принесли?»
«Да»
«Где они?» Капитан кивнул головой на мешок.
«Не здесь». Френсис говорил медленно с остановками. «У меня есть деньги в бумажнике».
Капитан посмотрел на него, ослабив собственное внимание от мешка, его поведение осветило внезапно его алчность. Группа солдат всей толпой устремили свои взоры на священника.
«Слушайте все вы». Френсис овладел их вниманием в неимоверном усилии. Он мог видеть Шона, крайне незаметного во мраке, который продвигался ближе и ближе к орудию. «Я прошу вас – я умоляю вас оставить в неприкосновенности нашу миссию».
Презрение показалось на лице капитана. Он злобно улыбнулся. «Вы будете в покое…но только до завтра». Кто-то засмеялся позади. «Затем мы защитим ваших женщин».
Сердце Френсиса окаменело. Шон тем временем измученный своим грузом приспособил мешок под казённую часть орудия. Притворяясь, что усиленно вытирает пот со лба от усталости, он вернулся и встал немного впереди священника. Толпа солдат сгруппировалась готовая к неожиданностям. Френсис старался выиграть одну минуту очень необходимую для Шона.
«Я не сомневаюсь в вашем слове, но я должен заручиться некоторыми гарантиями от генерала Ваи».
«Генерал Ваи находится в городе. Вы увидитесь с ним позднее».
Капитан говорил отрывисто, и приблизился, чтобы получить деньги. Краем глаза Френсис увидел, что рука Шона двинулась к низу куртки. Это произойдёт сейчас, подумал он. В этот самый момент, он услышал громкий хлопок револьверного выстрела и взрыв пули, которая разорвала жестяную банку с топливом внутри мешка. Потрясённый выстрелом он не мог понять. Это был не взрыв. Шон в стремительном порыве произвёл три последовательных выстрела в банку. Френсис увидел, бензин пропитал весь мешок. Он подумал с некоторым болезненным разочарованием, даже быстрее чем отзвучали выстрелы: Шон ошибся, пули не воспламенили бензин, или возможно это был керосин, который они залили внутрь банки. Он увидел, как Шон сейчас стрелял в толпу, стараясь освободить собственный пистолет, безнадёжно призывая своих собственных людей вмешаться в борьбу. Он увидел, как капитан и группа солдат закрыли его собой. Это всё случилось так быстро, как он и подумал. Он почувствовал наконец, разрушительную волну гнева и бессилия. Расслабившись, так словно он забрасывал приманку на лосося, он отвёл свою руку назад и бросил факел.
Его бросок был прекрасен. Горящий факел пролетел дугой, как комета сквозь ночь и попал в пропитанный топливом мешок точно в цель. Немедленно шлейф пламени и взрыва опалил его. Чувство огромной бриллиантовой вспышки пронзило его, когда земля вздрогнула, и из центра ужасающего взрыва порыв воздушной волны бросил его в разорванную темноту. До этого он никогда не терял сознание. Он оказался провалившимся, в пустоту и темноту, желающим опоры и не находящим её, падающим в исчезновение и забвение.
Когда сознание возвратилось, он обнаружил себя распластанным на равнине, хромающим, но не поломанным, рядом с Шоном, который зажал уши кулаками и бродил рядом кругами. Сквозь мрак он увидел красное небо над собой. Вся кипарисовая роща пылала, трещала и ревела как погребальный костёр.
«Орудию конец?»
Шон остановился, подёргал уши, присел и задумался.
«Да ему конец. И около тридцати солдат разорвало на куски вместе с ним». Его зубы казались ослепительно белыми на его опалённом лице. «Мой друг я поздравляю вас. Я никогда не видел такого прекрасного убийства в своей жизни». Ещё одно такое и вы заимеете во мне Христианина».

Следующие несколько дней принесли отцу Чишольму ужасные переживания для разума и души. Физическая реакция этого приключения повергла его в прострацию. Он не был мужественным, романтическим, фантастическим героем, а только коренастый, страдающий отдышкой маленький человек, которому далеко за сорок. Он чувствовал потрясение и головокружение. Его голова постоянно болела, он тащил себя в собственную комнату несколько раз в день размачивать свои опалённые брови в кувшине с тёплой водой. А его страдающее тело пронизывало ещё большее мучение его души, хаотически перемешанное с триумфом и сожалением, тяжёлое и безжалостное осмысление, что он Божий священник, дошёл до того, что поднял свою руку, чтобы убивать молодых мужчин. Он только мог найти собственное оправдание в том, что обеспечил безопасность своих людей. Его самые тяжёлые мучения лежали в мучительных раздумьях, от собственного бессознательного страха от взрыва. Понравилась ли ему такая смерть? И полное забвение…
Никто кроме Поли не подозревал, что он покидал территорию миссии этой ночью. Он мог чувствовать её пронизывающий взгляд, которым она отслеживала его собственное молчание, и отмечала обгорелые столбы кедра, которые остались на месте расположения орудия. По банальной фразе, которую она проговорила, он понял, она всё прекрасно понимает.
«Кто-то сделал такой хороший трюк, в результате, которого все неприятности ушли далеко».
Военные действия продолжались на окраинах города и горах в западной части. Новости пришедшие в миссию через четыре дня подтвердили, Ваи стали побеждать.
В конце этой недели всё стало пасмурным и облачным, тяжёлыми тучами затянуло небосвод. В субботу стрельбы в Паи-Тан уменьшилась до нескольких редкий вспышек. Наблюдая со своего балкона, отец Чишольм увидел цепочку фигур в зелёной форме Ваи, отступающих через Западные ворота. Многие из них держали руки вверх от страха быть пленёнными и расстрелянными, как мятежники. Френсис знал, это признак того, что Ваи побеждён и неспособен на эффективный договор с генералом Наианом.
Вне миссии, перед верхней стеной, где бамбуковые стволы скрывали их от наблюдения из города, небольшое количество одиноких солдат стали группироваться. Их голоса смутные и явно испуганные, уже были слышны внутри миссии.
К трём часам пополудни сестра Клотильда возобновила свои уговоры отца Чишольма, шагающего по двору, расслабиться и отдохнуть.
«Анна таскает еду на верхние ворота». Она вскрикнула в неудовольствии. «Я уверена, её солдат здесь…они переговаривались».
Его собственные нервы были в точке надрыва. «Давать пищу тем, кто нуждается в ней, это не зло».
«Но он один из тех бандитов, которые резали горло. О дорогой мы будем убиты в собственных постелях!»
«Не думайте там много о вашем собственном горле». Он вспыхнул от досады. «Мученичество есть самая лёгкая дорога на небеса».
Как только наступили сумерки массы, поверженных воинов, Ваи поползли из всех городских ворот. Они шли через Манчу Бридж, поднимались на Брилиантово Зелёный Нефрит и следовали мимо миссии в глубоком унижении. Грязные лица мужчин были отмечены желанием убежать.
Ночь, которая последовала после этого, была одной из самых тёмных и беззаконных, наполненная криками и выстрелами, топотом скачущих лошадей и огнём факелов далеко внизу на плоскогорье. Священник наблюдал это в странной меланхолии из нижних ворот миссии. Внезапно, стоя здесь возле ворот, он услышал осторожные шаги позади себя. Он обернулся. Как он и предполагал, это была Анна, её миссионерское пальто было аккуратно застёгнуто до подбородка, в руках был узел с пожитками.
«Куда ты идёшь Анна?»
Она отвернулась в сторону, задыхаясь от плача, но немедленно вернулась в своё холодное состояние.
«Это моё собственное дело».
«Ты не расскажешь мне?»
«Нет»
Его настроение улеглось в спокойное русло, его позиция изменилась. Какое большее принуждение можно было здесь применить?
«Ты окончательно обдумала и решила покинуть нас, Анна. Это очевидно. И нет ничего, что я могу сказать или сделать, чтобы изменить это?»
Она сказала решительно: «Вы можете остановить меня сейчас. Но в следующий раз вы не сделаете этого».
«Нет необходимости ждать следующего раза, Анна». Он достал ключ из кармана и отпер ворота. «Ты вольна идти».
Он мог видеть вспышку её полного удивления, и почувствовал благодарность в глазах, наполненных слезами. Затем без слова благодарности или прощания, она подняла свой капюшон и рванула в открытый проход. Её бегущая фигура скоро потерялась в дорожной толпе.
Он стоял с непокрытой головой, тем временем толпа скользила мимо него. Сейчас исход повернул в другом направлении. Неожиданно он услышал громкий шум, и увидел в колеблющем свете поднятых факелов группу мужчин на лошадях. Они двигались в его направлении, пробивая себе дорогу, сквозь медленно бредущий поток, который тормозил их. Как только они достигли ворот, один из всадников заставил остановится свою, покрытую пеной, лошадь. В свете факела священник мог видеть надвигающуюся опасность, смертиподобное лицо, с узкими щелями глаз и низко посажеными бровями. Всадник закричал на него, полный оскорблённой ненависти, затем поднял свою руку с явно смертельным жестом. Френсис не шевелился. Его совершенная недвижимость, беззаботная и безропотная, приводила в замешательство других. Пока он раздумывал некоторое время, повелительный крик раздался позади. «Вперёд, вперёд, Ваи…к Тоу-ин-лаи…они наступают!»
Ваи опустил свою руку, придерживая оружие со странной покорностью судьбе. Он пришпорил свою лошадь вперёд, наклонился в седле и бросил ненавистный взгляд в лицо священнику. Ночь поглотила его.
На следующее утро, которое выдалось ярким и солнечным, колокола миссии звонили радостно. Фу по своему собственному желанию поднялся на башню. Он раскачивался на длинной верёвке, его жидкая борода трепетала на ветру. Большинство беженцев были готовы идти домой, их лица ликовали, ожидая только слова пастыря перед отбытием. Все дети были во дворе, смеялись и скакали под присмотром Марты и Марии-Вероники, которые подчёркивали собственное противостояние, тем что стояли не более чем с шести футах друг от друга.
Даже Клотильда играла, веселясь неистовее всех, хихикая, ударяла по мячу с самыми маленькими. Поли выбрала своё любимое место в огороде, сидела с новым мотком шерсти, так словно ничего не случилось, и вокруг все спокойно и прекрасно.
Когда отец Чишольм спустился вниз по ступенькам собственного дома, его радостно встретил Иосиф, бережно держа на руках своего грудного ребёнка. «Всё закончилось, мастер. Победа за Наинами. Новый генерал и правда силён. Нет больше войны в Паи-тан. Он провозгласил это. Мир для всех нас, в наше время». Он поднял ребёнка бережно и торжественно. «Нет войны для тебя мой маленький Джошуа, нет больше слёз и крови, Мир! Мир!»
Необъяснимо, но укол глубокой печали пронзил сердце священника. Он потрепал осторожно маленькую щеку малыша, мягкую и золотую, зажимая её между пальцами. Он потеплел взглядом и улыбнулся. Они все побежали к нему, его дети, его люди, которых он любил – которых ценой величайших принципов он сумел сохранить.

открыть: Глава 4. Китайские происшествия (продолжение 2)