| назад | главная |

перевод: Миронов Валерий Михайлович


Ключи от Рая

Кронин Арчибалд Джозеф (1896 – 1981)



Глава 4. Китайские происшествия

1

В начале 1902 года кривобокая джонка делала неторопливый рейс вверх по бесконечным желтым плесам реки Та-Хванг в провинции Чек-коу. Не менее чем на тысячу миль в глубь страны от Тиентсин, и везла что-то необычное в виде фигуры по форме напоминающей средних размеров католического Священника, который был одет в шлепанцы и уже выцветший на солнце тропический шлем. С ногами верхом на бушприте и конспектом на колене Френсис оставил на мгновение собственные голосовые упражнения в китайском языке, которые изнурили его своими слогами и тоновым окрасом, и бросил свой рассеянный взгляд на пробегающие мимо коричнево охристые берега. Утомлённый, после десяти ночей в трёх футовой норе между палубой и дном, которая была его каютой, он с надеждой вдыхал воздух, наклонившись вперёд, не смотря на кипы разбросанного багажа своих молодых попутчиков: фермерских рабочих, рабочих с кожаной фабрики из Сен-сианг, бандитов и рыбаков, солдат и торговцев, сидящих на корточках, прижавшись друг к другу, курящих, говорящих, присматривающих за своей едой в горшках, утками в ящиках, загоном нарытым сеткой, в котором стояла одинокая, но бодливая коза.
В конце концов, Френсис поклялся не быть привередливым к звукам, обстановке и запахам, которые были ещё не самые страшные в его путешествии, но переносить их было мучительно. Он благодарил Господа и Святого Андрея, что вечерняя остановка была короткой, и наконец, он доберётся до Паи-тан.
Он всё еще не мог поверить самому себе, что он стал частью этого нового фантастического мира, такого далёкого и чужого, так сильно отличавшегося от всего, что он знал и надеялся узнать. Он чувствовал себя так, словно жизнь его внезапно, абсурдно перевернулась от её привычной формы. Он глубоко вздохнул. Другие жили по привычному и традиционному образу. Он был странным, чудаковатым, маленьким, грешным человеком, Было тяжело сказать прощай всем в доме. Страдающий Нед был покинут три месяца назад, блаженно заканчивать так необычно прожитую жизнь. Поли…он надеялся, он молился, может быть увидит Поли в будущем. Ему было известно, что Джуди приняли машинисткой стенографисткой в Тинекастловский консульский отдел – работа ответственная с хорошими шансами на продвижение.
Чтобы поддержать себя, он в который раз вытащил из своего внутреннего кармана последнее письмо, как напутствие назначению. Это было письмо от отца Милея, в настоящее время прекратившего свою священническую деятельность в церкви святого Доминика, и посвятившего себя исключительно административной деятельности. Письмо было адресовано ему в Ливерпульский университет, где в течение последних двенадцати месяцев он вбивал в себя курс языка, письмо гласило:

Мой Дорогой Френсис.

Я несказанно рад изумить тебя приятными новостями. Мы только что получили новости, что Паи-тан, в Викариате Чек-коу, который, как тебе известно, мы представили на утверждение в АФМС в декабре, ратифицирован Конгрегацией пропаганды. Это утверждено и на нашем собрании в ФМС в Тинекастле вечером, и теперь ничто не мешает твоей деятельности. Наконец-то, наконец, я способен ускорить твою благотворную миссию на Востоке.
Не смотря на то, что я далеко от Паи-тан, я убеждён, это цветущий уголок, внутри страны, на живописной реке. Это развивающийся город, специализирующийся на производстве корзин и богатых зерновых, мяса, птицы и тропических фруктов. Но самое важное и блаженное, сама миссия отдалённая, и последние двенадцати месяцев, к сожалению, прозябает без священника, а это самые подходящие условия. Я извиняюсь, у нас нет фотографий, я уверен, планировка тебя удовлетворит: Вполне приличная часовня, дом священника и подсобные помещения. (Что за смысл несёт слово «подсобные помещения!» Ты не забыл, как мы пацанами играли в индейцев? Прости меня за восторженность.)
Но крем есть крем, лож питает статистиков. Доказательство ты можешь найти в последнем отчёте отца Лаулера, который год назад возвратился в Сан-Франциско. Я не собираюсь анализировать это для тебя, тем более что не имею на это ни малой толики времени, не сомневаюсь, что ты и сам всё узнаешь основательно. Я могу подтвердить всё цифрами, эта миссия основана, всего три года назад, Паи-тан может гордиться, имея более четырёхсот причащающихся и более тысячи крещённых, (in articulo mortis) согласно отчётам. Не знак ли это признательности Френсис? Это пример как вечная любовь Господа проникает даже в сердца дикарей, окружённые языческими храмами.
Мой дорогой друг, я полагаю задание, как раз для тебя. Несколько не сомневаюсь, что работа на виноградниках принесёт тебе материальную пользу. С нетерпением жду твой первый отчёт. Я чувствую, что ты основательно овладел ремеслом, и некоторое своеобразие твоего языка и характера, которые приносили тебе трудности в прошлом, не долго будут мешать тебе в повседневной жизни. Смирение, Френсис, это жизненная кровь Божьих святых. Я молюсь за тебя каждую ночь.
Я буду писать тебе и далее. Между тем, не пренебрегай одеждой. Получи крепкие добротные одежды. Короткие накидки самое лучшее, рекомендую крепче затягивать пояс. Сходи к «Хадсон и Сын» они музыкальные ребята; кузены органистов Кафедрального собора.
Может так случиться, я увижу тебя скорее, чем ты предполагаешь. Моя новая должность может дать мне резвые ноги. Не исключено, что выпадет подарок, и мы встретимся в тенистых долинах Паи-тан.
Прими мои поздравления с наилучшими пожеланиями.
Остаюсь твоим преданным братом в Джи Си.

Ансельм Милей
Секретарь Иностранной общественной миссии
Епархии Тинекастла.


Предстоящий закат солнца усиливал в джонках общую тревогу за успешное окончание путешествия. Судно изменило курс и заскользило в большую бухту с мутной и грязной водой, бурлящую, как шампанское, Френсис внимательно всматривался в низкий берег, на котором раскинулся город. Всё это выглядело, как большой низкий улей, от которого шёл гул и жёлтый свет. Низина заросла камышом, в тине и грязи виднелось скопище лодок и плотов, всё это на горизонте ограничивалось розово-перламутровыми, почти прозрачными горами.
Он надеялся, миссия пришлёт за ним лодку, но только частный ялик прибыл для мистера Чиа, купца и состоятельного жителя Паи-тан, который за всё время путешествия первый раз появился из тайников джонки, молчаливый и важный.
Это был человек лет тридцати пяти, но в своей одежде из расшитой золотом кожи он казался старше. Его волосы были так черны, что казались влажными. Он стоял величественный и важный, в то время, как свита суетилась вокруг него. Не смотря на то, что ни на мгновение его взгляд не был брошен в направлении священника, Френсис был убеждён, ни на минуту он не ускользал от его внимания.
Озабоченный казначей, несколько раз проходил перед миссионером за всю дорогу с блестящей оловянной банкой для денег. Наконец он спустился в маленькую китайскую лодку, раскрыл большой шёлковый зонтик, раскрашенный в шотландскую клетку, любимую всеми Чишольмами. Этот зонтик Макнаб почти насильно вручил ему, как подарок.
Его волнение возросло, когда возле берега и на ступенях он увидел толпу народа. Может быть, эти встречающие, его прихожане? Какой великолепный исход его длительного путешествия! Его сердце стало биться с почти болезненным состоянием счастья. Но увы, когда причалили он увидел, что ошибся. Никто его не встречал. Он пробивал дорогу сквозь кричащую и безразличную к нему толпу.
В конце подъема, он на мгновение остановился. Перед ним, счастливо улыбаясь в изящных голубых одеждах, величаво, что подтверждало их благородное происхождение предстали, как на живописной картине «Святое семейство», китайские мужчина и женщина. Пока он стоял, две маленькие фигуры усердно улыбались ему, показывая, как они рады видеть его, при этом благоговейно кланялись, словно это доставляло им наслаждение.
Представление началось не так тяжело, как он предполагал. Он спросил участливо:
«Вы кто?»
«Мы Хосанах и Филомена Ванг ваши преданные катехизаторы, святой отец».
«Из миссии?»
«Да, да, Отец Лаулер провёл очень прекрасную миссию, Святой отец».
«Вы проводите меня в миссию?»
«Непременно, пойдёмте. Но Святой отец примите наше уважение и войдите первым в наше скромное жилище».
«Благодарю вас. Но я страстно желаю очутиться в миссии».
«Непременно Святой отец, мы пойдём в миссию. У нас для вас есть носильщики и паланкин».
«Вы очень добры, но я предпочитаю ходить пешком».
Ещё улыбаясь, но в некоторой тревоге, Хосанах стремительно повернулся, неразборчиво, но по тону аргументировано заговорил, появился экипаж с креслом в сопровождении носильщиков. Их было двое, один держал на плечах оглобли повозки, другой заведовал зонтиком, компания тронулась.
Несмотря на извилистые и грязные улицы, Френсису было приятно свободно вытянуть затёкшие в тесной джонке ноги. Быстрое движение возобновило кровоток. В середе всей этой необычности, он мог почувствовать пульс человечности. Здесь были сердца, которым он будет служить, души которые он будет спасать!
Он осознал, один из Вангов периодически обращается к нему.
«На улице Нетмаркер имеется приличный дом…всего пять иен за месяц,…где Святой отец может приятно провести ночь».
Френсис посмотрел вниз в неподдельном изумлении. «Нет, нет Хосанах. Быстрее в миссию!»
Наступило молчание. Филомена закашляла. Френсис почувствовал, что они остановились в замешательстве. Хосанах вежливо улыбнулся.
«Здесь святой отец и находится миссия».
«Вначале, он не совсем это понял».
Перед ним на берегу реки был акр заброшенной земли, выжженный солнцем, изрытый ливнями, с нагромождением больших глиняных комьев. На одном конце стояли остатки разрушенной часовни, с разрушенной крышей, с одной завалившейся другой треснутой стеной. Неподалёку виднелись развалины из бутового камня, которые когда-то могли быть домом. Высокие густые сорняки покрывали всё вокруг. Единственное ветхое строение, видневшиеся среди руин, крытое соломой было похоже на хлев. Около трёх минут Френсис находился в оцепенении, затем медленно обернулся к Вонгам, которые стояли рядом, наблюдая за ним, опрятные, непонятные, похожие на сиамских близнецов.
«Как могли довести до такого состояния?»
«Это была прекрасная миссия, святой отец. Стоила дорого – и мы внесли много финансовых средств в это строительство. Но увы, прекрасный отец Лаулер основал её около реки. А дьявол послал много проливных дождей».
«А где верующие из нашего прихода?»
«Они все злые и без веры в Бога на небесах». Парочка заговорила более уверенно, помогая друг другу и жестикулируя. Святой отец должен понять, как много зависит от его учений. Увы! С тех пор как хороший отец Лаулер уехал, мы не получали нашу законную стипендию, пятнадцать таил в месяц. И было совершенно невозможно уберечь собственность от этих злых людей согласно условиям.
Разбитый и опустошённый отец Чишольм отвёл свой взгляд. Это был его приход, а эта парочка его единственные прихожане. Воспоминание о письме, которое лежало в его кармане, привело к осмыслению, в какую абсурдную ситуацию он попал. Он сжал кулаки, стал твёрдым и решительным.
Ванги ещё бегло говорили, пытаясь убедить его вернуться в город. Усилием воли он пытался отгородиться от их назойливого и елейного присутствия. Было бы лучше ему остаться одному.
Он решительно занёс свой багаж в хлев. Было время, когда хлев оказался достаточно хорош для Христа. Оглядевшись, он увидел несколько пучков соломы на земляном полу. Не смотря на то что, он не имел ни пищи, ни воды, у него появилась кровать. Он распаковал свои баулы и начал обустраивать привычное место для себя. Вдруг раздался удар гонга. Он выбежал из хлева. Напротив полуразрушенного забора недалеко от храма, который как нарисованный смотрелся на фоне холма, стоял пожилой служитель, одетый в тонкую шёлковую одежду жёлтого цвета. Он равнодушно бил в металлическую тарелку, в быстро наступивших сумерках. Два священника один от Христа другой от Будды молча осмотрели друг друга, затем пожилой повернулся, неторопливо поднялся по ступеням и исчез.
Ночь наступила очень стремительно. Френсис опустился на колени в темноте этих развалин и поднял глаза туда, откуда должен был прийти рассвет. Он молился страстно, со страшным усердием. «Дорогой Господь, Ты помоги мне начать из ничего. Это ответ за мою суету, человеческую гордыню и эгоизм. Пусть лучше так! Я буду работать, я буду бороться за Тебя. Я никогда не брошу…никогда…никогда!»
Вернувшись в хлев, он постарался отдохнуть, в душном воздухе под надоедливый комариный писк, стрекотание летающих жуков, он силой заставил себя улыбнуться. Он не чувствовал себя героем, скорее полным дураком. По сравнению со святой Терезой, он проведёт ночь в отеле. Те, кто посылал его сюда не позаботились, чтобы здесь был «РИТЦ».
Наконец наступило утро. Он проснулся. Он достал церковные принадлежности из своего багажного ящика, устроил алтарь из колоды и отслужил мессу, стоя на коленях на земляном полу. Он почувствовал прилив силы и счастья. Прогулка с Хосанах Вангом изрядно измотала его.
«Святой отец должен предоставлять мне возможность помогать ему во время мессы. Это включено в нашу оплату. А сейчас – мы будем искать комнату на улице Торговцев сетями?»
Френсис задумался. Не смотря ни на что, он упрямо отстаивал собственное желание жить здесь, пока ситуация не проясниться, но сознавал должен найти более подходящее место для богослужения. Он сказал «Да пойдём искать прямо сейчас».
Улицы уже были полны народа. Собаки бегали у всех между ног, свиньи рылись в поисках корма в отбросах и канавах. Дети следовали за ним дразнясь и кривляясь. Нищие просили подаяние под каждой пальмой. Старый человек, сидящий возле собственного товара на улице Торговцев фонариками, молча плюнул прямо под ноги дьявольским иностранцам. В стороне от блюстителей порядка стояли бродячие парикмахеры, размахивая длинными щипцами. Было много нищих, много разнородно убогих, слепых и больных оспой, которые прокладывали себе дорогу длинными бамбуковыми палками и странным пронзительным свистом.
Это была верхняя комната, куда Ванг привёл его, неудобно спланированная, обклеенная обоями и отделанная бамбуком, но соответствующая тому, что он намеревался здесь делать. Из той малой суммы денег, какая у него была, он заплатил за месяц домоправителю по имени Ханг и начал выкладывать из багажа распятие и особое алтарное покрывало. Его радовали алтарные одежды и алтарь, который был украшен резьбой и лепкой. Расположив в определённом порядке полный набор вещей, необходимый для «процветающей» миссии, он немного передохнул. По его мнению, всё что необходимо - было сделано. Ванг предупредил, магазин внизу, и только собрался спуститься вниз, он заметил Ханга, который взял у него две серебряные монеты, но отдал их с поклоном Вангу. Хотя он быстро понял, что достоинства Отца Лаулера перешли к нему, осознание этого взбурлило ему кровь. На улице он спокойно обернулся к Вангу.
«К сожалению Хосанах, я не могу платить вам стипендию пятнадцать тай в месяц».
«Отец Лаулер мог платить. Почему Святой отец не может?»
«Я беден, Хосанах, так же беден, как мой Христос».
«Сколько будет платить святой отец?»
«Нисколько, Хосанах! Именно нисколько. Это хороший Бог Небес, который вознаградит нас!»
Улыбаясь, Ванг проговорил «Хосанах и Филомена должны ходит только туда, где их ценят. В Сенсианг Методи платят шестнадцать тай, высоко порядочным катехизаторам. Несомненно, Святой отец изменит своё мнение. В Паи-тан нет враждебности. Люди решили, город должен быть свободным (feng shua) – Законы Ветра и Здоровья разрушены вторжением миссионеров».
Он подождал ответа священника. Но Френсис молчал. Молчание было напряжённым. Не дождавшись ответа, с вежливым поклоном Ванг удалился.
Холод пронизал Френсиса, как он и ожидал, другие не появятся. Правильно ли он сделал, уклонившись от дружелюбного Ванга? Ответ в том, Ванг не был его другом, но как облизывать неверующих, кто верил во Христа только за христианские деньги. И это…его первый контакт с обществом, он жесток. Он вдруг ощутил ужас оттого, что оказался один.
Дни шли, чувство ужасного одиночества росло, параллельно соединяясь с бессилием. Лаулер, его предшественник, всё построил на песке. Некомпетентный, доверчивый, снабжённый определёнными финансами, он поспешно их тратил, давая деньги под обещания, беспорядочно крестя и множа так называемых рисовых Христиан, строча длинные отчёты, бессознательно расписывая объятия, славословия и напыщенные, цветущие торжества. Он не описывал даже поверхностных характеристик. От его работы ничего не осталось, исключая может быть следы в официальных городских кругах, а так существовало давнее неуважение к некой группе, иностранных чудаков.
Кроме маленькой суммы, выданной ему на необходимые жизненные расходы, и пяти фунтов, которые силой всучила ему тётя Поли при его отъезде, Френсис не имел ничего. Он был предупреждён о скудности стипендии, которую могли позволить себе новое домашнее сообщество. Раздражённый «служением» Лаулера, он радовался собственной нищете. Он страстно поклялся, что не будет платить деньги своим прихожанам. Всё что должно быть сделано, должно быть сделано с помощью Господа и его собственными руками.
Но в настоящее время, он не сделал ещё ничего. Он оглядел свою временную капеллу, ничего не изменилось, никто не пришёл слушать его мессу. Только Ванг распространял пространный отчёт, какой он бедный и у него ничего нет кроме горьких слов. Он пробовал проводить встречи на открытом воздухе около различных дворов. Вначале над ним смеялись, затем перестали замечать. Его неудачи унижали его. Конфуцианизм на англо-китайском, на улицах Ливерпуля имел бы больший успех. В реальности он боролся с хитрым дьяволом, но внутренний голос говорил о его собственной некомпетентности.
Он молился, и молился всё более самоотверженно. Он неукоснительно верил в силу молитвы. «О Господи, ты помогал мне в прошлом. Помоги мне сейчас, ради всего святого, помоги пожалуйста».
Он часами испытывал неистовую ярость. Почему они послали его, с благовидными целями, в эту совершенно не земную дыру. Задание было не по силам любому человеку, не по силам самому Господу! Отрезанный от всяческой информации, загнанный вглубь страны, ближайший миссионер Отец Сибодиау из Сен-сианга был за четыреста миль, место совершенно не пригодное для жизни.
Подогреваемая Вангом, неприязнь населения усиливалась. Он переживал глумления детей. Сейчас при передвижении по городу, толпа молодых рикш осыпала его насмешками. Когда он останавливался возле каких-либо групп населения, то любой мог приблизиться и исполнить натуральные испражнения воле него. Однажды ночь, когда он возвращался к себе камень, вылетевший из темноты, разбил ему бровь.
Все неприятности, случающиеся с Френсисом, встречались тёпло и одобрительно. Когда он перевязывал свою разбитую голову, он пришёл к дикой мысли, сделать перерыв, жёсткий и продуманный. Да…он должен…он должен найти ключ к людям…и это…не как-то примитивно…эта новая попытка должна помочь ему дойти до конца.
На следующее утро, за два тая уплаченных вперёд, он арендовал подвальную заднюю комнату у Ханга, и открыл благотворительную бесплатную аптеку. Он не был специалистом – Бог знал это. Но он имел сертификат от церкви Святого Иоанна, и его долгое общение с доктором Тулочем наполнили его знаниями гигиены.
Первое время никто не отважился приближаться к нему, и он падал духом. Но постепенно, движимые любопытством один или два человека заходили к нему. Больные в городе были всегда, но методы лечения местных докторов были варварскими. Он стал популярнее. Он не брал с них ни денег, ни молитвы. Медленно, но его клиентура множилась. Он срочно написал Тулочу, признался, что потратил Полины пять фунтов, предназначенные на одежду, на бинты и простые лекарства. Пока часовня оставалась пустой, благотворительная аптека, часто была полна народу.
По ночам в руинах миссии он неистово размышлял. Ему казалось, он никогда не восстановит этот заброшенный участок. Он смотрел через дорогу, в страстном желании обрести Бриллиантово Зелёные Холмы, где по прекрасно ухоженным склонам спускались к подножию заросли кедров. Вот это было место, где мог стоять памятник Господу.
Собственником этого хозяйства был гражданский судья Пао, член местного брачного агентства, которое контролировало торговлю и городское делопроизводство, с которым иногда Френсис виделся. По вечерам, его кузен низкий, толстый мандарин лет сорока, который управлял поместьем мистера Пао приходил проверять работу и платить заработанную плату рабочим, которые работали в глинозёмных шахтах кедровой рощи.
Поизносившийся, неделями в одиночестве, унылый и преследуемый всеми Френсис, действительно был немного тронутый. У него ничего не было! И сам он был ничто! Однажды он остановил низенького мандарина, когда тот переходил улицу к собственному передвижному креслу. Он не понимал неуместность своего прямого обращения. Он лишь слегка представлял, что он делает: он не нуждался в еде, но был просветлён прикосновением свыше.
«Я часто любуюсь этим прекрасным участком, которым вы так умело управляете».
В полном удивлении, кузен мистера Пао бросил взгляд на этого иностранца из-под опухших глаз и повязки, которая покрывала его лоб. С безразличным интересом, слегка сдерживая себя, он сверлил взглядом, продолжающего говорить, священника, его занимали семья, маленькие владения, погода, урожай зерна и трудности в городе Ваи-Чу, в прошлом году занятый бандитами, но он решительно открыл своё передвижное кресло. Когда Френсис с безумной головой старался вернуться к разговору о Зелёной Прекрасной Долине, он холодно усмехнулся.
«Зелёная Прекрасная Долина, как поместье – бесценная жемчужина, площадью более чем шестьдесят моус…наполненная прохладой, водой, пастбищами…вдобавок богатая особым глинозёмом, пригодным для изготовления черепицы, горшков и лепнины. У мистера Пао, нет желания продавать её. За поместье уже предлагали, пятнадцать тысяч серебряных долларов, но он отказал.
Цена была в десять раз больше, чем его самые смелые предположения, ноги Френсиса задрожали. Возбуждение покинуло его, он вдруг почувствовал боль и головокружение от абсурдности ситуации, в которую привели его мечты. С поникшей головой, он поблагодарил кузена мистера Пао, бормоча извинения.
Наблюдая печать разочарования на лице священника, тощий средних лет Китаец, отметил это выражением презрения, не выражая своих чувств, но думая следующее:
- «Почему Шанг-фу пришёл сюда? Неужели нет грешных людей для спасения, на его собственной земле? Мы не грешники. У нас есть собственная религия. Наши собственные боги старше ваших. Другой Шанг-фу имел много больных Христиан, которых поливал водой, из маленькой бутылки и пел: «Аминь…Аминь!» Он также давал пищу и одежду многим, кто мог петь разные мелодии, чтобы иметь за это одежду и полное брюхо. Желает ли Шанг-фу делать также?»
Френсис молча оглядел всех. Его худое лицо стало бледным, его глубокие глаза стали печальными. Он сказал спокойно: «Вы думаете это моё желание?»
Наступило странное молчание. Все неожиданно, и кузен мистера Пао опустили глаза.
«Простите меня», сказал он тихим голосом. «Я чего-то не понимаю. Вы хороший человек». Смутное дружелюбие с примесью раскаяния послышалось в его тоне, «Я согласен, что земля моего кузена вам недоступна. Но может быть, я могу помочь вам каким-либо другим способом?»
Кузен мистера Пао помолчал с необыкновенной учтивостью, как если бы он ожидал возражений. Френсис подумал мгновение, затем с трудом произнёс: «Скажите мне только честно,…Здесь действительно нет истинных Христиан?»
Кузен мистера Пао ответил задумчиво: «Возможно и есть. Но я не пытался их разыскивать в Паи-тан». Он помолчал. «Я слышал как-то про деревню в горах Кванг». Он сделал неопределённый жест в направлении отдалённых гор. «Там уже много лет есть Христианская деревня,…но это далеко, много, много ли отсюда».
Луч надежды засветился в мрачных размышлениях Френсиса.
«Это очень интересно для меня. Может вы более подробно расскажете мне об этом?»
Он печально покачал головой. «Это маленькое место высоко в горах, почти неизвестное. Мой кузен немного знает о них, потому что торгует овечьими шкурами».
Френсис страстно заговорил. «Вы можете показать мне направление…лучше на карте?»
Кузен мистера Пао задумался, затем резко кивнул. «Это может быть возможно. Я спрошу мистера Пао. Более того, я с удовольствием расскажу ему в более подходящей обстановке о нашем разговоре с вами».
Он поклонился, и его передвижное кресло понесло его прочь.
Ошеломлённый таким неожиданным известием и надеждой, Френсис вернулся на руины собственного подворья, где из одеял и необработанных шкур и неприхотливой посуды, купленной в городе, он обустроил свой примитивный лагерь. В то время как он готовил свою простую еду из риса, руки его дрожали, будто он был в шоке. Христианская деревня! Он должен найти её, - любой ценой. Это было первое божественное известие за всё дьявольское время бесполезных и унылых месяцев. Так он и сидел, напряжённо размышляя, в сумерках, его раздражало хриплое карканье ворон ищущих и поедающих всякую падаль возле воды. Он поднялся выше подальше от них. Но и здесь злые большие птицы хлопали крыльями и каркали над ним, он увидел, они истребляли только что рождённое тельце женского пола.
Немедленно, он вытащил новорождённого из реки, убедился, он не дышал и не двигался. Он завернул маленькое тело в полотно и похоронил его в углу двора. Он молился и думал, не смотря на мои колебания, здесь нуждаются во мне, в этой страной земле, не смотря ни на что.

2

Две недели спустя, раннее лето уже вступало в свои права, он был готов. Прикрепив, написанное руками, извещение о временном прекращении работы его предприятия на улице Торговцев сетями, он связал ремнями в тюк одеяла и еду, закинул их на плечи, взял зонтик и живо отправился в путь.
Карта, которую дал ему кузен мистера Пао, была прекрасно оформлена, с приятными розами ветров по углам, избытком топографических деталей, даже далеко в горах. Но это всего на всего была схема с подробными звериными тропами, вместо простых обозначений местности. Но из их разговоров и духовного состояния, которое охватило Френсиса, в его голове пылало желание отправится в путь. Он обратил свой взор на Кванг Гап.
В течение двух дней он шёл через маленькие деревушки. Зелёные влажные рисовые поля давали место для деревьев, которые падая и сгнивая, создали мягкий, пружинистый ковёр для ходьбы.
Непосредственно у подножия Квангских гор, он шёл по цветущим лугам с огромными рододендронами, после обеденного отдыха, радость запахов от цветения пьянила его, как пар искрящегося вина. Затем дорога пошла на подъём.
Становилось холоднее, с каждым шагом вверх по узкой каменной тропе. Ночью он устроился под защитой скалы, прислушиваясь к свисту ветра, и бормотанию воды от таявшего снега в ущельях. В дневное время холодная белизна вершин резала болью глаза. Острый ледяной воздух разрывал его лёгкие.
На пятый день он перевалил гребень скалы, с замороженным блестящим ледником и камнями, и благополучно оказался на другой стороне. Перед ним открылось широкое плато, ниже снежной линии которого, свежая зелень плавно переходила на пологие округлые холмы. Это была травянистая земля, о которой говорил кузен мистера Пао.
Эти далёкие отвесные горы определяли его тернистый путь. Сейчас он должен надеяться только на Провидение, компас и его твёрдый шотландский дух. Он поменял направление и двинулся прямо на запад. Страна была похожа на горные районы его родины. Он шёл через большие стада лохматых грациозных коз и горных баранов, которые стремительно разбегались при его появлении. Он увидел стада газелей. Из дремучих зарослей травы вылетали тысячи гнездящихся уток с пронзительным кряканьем, их было так много, что небо темнело. По этой причине с едой не было затруднений, он чувствовал, как ранец тяжелеет от тёплых яиц.
Вокруг было бездорожье, долина была без деревьев, он уже стал терять надежду, что найдёт какую-либо деревню. Но рано утром на девятый день, когда он почувствовал, что должен скоро возвращаться назад, он обнаружил пастушью лачугу первую с тех пор, как он покинул южный склон. Он заспешил вперёд к жилью. Дверь была завалена хламом, внутри никого не было. Но только он огляделся, и его глаза зорко всмотрелись в пространство, он увидел мальчика, бредущего по верху холма, позади своего стада.
Молодому пастуху было около семнадцати лет, маленький кудрявый, как его овцы, с открытым и умным лицом, выражающим одновременно удивление и смех. Он был одет в короткие штаны из бараньей кожи и шерстяную накидку. На его шее висел маленький бронзовый крест с распятием, истончённым от долгой носки и грубо выгравированным голубем символом святого духа. Отец Чишольм почувствовал пристальный взгляд мальчика на своём античном кресте, наступила тишина. Через мгновение он услышал собственный голос и обрадовался тому, что он спрашивал не из деревни Лию этот молодой человек.
Юноша улыбнулся. «Я из Христианской деревни. Меня зовут Лию-Та. Мой отец деревенский священник». И добавил не без хвастовства. «Один на всю деревню».
Снова наступило молчание. Отец Чишольм обдумывал, о чём лучше спросить мальчика. И сказал: «Я прошёл большое расстояние и тоже священник. Я буду благодарен, если ты отведёшь меня в ваш дом».
Деревня лежала в волнистой долине в пяти ли на запад, насчитывала не более тридцати домов, спрятанных в складках гор, и в маленьких плодородных полях, обложенных каменными валами. Основанная на центральном насыпном кургане, позади странного конического холма из камней, в тени каштанового дерева, стояла маленькая каменная церковь.
Как только он вошёл в деревню, обитатели коммуны окружили его, мужчины, женщины, дети и собаки, все одобрительно проявляли своё гостеприимство, дёргая его за рукава, дотрагиваясь до его обуви, рассматривали его зонтик с криками изумления, пока Та на их диалекте объяснял им, чего Френсис понять не мог. Всего набралось около шестидесяти человек. Простые и сердечные, с наивными дружескими выражениями лиц и признаками, отпечатанными так, что было видно - они все из общей семьи. Приветливо с твёрдой улыбкой, Та представил своего отца Лиу-Чи, крепкого мужчину маленького роста, лет пятидесяти, с маленькой седой бородой с простыми и достойными манерами.
Говоря медленно, чтобы быть понятным самому себе, Лиу-Чи сказал: Мы встречаем вас с радостью, святой Отец, войдите в мой дом отдохните немного перед молитвой». Он пошёл по направлению к большому дому, построенному на каменном основании рядом с церковью, со двором в городском стиле, и очутился в низкой прохладной комнате. В конце комнаты стояли клавикорды красного дерева и круглые португальские часы. Приведённый в замешательство, не скрывая восхищения, Френсис уставился на часы. Медная пластина с гравировкой извещала: Лиссабон 1632.
У него не было времени, чтобы незаметно исследовать это, так как Лиу-Чи обратился к нему опять, "Вы желаете отслужить мессу святой Отец? Или это сделаю я?»
Как в тумане отец Чишольм кивал головой то одному, то другому. Кое-как он сумел ответить: «Вы…пожалуйста!» Он ощущал большое стеснение. Он чувствовал, что не может так сразу побороть свой страх перед живой службой. Он должен принять это любезно, в согласии со своими взглядами.
Через полчаса они все были в церкви. Несмотря на маленький размер, она была построена со вкусом в мавританском стиле с признаками Ренессанса. Она имела три нефа и была прекрасно расписана. Широкая дверь и окна поддерживались широкими пилястрами. На потресканых стенах имелись мозаичные картины, с частично незаконченными сюжетами.
Он сел в первом ряду внимательных участников службы. Каждый входящий тщательно мыл руки, прежде чем войту внутрь. Большинство мужчин и некоторые женщины имели молельные капюшоны на голове. Вдруг раздался звон колоколов и Лиу-Чи поднялся на алтарь одетый в ветхие жёлтые одежды поддерживаемый двумя молодыми людьми. Повернувшись, он церемонно поклонился отцу Чишольму и всем прихожанам. Служба началась.
Отец Чишольм наблюдал, становился на колени, повторял слова молитвы, как человек, видящий медленно исполняющуюся мечту. Он видел, что церемония была странно запутанной и напоминала устаревшую мессу. Лиу-Чи, не зная латыни, молился на Китайском. Вначале приходит сладость, а потом вера. Когда на деревянной крышке алтаря открылся пергаментный требник, Френсис услышал часть торжественного Евангелия в простом исполнении. В оригинальном переводе…Он почти задохнулся от благоговения.
В итоге прихожане приступили к причастию. Даже грудные дети двигались по алтарным ступенькам. Лиу-Чи наклонялся и терпеливо причащал их из потира с рисовым вином. Смачивая указательный палец и прилагая его к губам каждого.
Прежде чем выйти из церкви, верующие подходили к статуе Спасителя, которая стояла, освещённая китайскими благоухающими, ароматными палочками, вставленными в тяжелый канделябр, расположенный у его ног. Каждый делал три основательных поклона и уходил.
Отец Чишольм остановился позади, его глаза слезились, его сердце наполнилось простым детским восторгом – тем самым восторгом, таким простым, который он так часто наблюдал у крестьян Испании. Безусловно, служба велась не по канону – он засмеялся, представив вживую, ужас отца Таранта от этого спектакля, но у него не было сомнения, это была настоящая вера во Всемогущего Господа, вся без остатка.
Лиу-Чи ожидал его снаружи, чтобы проводить в дом. Еда уже ожидала их. Изголодавшийся отец Чишольм съел гору тушёного козьего мяса, маленьких острых голубцов в соусе, большое блюдо риса и заключил диким мёдом. Он не чувствовал себя никогда, так блаженно за всю свою жизнь.
Когда они оба закончили трапезу, он начал основательно расспрашивать Лиу-Чи. Он должен иметь правдивую информацию, прежде чем давать критические оценки. Культурный пожилой человек отвечал правдиво. Его вера была Христианской, довольно детской, причудливо перемешанной с традициями Тао-те. Возможно, думал отец Чишольм с добродушной улыбкой, изучение Несторианизма помогает постигнуть истинную веру…
Чи объяснил, вера передавалась от отца к сыну через множество поколений. Деревня не была изолирована от окружающего мира. Но располагалась достаточно далеко; была маленькой и сильно связана семейным родством, настолько, что посторонние редко беспокоили их. Они были одна большая семья. Существование обеспечивалось в основном сельским хозяйством, и более сводилась к самообеспечению. У них была пшеница и бараны даже в самые трудные времена, сыр, который они заворачивали в желудок или овечью шкуру и два сорта масла красное и чёрное. Оба сорта они делали из бобов и называли «чианг». Для одежды они применяли шерсть домашней выделки и бараньи шкуры, как особо тёплые. Они изготавливали специальную одежду из кожи, которая высоко ценилась в Пекине. У них было много пони здесь в горах. Порой они возили на них небольшой груз.
В трёх маленьких кланах были три священника, каждый был выбран по своему благородному происхождению ещё в детстве. Естественно за религиозное служение они плату получали рисом. Они особенно почитали Триединого Господа – Троицу. Таким образом, живя воспоминаниями, они никогда не видели процесс посвящения в священники.
Отец Чишольм слушал с острым вниманием и сейчас он задал вопрос, который возник в его голове.
«Вы не могли бы рассказать мне, как это всё начиналось!»
Лиу-Чи посмотрел на гостя, оценивая полностью. Затем со слабой уверенной улыбкой он встал и вышел в смежную комнату. Когда он вернулся, в его руках был завёрнутый в тонкую кожу свёрток. Он молча и торжественно развернул его перед, ожидающим этого, отцом Чишольмом.
Это был дневник отца Риберо, на португальском языке, коричневый и потрёпанный от времени, написанный довольно разборчиво. Благодаря знанию испанского, Френсис был способен медленно разобраться в тексте. Повышенный интерес к документу заставлял работать внимательно. Это требовало от него осторожности. Он оставался неподвижным, двигая только руками, переворачивая с перерывами ветхие страницы. Время вернулось на три столетия назад, и только старые ходики отбивали его ход.
Мануэль Риберо был миссионером из Лиссабона, который прибыл в Пекин в 1625году. Френсис ясно перед собой увидел Португальца: молодой человек двадцати девяти лет, худощавый, энергичный, жаждущий приключений, его тёмные глаза были застенчивы. В Пекине юного миссионера судьба свела и познакомила с отцом Адамом Чолом, известным немецким протестантом, льстецом, астрономом, преданным другом и ярым сторонником экстраординарного Императора Чоун-Чин. На протяжении нескольких лет отец Риберо участвовал по мере сил в расцвете этого удивительного человека, который при помощи интриг продвигался во Дворцы Поднебесной, устанавливая христианскую веру даже в настоящем гареме. Смешивая растущую к нему ненависть, с точным предсказанием появления комет и затмений, составил новый календарь, проповедовал дружбу и достоинства всех своих предков и современников.
Далее Португалец просил послать его в далёкую миссию в Царский дворец Тартари. Адам Чол удовлетворил его просьбу. Караван был тщательно экипирован и основательно вооружен. Он начал движение из Пекина на праздник Успения 1629 году. Но караван не сумел добраться до Царского дворца Тартари. Нарвавшись на засаду варваров, на северном склоне Гор Кван. Грозные охранники побросали оружие и разбежались при виде вооружённых людей.
Дорогой караван был разграблен. Отец Риберо бежал, несмотря на ранения каменными наконечниками стрел, и видимо только его принадлежность к священническому клану позволила ему уцелеть. Застигнутый темнотой в снегу, он думал, настал его последний час и готовил себя к встрече с Господом. Но он не замёрз. Он дополз на следующее утро до пастушьей лачуги, где он обитал последующие полгода ни жив, ни мёртв. Тем временем достоверная весть о гибели отца Риберо дошла до Пекина. Но экспедиции для его поиска послано не было.
Когда Португалец понял, что может жить, он разработал план возвращения к Адаму Челу. Время шло, но он всё ещё оставался на месте. В этой широкой покрытой травой долине он пришёл в мысли о духовном богатстве и привык к медитации. Кроме того, он был в трёх тысячах ли от Пекина непреодолимое расстояние даже для его отважного духа. Не торопясь, он переменил своё решение. Он собрал трудолюбивых пастухов в одну маленькую колонию. Он построил церковь. Он стал другом и пастором не у Короля Тартари, но у этой простой маленькой паствы.
В странном состоянии удивления Френсис отложил дневник. В отсутствии света он сидел и думал, думал и представлял много интересного. Затем он встал и вышел к большому холму из камней рядом с церковью. Он молился, преклонив колени на могиле отца Риберо.
Он пробыл в деревне Лиу неделю. Убедительно, только в ему присущей манере, он утвердил крещение и браки. Он служил мессы. Спокойно, он отменил старые правила, на сейчас и на потом, согласовывая изменения со сложившейся практикой. Полностью урегулировать деревенскую закостенелость и ортодоксальность он не мог: на это должны уйти не месяцы, но годы. Что делать в таком случае? Он обдумывал идти медленно. Маленькая коммуна была очень чиста и непосредственна, как прекрасное яблоко.
Он рассказал им о многих вещах. По вечерам они разводили костёр недалеко от дома Лиу-Чи, и когда все садились вокруг него, то Френсис отдыхал на пороге дома, и мог рассказывать слушателям обо всём, при пламени костра. Больше всего они любили слушать про настоящую их религию, которая существовала на большой земле. Он рассказывал, не углубляясь в детали. Их завораживало, когда он рассказывал о церквах Европы, кафедральных соборах, тысячах паломников, молящихся возле собора святого Петра, великих королях и принцах, государственных деятелях и дворянах. Все становятся на колени перед Отцом Небесным, тем самым Отцом Небесным, которому они молятся здесь, молится их священник и друзья. Это духовное единство, о котором до настоящего времени, они только догадывались, давало им радость единения.
Цель возродилась, освещённая радостным и грустным светом, иногда приходило прекрасное настроение. Он чувствовал, Отец Риберо подталкивает его, слегка посмеиваясь, хмурится, не досадуя на него. В такие моменты он чувствовал сильный порыв подняться и быстро очутиться в Паи-тан, и посвятить себя полностью этим простым людям. Как счастлив он может быть здесь! Как любовно он должен обрабатывать и полировать эти драгоценные камни, которые он так неожиданно нашёл в диком месте. Но деревня так мала и так далеко находится. Он не может сделать её центром миссионерской работы. Решительно он гнал от себя этот соблазн.
Мальчик Та, стал его постоянным последователем. Но он не долго называл его Та, он переименовал его в Иосифа, такое имя дали ему после посвящения в начинающего послушника и по условиям крещения. Окрылённый новым именем, он стал помогать отцу Чишольму служить мессу, хотя ни слова не знал по латыни священник, улыбаясь, поощрял его. Накануне своего отъезда, отец Чишольм сидел на крыльце дома, когда появился Иосиф, его обычная живость сменилась мрачностью, впервые за всё время пребывания. Священник, изучивший мальчика, интуитивно почувствовал причину перемены настроения, и высказал пришедшую ему счастливую мысль.
«Иосиф! Хотел бы ты пойти со мной, если я попрошу, и если твой отец разрешит? Есть много дел, в которых ты мог бы помочь мне».
Мальчик подпрыгнул с криком радости, упал перед священником и поцеловал ему руку.
«Мастер, я ждал, что ты спросишь меня. Мой отец согласен. Я буду служить вам всем сердцем».
«Может так случиться, дороги будут трудными, Иосиф».
«Мы будем преодолевать их вместе, Мастер».
Отец Чишольм поднял мальчика на ноги. Он был тронут и благодарен. Он знал, что сделал мудрое дело.
На следующее утро начались приготовления к отъезду.
Улыбаясь, Иосиф стоял с багажом, рядом с двумя горными пони, которых он осмотрел с ног до головы, но продолжал чистить. Маленькая группа маленьких мальчиков окружила его, он производил на них благоговение, потому что покидал их. Отец Чишольм закончил свою благодарную мессу в церкви. Как он понял, Лиу-Чи привлекало в службе таинство ритуала. Он достал из кедрового сундука узорчатую ризу, изумительную вещь, расшитую золотом. Частично она была сшита из тонкого, как бумага сатина, но одежда была в полной сохранности и бесценна. Старый человек улыбнулся, глядя на удивление Френсиса.
«Эту скромную вещ, я передаю вам?»
«Это прекрасная вещь».
«Возьмите её. Она ваша!»
Протестовать было бесполезно, Лиу-Чи, сделал великолепный подарок. Его бережно завернули в материю и уложили в багаж Иосифа.
Наконец Френсис предложил всем прощаться. Он благословил их, повторяя несколько раз обещание, вернуться через полгода. Это будет значительно легче, верхом, да ещё в сопровождении Иосифа. Затем два путешественника отправились, их пони подпрыгивая на камнях, начали подниматься вверх. Глаза всех маленьких обитателей деревни следили за ними с тоской.
Иосиф и отец Чишольм шли рядом в довольно быстром темпе. Он чувствовал его вера возвращается, расцветает и крепнет. Он взволнованно дышал с возрождающейся надеждой.

3

Лето, которое наступило после их возвращения в Паи-тан, заканчивалось. И холодный сезон надвигался на эту землю. С помощью Иосифа он сделал хлев вполне приличным, при помощи хвороста, мокрой грязи и глины. Два деревянных столба подпирали покосившуюся стену, плоская, железная жаровня была вделана в камин на растекавшемся земляном полу. Иосиф, у которого был отменный аппетит, уже имел опыт приготовления различных кушаний. Мальчик потерял свой ангельский облик, постепенно освоился: оказался очень болтливым, любил похвалу, временами был упрям, наивно утверждая, что разбирается в спелости и сладости дынь из возделываемого ими сада, который находился внизу. Френсис, хотя и сомневался, но не покидал свой законный приют, пока не достиг цели. Однажды когда несколько коротких молитв были прочитаны, в его маленькой комнате на улице Нетмаркет, первой появилась старая женщина. Затем она, крадучись и стесняясь, удалилась, старательно пряча свой пузырёк для лекарства в мешочек и в собственную одежду, не слышно повторяя простые слова, словно это было непристойно. Спокойно он остановил себя от замечаний в её адрес. На следующее утро она вернулась к нему со своей дочерью.
Не многочисленность последователей не огорчала его.
Его убеждение никогда не льстить, и не покупать их внимание было непоколебимо, как закалённая сталь.
Его бесплатная раздача лекарств расширялась. Стало очевидным, что его отсутствие в маленькой клинике приносило огорчение. После возвращения, он находил неописуемое скопление людей, ожидающих его, вокруг Ханговских построек. Авторитет его служения возрос, а врачебное искусство становилось востребованным. Со всеми видами недомоганий приводили к нему: кожные болезни, колики и кашель, энтериты, болезни и нагноения глаз, и ушей большинство болезней были от грязи и полного отсутствия гигиены. Было удивительно, что чистота и простое тонизирующее средство помогало им. Кристаллики поташа или марганца были дороже для этих людей, чем золото того же веса.
Когда его скудные запасы подходили к концу, пришёл ответ от его снабженца доктора Тулоча – большая упакованная коробка вата и марля, йод и антисептики, касторка и хлорка, и клочок бумаги с надписью, как курица лапой.
«Ваше святейшество: думаю я один, кто лечил в тропиках! Где ваши звания? Никогда не думал – кюре, что вы способны на убийство, не так ли? Этот маленький пакет инструментов поможет тебе в этом».
Это был пакет первой помощи, скальпель, ножницы и пинцет. Постскриптум гласил: «Для твоего сведения, я отчитался о тебе перед Британской медицинской ассоциацией, Римским Папой и Конфуцием тоже». Френсис улыбнулся неугомонному шутнику. Но его горло перехватило от волнения. От такого стимула, и удобства жизни в компании с Иосифом, он почувствовал новой подъём настроения. Никогда он не работал так много, и спал так мало, за всю свою жизнь.
Но однажды ночью в ноябре его спокойный сон был внезапно прерван после полуночи. Это было ужасное чувство холода. В темноте он мог слышать глубокое, спокойное дыхание Иосифа. Он лежал, и некоторое время пытался отогнать от себя эту смутную тревогу. Но не мог. Он встал, осторожно, так чтобы не разбудить спящего мальчика, выскользнул из жилища во двор. Морозная ночь обступила его, воздух был острым и колючим от холода, каждый вздох доставлял боль. Звёзд не было, но от морозного снега шла какая-то сверкающая белизна. Безмолвие охватило тысячи миль. Это было ужасно.
Вдруг, в этом покое ему показалось, он слышит всхлипывание и даже плачь. Он знал, что ошибается, прислушиваясь, и не стал слушать больше. Но когда он повернулся, чтобы вернуться в жилище, звук повторился, как слабое вскрикивание умирающей птицы. Он остановился в недоумении, затем медленно направился по хрустящему снегу, прямо на звук.
В стороне от двора за постройками, в пятидесяти шагах вниз по тропе он обратил внимание на что-то тёмное и непонятное: распростёртое тело женщины, её лицо было уткнуто в снег, совершенно обморожено. Она была практически мертва, но нам ней, в одежде рядом с грудью он увидел слабо шевелящегося ребёнка.
Он остановился, поднял это шевелящееся существо, которое было холодное, как рыба, но ещё мягкое. Его сердце билось, как барабан. Он побежал обратно, скользя и почти падая, крича громким голосом Иосифа.
Когда жаровня разгорелась от сырых дров, распространяя тепло и свет, священник и его помощник развернули ребёнка, это была девочка. Ей было не более года. Её глаза были тёмными и диковатыми, недоверчиво смотрели на горящий огонь. Время от времени он всхлипывал.
«Она голодная». Сказал Иосиф серьёзным тоном.
Они нагрели немного молока и налили его в алтарный пузырёк. Затем отец Чишольм оторвал кусочек чистого полотна, обернул им узкое горлышко, получилось что-то похожее на соску, и угостил малыша. Рёбёнок жадно зачмокал. В пять минут молоко исчезло, и девочка уснула. Священник завернул её в одеяло из собственной постели.
Он был глубоко потрясён. Необычность этого события, простота появления это маленького существа в хлеву из холодного небытия, был как знамение Господа. Ничего не было на материнском теле, что могло рассказать кто она, но по признакам нищеты, голода, бедности и худобы, это была прекрасная, самая низшая Татарская каста. Следы путешествия говорили, она пришла сюда день назад: возможно она ослабела от холода, упала и умерла. Он искал в голове имя для ребёнка. Это был день святой Анны. Да, он должен назвать её Анной.
«Завтра, Иосиф мы найдём женщину, которая будет заботиться об этом подарке небес».
Иосиф вздрогнул. «Мастер, вы не должны отдавать эту девочку никому».
«Я никому её не отдам». Сказал отец Чишольм твёрдо.
Его цель уже была ясна и определённа. Девочка послана к нему Господом и должна стать первым основателем – да, основателем его детского дома,…это его заветная мечта - основать детский дом, как только он прибыл в Паи-тан. Конечно, ему понадобится помощь. Сёстры-монахини должны скоро прибыть – скорей бы. Но сидя на земляном полу, освещённый тлеющими углями, глядя на спящую девочку, он чувствовал это поддержка небес, он должен, наконец, достичь успеха.

Это был Иосиф, чемпион сплетников, он первый сказал отцу Чишольму, что сын мистера Чиа был болен. Сезон холодов запаздывал с окончанием, горы Кванг были ещё в глубоком снегу. Простодушный Иосиф, показывая на свои подмороженные пальцы, снимая свои одежды, болтал после мессы, в которой он участвовал, помогая священнику. «Тс! Моя рука так же беспомощна, как и маленький Чиа-Ю».
Чиа-Ю повредил свой большой палец, но никто не знал как. В результате, его пять пальцев загноились, недавний юмор становился мрачной действительностью, болезнь распространилась на всю руку, лишая мальчика подвижности и истощая его. Три самых известных городских доктора участвовали в лечении, применяя самые дорогие лекарства. На днях посыльный был направлен в Сен-сианг за эликсиром жизни, бесценный экстракт лягушечьего глаза, добытый только при Луне в созвездии Дракона.
«Он будет здоровым». Закончил Иосиф, показывая свои белые зубы в жизнерадостной улыбке. «Это Хао Као всегда помогает,…тем более это так важно для мистера Чиа, у него только один сын».
Через четыре дня, в тот же самый час, два переносных закрытых кресла, одно из которых было пустым, поднялись к церковному магазину на улице Нетмаркет. И через мгновение фигура кузена мистера Пао появилась из кресла в роскошных хлопковых одеждах и предстала перед отцом Чишольмом. Он извинился за своё неожиданное вторжение. Он попросил священника проехать вместе с ним в дом мистера Чиа.
Ошеломлённый таким торжественным приглашением, Френсис медлил. Его тревожили скрытые отношения, основанные на бизнесе и брачных связях между семьями Пао и Чиа, тем более, они были высоко поставленными и влиятельными кланами. После своего возвращения из деревни Лиу, он не встречался близко с пухлым, надменным, постоянно циничным кузеном мистера Пао, который был также первым кузеном мистера Чиа. У него были наглядные признаки принадлежности к высокой мандариновой элите. Но это внезапное приглашение, это приглашение к спонсорству было не понятно. Он молча повернулся, взять свою шляпу и пальто, и вдруг почувствовал безотчётный страх.
Дом мистера Чиа был тихим, обширная веранда была пуста, рыбный пруд сверкал зеркальным льдом. Их шаги были бесшумны, как будто воздух двигался по мягким коврам, устилающим двор. Два кудрявых жасминовых дерева укутанных мешковиной выглядели, как два застывших гиганта стоящих перед красно золотыми воротами. С женской стороны, через террасу, доносились странные звуки, похожие на плачь.
В тёмной, наполненной болезненным духом, комнате лежал Чиа-Ю на мягком матрасе, наблюдая за тремя докторами, в длинных роскошных одеждах, сидящих на циновках из тростника. Время от времени один из докторов наклонялся вперёд и двигал угольный светильник, который стояла ниже на коробке. В углу комнаты, священник Даосизма в религиозной одежде, бормотал молитвы под аккомпанемент флейты, которая звучала из-за бамбуковой перегородки.
Ю, мальчик, лет шести, с мягким кремовым цветом лица и тёмными, как терновая ягода глазами, окруженный почётом своих родителей, сам ещё не осознавал собственной значимости. Сейчас, под воздействием безжалостного жара и ужасной запущенной болезни, он лежал пластом на спине, его кости от худобы торчали из-под кожи, его сухие губы шевелились, его взгляд в потолок был неподвижен. Его правая рука, багрово синяя, отведённая в сторону, была завёрнута в ужасную повязку из какого-то тряпья, вперемежку с газетными обрывками.
Когда кузен мистера Пао вошёл с отцом Чишольмом, наступила мертвая тишина, затем священник Даосизма продолжил молитвы, а три доктора более строго продолжили свои манипуляции со святым огнём. Присаживаясь рядом с ребёнком, который был без сознания, наклоняясь над его рукой и закрытыми глазами, отец Чишольм полностью осознавал последствия этого состояния и вредность промедления. Его сегодняшние трудности, будут совершенно мизерными, по сравнениями с теми, которые должны последовать в случае неудачного вмешательства в лечение. Но безнадёжное состояние мальчика и это безграмотное невежественное лечение будоражили его кровь. Он начал быстро и осторожно удалять из инфицированной раны все немытые, грязные тряпки и обрывки эликсира Хао Као, которые он часто встречал в своей короткой практике.
Вскоре рука была очищена и вымыта тёплой водой. Это был гнойный почти разлагающийся пузырь с зелёной кожей по краям. Не смотря на то, что сердце, практически вылетало из груди, Френсис стал решительным, он вытащил из кармана маленький кожаный футляр, который доктор Тулоч передал ему, и вытащил оттуда скальпель. Он знал собственную неопытность. Он знал также и то, если он не вскроет руку уже умирающего мальчика, то он умрёт. Он ощущал, каждый взгляд на себе, хотя и не видел их, и чувствовал ужасную тревогу, и охватившее его, растущее сомнение, оттого что кузен мистера Пао стоял неподвижно позади него. Он обратился в молитве к святому Андрею. Он заставил себя резать, резать глубоко, глубоко и основательно.
Сильный поток пенящегося гноя хлынул через разрез, непрерывным потоком в посудину стоящую снизу. Зловоние было невыносимым и отвратительным. За всю свою жизнь Френсис никогда не переносил ничего подобного. Он продолжал давить на абсцесс, обоими руками со всех сторон, это усиливало выделения и уменьшило площадь воспаления наполовину, волна надежды зародилась в нём, слегка поддерживая его.
Когда по прошествии времени, он оторвался от раны, чтобы забинтовать её чистым полотном, он вдруг услышал собственное глупое бормотание на английском: «Я думаю, он сделал бы это сейчас не намного лучше!». Это была знаменитая фраза старого доктора Тулоча; она демонстрировала его нервное напряжение. Всю дорогу назад он старался сохранить состояние полного спокойствия, которое соответствовало молчанию кузена Пао, который сопровождал его в своём кресле: «Дайте ему питательный бульон, если он очнётся. И никакого Хао Као. Я приду завтра».
На следующий день маленькому Ю стало значительно легче. Лихорадка почти исчезла, он спал спокойно и выпил несколько чашек куриного бульона. Без чудесного блестящего скальпеля, он должен был наверняка умереть.
«Продолжайте ухаживать и кормить его». Отец Чишольм торжественно улыбался, собираясь уходить. «Я навещу вас завтра!»
«Спасибо». Выдавил из себя кузен мистера Пао. «В этом нет необходимости». Наступило неловкое молчание. «Мы глубоко благодарны вам. Мистер Чиа был потрясён горем. Сейчас, когда его сын выздоравливает, он также пошёл на поправку. Вскоре он, может быть, выйдет на публику». Мандарин поклонился, руки спрятались в рукава, и он удалился.
Отец Чишольм, брёл вниз по улице, он возмущённо отослал кресло назад, не смотря на темноту, он был горько обижен. Это была благодарность. Его просто выставили, без единого слова, он сохранил ребёнку жизнь, рискуя, возможно, своей собственной... С первого раза, этот жалкий мистер Чиа не смотрел на него, даже в джонке, в день прибытия, он не удостоил его своим взглядом. Он сжал кулаки, борясь со своим наследственным негодованием: «Боже дай мне покой. Не дай мне взять этот окаянный грех злости на мастера на мою душу снова. Дай мне возможность быть смиренным и сердечно терпеливым. Дорогой Господь дай мне гуманность. После всего что было, дай мне возможность стать милосерднее и лучше, сохрани своим провидением маленькому мальчику жизнь. Делай со мной всё, что в твоей воле. Ты видишь я покорный тебе. Но Господи!» - с особым жаром: - Ты должен понять, это такая отвратительная неблагодарность, после всего, что я сделал».
На протяжении нескольких дней Френсис скрывался в торговых кварталах города. Больше чем гордость, его мучила обида. Он молча слушал, пока Иосиф разглагольствовал о выдающихся улучшениях здоровья маленького Ю, о громадном вознаграждении, которое мистер Чиа заплатит мудрым докторам и Храму Лоа-тзу за изгнание дьявола, из его любимого сына. «Это, не правда ли, по настоящему грандиозное событие дорогой отец, какое количество новых пунктов будет открыто, благодаря мандариновому человеческому благородству?»
«Действительно значительное событие», сказал отец Чишольм сухо, и поморщился.
Неделей позже, как раз перед закрытием пункта раздачи лекарств, после бесприбыльной и вялой распределения, он вдруг увидел сквозь бутылку с марганцовкой, которую он бултыхал, благородный образ мистера Чиа.
Ему стало жарко, но он молчал. Торговец был в своих лучших одеждах, богатый черного сатина балахон с жёлтым жакетом, замысловатые вельветовые туфли, на одной из которых был церемонный бант, прекрасный широкий головной убор, и всё это он нёс с чувством величия и достоинства. Его очень длинные ногти были закрыты золотыми колпаками. От него исходил приятный аромат и воспитанность, подтверждая его истинное происхождение. На лице было приятное выражение просвещённой меланхолии.
«Мне позволительно войти», сказал он.
«Это естественно!» Тон Френсиса был спокоен. Он продолжал болтать колбу с розовато лиловым раствором.
«У меня были намерения посетить вас, сегодня дела позволили мне это. И сейчас» – посетитель поклонился – «Я здесь».
«Почему?» Коротко бросил Френсис.
Лицо мистера Чиа осветилось мягким удивлением. «Естественно…стать христианином».
Наступил период гробового молчания – момент, который традиционно должен был оправдать все лишения и тяжёлый труд в последние месяцы, волнения первых успехов миссионерской деятельности, здесь в обществе дикости, и вдруг поклонение крещению. В этом момент, некоторое ликование появилось на лице отца Чишольма. Он беззвучно шевельнул губами, затем медленно проговорил. «Вы уверовали?»
«Нет!» Ответил посетитель уныло.
«Но вы готовы получить наставления?»
«У меня нет времени на инструкции». Он покорно поклонился. «Я только страстно хочу стать христианином».
«Страстно? Вы сознаёте, вы хотите стать?»
Мистер Чиа широко улыбнулся «Это не обман – это моё желание посвятить себя вашей вере и этого достаточно?»
«Нет этого не достаточно. И у вас нет страстного желания посвятить себя моёй вере. Почему вы хотите сделать это?» Священник покраснел.
«Я могу заплатить», сказал мистер Чиа просто. «Вы окажете мне величайшую услугу. Я должен оказать такую же услугу вам».
Отца Чишольма охватило раздражение. Предложение было так заманчиво, и он желал его, но не мог, его характер протестовал. «Это не хорошо. Это плохо. У вас нет никаких устремлений к Богу, ни веры. Моё крещение вас может быть неугодно Господу. Вы мне ничем не обязаны. А сейчас, идите пожалуйста!»
Вначале мистер Чиа не поверил своим ушам.
«Вы смеете, вы отказываете мне?»
«Это необходимо, и так будет лучше», вымолвил Чишольм.
Реакция торговца была не земной. Его глаза засверкали, и заметали молнии, его спокойствие улетучилось, как туман. Он боролся, сдерживая себя, но сдержать себя, чтобы не подскочить в воздух, он не сумел. Формально он сделал три раболепных земных поклона. Он попытался достичь успеха голосом.
«Я согласен, я не подхожу. И конечно не вполне достоин. Тем не менее, возможно не в такой неуважительной форме…» Бросил он отрывисто, снова сделал фантастических три поклона, повернулся и вышел.
Этим вечером, когда отец Чишольм сидел возле огня с суровым выражением, причиной которого был Иосиф, готовящий вкусных речных мидий с рисом и робко смотревший на мастера, вдруг раздался хлопок, как от фейерверка. Шестеро слуг мистера Чиа равномерно взрывали их на дороге вне миссии. Кузен мистера Пао в глубоком поклоне вручил отцу Чишольму, пергамент, завёрнутый в ярко красную бумагу.
Мистер Чиа надеется, что вы будете так любезны принять от него, этот не самый плохой подарок – «Брилиантово Зелёный Нефрит» - право собственности на всю землю, водные угодья и месторождения красной глины. Это ваша собственность навсегда без ограничения срока. Мистер Чиа надеется, что вы примите помощь двадцати его работников, которые построят вам, что вы желаете в полном объёме.
Френсис был так поражён, что не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на удаляющуюся фигуру кузена мистера Пао и мистера Чиа с глубоким и необыкновенным интересом. Затем он жадно и бегло пробежал документ собственности и закричал от радости. «Иосиф! Иосиф!»
Иосиф вбежал, перепуганный, в предчувствии беды, которая опять обрушилась на них. Поведение мастера успокоило его. Вместе они пошли на гору «Брилиантово Зелёного нефрита» стоя между освещёнными луной кедрами, громко спели «Отче наш».
Френсис огляделся, вращая головой, всматриваясь в мечту, которую он должен создать умственными, человеческими усилиями на этой земле. Он молился об этом в вере, и на его молитву пришёл ответ.
Иосиф проголодался на пронзительном ветру, безропотно ожидал священника, имея свой собственное мнение по поводу восхищённого лица Френсиса, радостный, он не переставал думать, необходимо было снять с огня горшок с рисом.

4

Восемнадцать месяцев спустя в Мае, когда вся провинция Чек-коу, лежала отдыхая и отогреваясь после снежной зимы, в преддверии душного лета, отец Чишольм пересёк мощёный двор миссии святого Андрея.
Никогда такое спокойное расположение духа не посещало его. Кристально чистый воздух, в котором как голуби летели белые облака, был сладким и пьянящим. Когда он дошёл до бананового дерева, которое по его замыслу накрывало тенью весь передний двор миссии, он глянул через плечо, частично с гордостью, частично с тревожным изумлением, на этот новоявленный мираж, который ненароком может исчезнуть с наступлением темноты.
Но всё это существовало, блестело и сверкало: почтенная церковь вырисовывалась между кедрами, его дом, с ярко красной декоративной решёткой, прилегающая к нему маленькая школьная комната, и много других строений, которые виднелись сквозь заросли катальпы и папайи, уже распланированные как сад. Он вздохнул, его губы улыбались, благословенное чудо плодородной глинистой земли, которое проявилось через множество испытаний и рискованных предприятий, лежало перед ним огороженное кирпичным забором бледно-розового цвета, делая его миссию симфонией красного цвета. Он благословлял последовательно каждое видение, суровую доброту мистера Чиа, искусство и талант его рабочих, почти врождённую неподкупность его мастеров, и даже погоду, этот самородный, чистый бриллиант, который позволил на прошлой неделе, без неожиданностей, в присутствии семейств Чиа и Пао провести церемонию открытия миссии.
Он получил удовольствие от созерцания пустой классной комнаты, обойдя её всю кругом, выглядывая в каждое окно, как школьник, и разглядывая картинки на свежевыкрашенной, белой стене. Он смотрел на сверкающие скамейки, которые как и школьную доску, он сделал сам, как плотник. Осознание, что изделия его рук находятся в этой особой комнате, наполняло его сердце теплотой. Восстанавливая в памяти все перипетии этого времени, он перенёсся в конец сада, где рядом с нижними воротами, около его частного магазина была маленькая печь для обжига кирпича. Счастливый, он сбросил свою старую сутану, в заплатанных заношенных брюках, закатанными рукавами и в подтяжках, взял деревянную лопату и начал мешать глиняный раствор в лохани.
Завтра должны приехать три монашки. Их дом уже был готов – прохладный, с занавесками, уже пахнущий воском. Но его последняя задумка, изолированная лоджия, в которой они могли бы отдыхать и молиться, была ещё не совсем закончена, требовалась последняя партия кирпича из собственной специальной печи. Формуя известковый раствор, он обдумывал собственное будущее.
Ничего не было так важно сейчас, как обустройство этих монахинь. Он видел их издалека, он работал и молился о них, посылая письмо за письмом отцу Милею и Бишопу, в то время как миссия медленно развивалась на его глазах. Изменения в отношениях с китайцами крепли, он чувствовал помощь архангелов. Расовое расслоение, неграмотность, предрассудки старой вражды, это были основные барьеры, которые надо было честно разрушать, и он один знал, что Всевышний оставляет за собой право спросить за каждый колдовской обман и каждое конкретное дело. В действительности, стоя в задумчивости «лицом» перед своей новой приятной церковью, он осознал увеличение кающихся душ участвующих в литургии. Их было уже около шестидесяти в его приходе. Так их набожность понижала и повышала их голоса в Курии, и это звучало довольно убедительно.
Не смотря ни на что, его внимание особенно было приковано к детям. Сейчас детей было от силы два и не более. Голод, ужасающая бедность, Конфуцианство в основном, как религия делали женщин многодетными, и чаще всего приходящими за лекарствами на базар. Как никогда ранее он хотел иметь школу для детей, здесь в миссии, монашки кормили и ухаживали за ними, здесь они играли бы в свои игры, смеялись, изучали грамоту и библию. Будущее принадлежало детям, а дети, его дети должны принадлежать к Богу!
Он улыбнулся собственным размышлениям и в задумчивости загрузил форму с кирпичом в обжиг. Он мог сам обходиться без удобств, но сейчас не мог представить жизнь без женской уборной. Он был голоден, эти долгие месяцы, он обходился только рисом, для своего собственного удобства. Мать Мария–Вероника, родом из Баварии, последние пять лет провела в Лондоне. Двое других, которыми она руководила, француженка сестра Клотильда и сестра Марта из Бельгии обе равноценно служили в Ливерпуле. Приезжая непосредственно из Лондона, они, по меньшей мере, должны принести ему дружеское дыхание родного дома.
Пустяковые тревоги – но испытывая невероятное волнение – он продолжил свои приготовления для их приезда на следующий день: Несколько горящих дел в самом лучшем Китайском стиле, но не достаточно понятных для женщин, на реке в месте причала три самых лучших переносных кресла в Паи-тан должны их ждать. Чай должен быть организован немедленно, как только они попадут в миссию. Короткий отдых после благословения – он надеялся, они должны любить цветы – после праздничный ужин.
Он почти ликовал, он выучил, и перед глазами стояло меню этого ужина. Ну,…сухарями они скоро насытятся в достатке, бедные существа! Его собственный аппетит был позорно плохим. Во время строительства монастыря он ел чисто символически, стоя на лесах или показывая план строительства мастеру от мистера Чиа, обходясь рисом и бобовым творогом. Но сейчас он послал Иосифа в город за манго, ассорти из овощей и другими доступными деликатесами, мясом дрофы из северной провинции Шон-си.
Вдруг, сквозь собственные мечтания он расслышал звук шагов. Френсис поднял голову, и обернулся, задние ворота были распахнуты. Бросив вперёд тревожный взгляд, он увидел оборванного речного кули рядом с тремя монахинями. Они были в дорожной пыли, с отсутствующим, но ещё тревожным взглядом. Они колебались, затем решительно и устало стали подниматься по садовой тропе. Идущая впереди, была лет сорока, имела достоинство и красоту. Манеры выдавали высокое происхождение, правильное красивое лица смотрело серьёзно большими, голубыми глазами. Бледная от усталости, возбуждаемая внутренним огнём, она заставляла себя идти. Открыто глядя на Френсиса, она обратилась к нему на прекрасном китайском.
«Пожалуйста, немедленно проводите нас в монастырь, Отец».
Полностью осознавая всё их ужасное состояние, он ответил тем же тоном.
«Вас мы ждали только завтра».
«Мы должны вернуться на этот ужасный пароход?» Она продолжила с нарастающим негодованием. «Ведите нас наконец, к настоятелю».
Он ответил спокойно на английском: «Я отец Чишольм».
Её глаза, окинули всё монастырское строительство и уставились недоверчиво на его щуплую фигуру в рубище. Она уставилась в растущем ужасе на его рабочие одежды, грязные руки и растоптанные ботинки, багровое, родимое пятно на всю щёку. Он забормотал застенчиво: «Я извиняюсь…за огромные неудобства и что не мог вас встретить».
На мгновение ею овладело негодование: «Можем мы иметь надежду на некоторые радушный приём в конце шести тысячемильного путешествия?»
«Но, видите ли,…письмо говорило довольно определённо -»
Она оборвала его, недовольным движением руки.
«Возможно, вы покажете нам наши комнаты. Мои компаньонки» - она продолжила с гордым отрицанием собственного истощения – «буквально падают с ног».
Он сделал попытку последнего объяснения, но взгляды двух других монахинь, были так испуганы, что он передумал. Он сопровождал их в напряжённом молчании. Возле их дома они остановились.
«Я надеюсь, здесь вам будет удобно. Я пошлю за вашим багажом. Возможно,…может быть, вы поужинаете со мной вечером».
«Благодарю вас. Это невозможно». Тон её был холоден. На её глазах заблестели слёзы высокомерия, когда она опять взглянула на его ветхие одежды. «Но если вы пришлёте немного молока и фруктов,…завтра мы приступим к работе».
Подавленный и раздосадованный он медленно возвратился в свой дом, помылся и переменил одежду. Среди бумаг он нашёл и внимательно перечитал письмо от Тиенсин. Дата прибытия была 19 мая, которая как он и сказал наступала завтра. Он разорвал письмо на мелкие клочки. Он думал об этом финале, этот старый ворон. Он покраснел от стыда. Возле входа он столкнулся с Иосифом, который вошёл, вдохновенно болтая языком, руки его были полны продуктов.
«Иосиф! Отнеси фрукты в монашеский дом. Возьми ещё что-нибудь и раздай беднякам».
«Но учитель…Необычный тон распоряжения, и выражение лица священника, заставили Иосифа оторопеть, затем его ликование исчезло, и он вымолвил: «Да учитель».
Френсис пошёл по направлению к церкви, его гуды были сжаты, словно сцеплены печатью неимоверной тяжести.
На следующее утро Сёстры слушали его мессу. А он подсознательно спешил, думая о собственной благодарности, надеясь найти Марию-Веронику ожидающей его возле церкви. Но её здесь не было. Она не пришла и в его дом, несмотря на приглашение. Часом позже он обнаружил её в школьной комнате за письмом. Она спокойно встала.
«Пожалуйста, сидите, преподобная матушка».
«Благодарю вас». Ответила она благородно. Но продолжала стоять, держа ручку в руках, тетрадь лежала на столе перед ней. «Я жду моих учеников».
«У вас их будет двадцать после обеда. Я собирал их много недель». Он старался, чтобы его тон был спокойным и приветливым. «Они смышлёные маленькие создания».
Она улыбнулась приветливо. «Мы постараемся сделать для них всё возможное».
«Здесь у нас есть бесплатная аптека для бедных. Я надеюсь, вы поможете мне разобраться с ней. Я плохо во всём этом разбираюсь, но это изумительно здесь помогает».
«Если вы предлагаете мне быть в аптеке часами, как я буду управляться здесь».
Наступило молчание. Сквозь её спокойную цивилизованность, он чувствовал её глубокий потенциал. Его взгляд упал вниз, свободно заскользил и вдруг остановился на маленькой фотографии в рамке, которую она уже успела поставить на стол.
«Какой прекрасный вид!» Сказал он первое, что пришло в голову, стремясь разбить барьер личной неприязни между ними.
«Да это прекрасный вид». Её напряжённый взгляд последовал за его и уставился на картину со старинным добротным домом, белого цвета, который подобно замку вырисовывался на фоне тёмной гряды гор, которые террасами и садами спускались вниз прямо к озеру. «Это Шлосс Анхейм».
«Я кажется, слышал это название раньше. Это точно историческое место. Это около вашего дома?»
Она посмотрела на него открыто, прямо в лицо, впервые. Её реакция было очень неожиданной. «Почти рядом», сказала она.
Её тон закрыл обсуждение предмета. Она смотрела и ждала, что он заговорит, видя что он не говорит, она начала говорить довольно торопливо –
«Сёстры и я, …мы как можем серьёзно поддерживаем ваше желание работать на успех миссии. Вы можете только напоминать, о наших обязанностях, и мы будем их выполнять. Однако в тоже время». - Её голос явно похолодел, - «Я надеюсь, вы предоставите нам полную свободу действия».
Он вопросительно посмотрел на неё. «Что вы имеете ввиду?»
«Вы знаете, наши правила частично придуманы теоретически. Мы должны любить, радоваться, как простые люди, насколько это возможно». Она смотрела прямо перед собой. «Принимать нашу пищу в одиночку…поддерживать наше раздельное существование». Он обрадовался. «Я никогда и не мечтал о чем-либо другом. Ваш маленький дом это ваше отдельное государство».
«Тогда вы позволите мне управлять всеми нашими государственными делами».
Её отношение к нему было довольно спокойным. Это выглядело как тяжесть на её сердце. Он улыбнулся неожиданно и печально.
«Всеми проблемами. Только будьте бережливы с деньгами. Мы очень бедны».
«Мой духовный сан, имеет цель сделать себя ответственной за наше существование».
Он не мог не задать вопрос. «Не приведёт ли ваш порядок к духовной нищете?»
«Да», она быстро отреагировала в ответ, «но не к убожеству».
Наступила пауза. Они продолжали стоять друг против друга. Она была возмущена, это было видно по её сдерживаемому дыханию, её пальцы судорожно сжимали ручку. Его собственное лицо горело, у него было странное нежелание смотреть на неё.
«Я пришлю к вам Иосифа с расписанием вашей работы в бесплатной аптеке…и обслуживании церкви. Доброго вам утра сестра».
Когда он вышел, она медленно присела за стол, её взгляд неподвижно смотрел ему вослед, её движения были замедленны. Затем одинокая слеза побежала по её щеке. Её наихудшие предположения полностью подтвердились. Страстно она макнула свою ручку в чернильницу и закончила своё письмо.

…Это уже случилось, как я и опасалась мой дорогой, дорогой мой брат, я снова грешна в моей ужасной неискоренимой Хохенлохенской гордости. Кто ещё может урезонить меня? Он только что был здесь, умытый, без следов земли на одежде, почти выбритый, я могла видеть порезы на его подбородке, но вооруженный таким основательным, немым авторитетом. Вчера я сразу увидела, какой он безродный буржуа. В это утро он превзошёл самого себя. Был ты осведомлён, дорогой граф, что Анхейм это историческое место? Я почти рассмеялась, когда он буравил глазами фотографию: ты помнишь, я стою возле причала, в этот день мы ходили под парусом с мамой по озеру – эта фотография со мной везде я с ней не расстаюсь – моё мирное морское приключение. Он спросил с удивлением, «Какой творец и где смог вас так прекрасно запечатлеть? Мне так хотелось сказать, «Я родилась здесь!» Моя гордость сдерживала меня. Если бы я ответила так, он, возможно, посмотрел бы на свои ботинки, совершенно сморщенные и грязные, когда он оправдывается, почему не чистит, то бормочет: - «О, это не важно! Наш Всемогущий Господь был рождён в хлеву».
Ты видишь, мне о нём сказать нечего, кто нападает, тот имеет право. Ты вспомни Гера Спинера, нашего первого наставника…мы были так жестоки с ним…и взгляд, которым он смотрел на нас, был таким обиженным, но простым и полным достоинства. Его глаза здесь точно такие же. Возможно, его отец был дровосеком, как и у Гера Спинера, и Френсис также пробивался наверх в лишениях с упорством и повиновением. Но дорогой Эрнст, что меня ждёт в будущем, закрытую, в этом странном, изолированном месте, в котором каждая ситуация воспринимается, как критическая. Мрачная тревога, одно из врождённых правил, которые здесь превалируют над добротой и интимной близостью с людьми, которых я инстинктивно презираю. Эта их притворная елейность и приятность! Я должна разбить заблуждения Марты и Клотильды, которые были как бедные, больные, слабые телята всю дорогу из Ливерпуля. Я постараюсь быть приятной и работать с собственными недостатками. Но только полная самостоятельность и абсолютная осторожность поможет…»

Она прекратила писать, огляделась в волнении и тревоге, посмотрела в окно.
Отец Чишольм вскоре заметил, что две других Монашки изменили своё направление, избегая встречи с ним.
Клотильде не было и тридцати, плоскогрудая и деликатная, с бесцветными губами и нервной улыбкой. Она была очень набожной, когда молилась и наклоняла голову, то слёзы ручьём текли из её зелёных глаз. Марта была совершенно другим человеком, ей более сорока, сухая и строгая, крестьянского типа, тёмноволосая, с сеткой мелких морщин вокруг глаз. Неугомонная и неразговорчивая, простая в обращении и манерах, она выглядела естественно, дома, на кухне и на фермерском дворе.
Когда случайно он встречал их в саду, Бельгийская монашка быстро приседала в поклоне, тогда как желтоватое лицо Клотильды нервно краснело, улыбаясь, она отворачивалось от него. Он знал, что является объектом обсуждений. У него часто был порыв решительно остановить их. «Не надо так пугаться меня. Мы изначально делаем глупости. Я намного лучше, чем выгляжу». Он сдерживал себя. У него не было никаких оснований для жалоб. Его работа была организованно очень точно, ни одной минуты без цели. Новый алтарь накрыли льном с ручной вышивкой, появилась ризница, вышитая занавесь, должна быть скоро закончена упорным трудом. Винты и перевязочный материал резался, сворачивался в рулоны различных размеров и заполнял полки аптеки.
Дети приходили и удобно размещались на земляном полу в гостиной Монашеского дома. Школьная комната постоянно была наполнена тихими голосами, или ритмическими песнопениями используемыми для усвоения урока. Он оставался в стороне, открывал конспект, и держа его в руках слушал, скрываясь за кустами. Она очень нравилось ему, эта крошечная школа, он так радовался её открытию. Сейчас он редко приходил сюда, но никогда не лез с наставлениями. Он погружался в процесс, постигая ситуацию простейшей логикой. Это было очень просто. Матушка Мария-Вероника, была хорошей женщиной, красивой, дотошной, любящей свою работу. Но с первой встречи она испытывала природное отвращение к нему. Такие чувства не могут измениться быстро. Но он имел очень терпеливый характер и был прав, когда заставил себя не беспокоить женщин. Хотя это доставляло ему горькую досаду.
В аптеку они приходили вместе, в три часа после полудня, каждую неделю и в течение четырёх часов Мария-Вероника замкнуто работала рядом с ним. Он не мог понять, что интересовало её, потому что не забывал её антипатию к нему. Порой они немного говорили, в такие моменты он чувствовал странную, духовную симпатию к ней.
Однажды, прошло уже больше месяца, как они прибыли, когда он закончил одеваться во всё белое, она невольно вскрикнула: «Вы должно быть хирург».
Он вспыхнул. «Я всегда любил работать руками».
«Это потому, что вы умно управляете ими».
Это было неожиданно приятно. Их отношение становилось более дружескими, не то, что раньше. После окончания клинического дня, он отложил инструменты, а она посмотрела на него вопросительно. - «Я давно хотела спросить вас,…сестра Клотильда, только недавно служит, и готовит вместе с Мартой еду для детей на кухне. Она очень устаёт, боюсь это плохо для неё. Если вы не возражаете, я могу оказать ей помощь».
«Ну конечно». Он согласился сразу – и даже был счастлив, что она попросила разрешения. «Вам найти слугу?»
«Нет, благодарю вас. У меня уже есть прекрасная пара на примете!»
На следующее утро, когда он пересекал общий двор, он увидел на монастырском балконе, две фигуры, проветривающих и просушивающих циновки, он не мог ошибиться, это были Хосанах и Филомена Ванг. Он остановился, лицо его помрачнело, он немедленно пошёл в монашеский дом.
Он нашёл Марию-Веронику в льняной комнате, вышивающей на полотне. Он заговорил торопливо: «Я извиняюсь, что беспокою вас. Но - эти новые слуги – Боюсь, вы не будете ими удовлетворены».
Она медленно повернулась от шкафа, на её лице внезапно проявилось неудовольствие. «Вы уверены, что я сама не могу судить об этом?»
«Я не хочу, чтобы вы думали, что я вмешиваюсь. Но я желаю предупредить вас, что они своим характером, далеко не заслуживают доверия».
Её губы искривились. «Это ваше христианское милосердие?»
Он побледнел. Она поставила его в неудобное положение. Но он решил идти до конца. «Я обязан быть практичным. Я думаю о миссии. И о вас».
«Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне». Её улыбка была ледяной. «Я в состоянии присмотреть за собой сама».
«Я говорю вам эти Ванги довольно плохие люди».
Она ответила с особой выразительностью: «Я знаю, у них действительно были трудные времена. Они рассказали мне».
Он вспыхнул сильнее. «Советую вам избавится от них».
«Я не хочу избавляться от них!» Её голос был холоден, как сталь. Она всегда подозревала его, а сейчас она знала. Она ослабила свою бдительность, вчера, всего на мгновение, в аптеке раздачи бесплатных лекарств, она позволила расслабиться и он, чтобы показать свой авторитет, воспользовался этим простым случаем. Никогда, никогда она не должна быть слабой перед ним снова. «Вы уже согласились, что я не привлекаю вас к управлению в моём доме. Я вынуждена просить вас выполнять ваши обязательства».
Он молчал. Он ничего больше не мог сказать. Он хотел помочь ей. Но сделал большую ошибку. Он пошёл прочь, он знал, что их отношения, которые только стали улучшаться, стали хуже, чем были до этого.
Ситуация для него становилась серьёзной. Очень трудно сохранять спокойствие, когда Ванги ходят перед ним, с выражением полного триумфа много раз в день. Однажды утром в конце июля Иосиф принёс Френсису его завтрак из фруктов и чая со сжатыми кулаками, осторожно вздыхая – частично гордясь и частично сожалея.
«Учитель, я извиняюсь. Я задал этому жулику Вангу трёпку».
Отец Чишольм резко подскочил, его глаза были серьёзны. «Почему ты так сделал Иосиф?»
Иосиф поднял свою голову. - «Он говорит много нехороший слов о вас. Эта благословенная матушка очень большая леди, а вы только прах».
«Мы все прах, Иосиф». Улыбка священника была слабой.
«Он говорит слова намного грубее, чем эти».
«Мы призваны быть выше грубых слов».
«Это более чем слова, учитель. Он становится надменным сверх меры. Он всё время оказывает дурное воздействие на домашнее хозяйство у монашек».
Это была совершенная правда. Потому что наперекор ему, достопочтенная матушка была снисходительна к Вангам. Хосанах был сейчас мажордом в доме монашек, Филомена каждый день с корзиной в руках совершала покупки, словно она была собственницей этого места. В конце каждого месяца, когда Марта платила по счетам по списку, который ей давала достопочтенная матушка, преподобная парочка пребывала в городе в их лучших одеждах, собирая ошеломлённую толпу из торговцев. Это был открытый грабёж, проклятие для Френсисовой Шотландской экономии.
Глядя на Иосифа, он сказал строго: «Я надеюсь, ты не очень сильно побил Ванга».
«Увы! Боюсь, я отлуплю его ещё сильнее, учитель».
«Я поссорюсь с тобой Иосиф. А в наказание у тебя завтра будет выходной. А это новый костюм, который ты давно просил у меня».
После обеда, в аптеке по раздаче бесплатных лекарств, Мария-Вероника нарушила своё постоянное молчание. Перед тем как принимать пациентов она сказала Френсису:
«И так, вы снова выбрали своей жертвой бедного Ванга?»
Он ответил не торопясь: «Напротив. Это как раз он мучает вас».
«Я не понимаю вас».
«Он обкрадывает вас. Человек был рождён вором, а вы потворствуете ему».
Она гневно сжала губы. «Я не верю вам. Я привыкла доверять моим слугам».
«Очень хорошо. Поживем, увидим». Он спокойно прекратил разговор.
Следующие несколько недель, его молчаливое лицо выражало глубокое раздумье. Это было мучительно, жить разногласием в обществе с человеком, который презирал и ненавидел его, и одновременно быть ответственным за духовное благополучие этой персоны. Разговоры Марии-Вероники, которые ничто не ограничивало, были мучительны для него. И как он судил, они были достаточно мучительны и для неё. И когда он вкладывал просфору между её губ, в это время её длинные, деликатные пальцы спокойно, и смиренно придерживали его алтарную одежду. Но каждый новый день, её отвёрнутое в сторону бледное лицо с прикрытыми и дрожащими веками, имело презрительное выражение. Он стал плохо спать и гулять в саду по ночам. Но их разногласия распространялись только на сферу её власти. Вынужденный молчать, ещё более чем прежде, он ожидал момента, когда он должен воздействовать на её волю.
Это случилось осенью, когда необходимость в этом возникла, довольно просто, помимо её желания. И он не мог это отложить. Он увидел, как она прогуливается возле монашеского дома и отправился к ним.
«Достопочтенная матушка…» После произнесённого обращения, он почувствовал что волнуется. Он стоял перед ней с опущенным на незабвенные ботинки взором. «Вы ходили в город, последние два дня после обеда, с сестрой Клотильдой?»
Она посмотрела с удивлением. «Да это правда».
Наступило молчание.
Наблюдая, она продолжила с иронией: «Вам любопытно знать, что мы делали?»
«Я уже знаю». Он ответил спокойно, как только мог. «Вы совершили визит к бедным городским больным. Довольно далеко в район Манчу Бридж. Это похвально. Но боюсь, это должно быть прекращено».
«Могу я спросить, почему?» Она старалась сохранить собственное спокойствие, но безуспешно.
«Реально, я предпочитаю не говорить об этом».
Её прекрасные ноздри напряглись. «Если вы запрещаете мою благотворительную деятельность…Я имею право,…Я настаиваю на знании».
«Иосиф говорил мне, в городе появились бандиты. Ваи-Чу начинает воевать снова. Их солдаты опасны».
Она засмеялась гордо, откровенно возражая.
«Я не боюсь. Мужчины в моёй семье всегда были солдатами».
«Это очень интересно». Он пристально посмотрел на неё. «Но вы не мужчина, да и сестра Клотильда тоже. А солдаты Ваи-Чу, точно не кавалерийские офицеры в лайковых перчатках из известных Баварских семей».
Он никогда прежде не говорил с ней таким тоном. Она покраснела, затем побледнела. Её поведение, её фигура показывали, она готова действовать. - «Ваш взгляд традиционный и трусливый. Вы забыли, что я посвятила себя Господу. Я приехала сюда делать что-нибудь – болящим, несчастным, обездоленным, если необходимо и умереть, но не слушать эту дешёвую, абсурдную ерунду».
Его глаза опять уставились на неё, так словно просвечивали её лучом света. Он сказал категорично: «Вам необходимо оставить эмоции. Должно быть действительно, как вы охарактеризовали, это был незначительный случай, если вы не продолжите свои действия и откажетесь в дальнейшем от них совсем. Но существует ещё очень веская причина, почему вы должны прекратить ваши благотворительные походы. Положение женщины в Китае очень сильно отличается о того, к которому вы привыкли. В Китае женщина жёстко исключена из общества многие века. Вы вносите раздражения в толпу, гуляя открыто по улицам. По стандартам религии, это наносит большой вред работе миссии. По этой причине я строго запрещаю вам, посещать Паи-тан без сопровождения и без моего разрешения».
Она покраснела, словно её ударили по лицу. Это был смертельный удар. Она ничего не могла сказать.
Он уже почти вышел от неё, как вдруг в коридоре раздались громкие шаги, и в комнату влетела сестра Марта. Её тревога была так велика, что она не заметила Френсиса в тени от полуоткрытой двери. Не осознавая, напряжённости момента, её безрассудный взгляд был устремлён вниз, монашеский платок помят, она припала к Марие-Веронике. Протянув руки вперёд, она запричитала.
«Они убежали прочь…забрали всё…девяносто долларов, которые вы дали мне вчера оплатить счета…серебро…даже распятие из слоновой кости, которое принадлежало Клотильде…они ушли, ушли…».
«Кто убежал?» Слова произносились сжатыми губами Марии-Вероники с невероятным усилием.
«Конечно Ванги…низкие, грязные воры. Я всегда знала, что они пара лицемерных мошенников».
Френсис старался не смотреть на старшую матушку. Она стояла рядом сокрушённаяи сломленная. Он почувствовал странную жалость к ней, и неловко вышел из комнаты.

5

Как только отец Чишольм вернулся в собственный дом, испытывая странное предчувствие на душе, то увидел мистера Чиа и его сына, стоящими возле пруда с рыбами, и рассматривающих карпов на свежем воздухе, они ждали его. Оба были тепло одеты, боясь простуды, - это называлось «шесть одёжек в холодный день». Мальчик держал отца за руку в тихом полумраке тенистой, банановой пальмы, это создавало прелестную картину.
Эти двое были желанными гостями в миссии, могли чувствовать себя, совершенно как дома. Они улыбались, когда отец Чишольм приблизился к ним, и очень вежливо приветствовал их. Но мистер Чиа вежливо, но отрицательно среагировал на приглашение войти в дом.
«Мы пришли как раз пригласить вас в наш дом. Да вечером, мы предлагаем вам наше горное пристанище. Это принесёт мне громадное счастье, если вы согласитесь посетить нас».
Френсис стоял в изумлении. «Но вы уходите на зиму!»
«Это правда, мой друг, я и моя недостойная семья, до настоящего времени отваживались жить в нашей уединённой вилле в Квангах, в течение душного лета». Мистер Чиа вежливо помолчал. «Сейчас мы делаем нововведение, которое может быть более приятно. У нас много заготовлено дров и много складов пищи. Вы же не думаете Святой отец, что нравственной медитации достаточно для жизни среди этих снежных вершин».
Обдумывая сложную круговерть слов, с озадаченным видом, отец Чишольм бросил острый, вопросительный взгляд на торговца.
«Ваи-Чу собирается разграбить город?»
Плечи мистера Чиа мягко дернулись, отрицая это предположение, и его настроение не ухудшилось. «Напротив я собственноручно заплатил Ваи значительную дань и комфортабельно его разместил. Уверен, он останется в Паи-тан на много дней».
Наступило молчание. Брови отца Чишольма дрогнули в недоумении.
«Кроме того, мой дорогой друг, существует множество случаев, когда мудрый человек стремится к уединению. Я умоляю вас прийти».
Священник медленно кивнул головой. «Прошу извинить меня мистер Чиа – я тоже занят в миссии…Как я могу покинуть это святое место, которое вы так сердечно отдали мне?»
Мистер Чиа приветливо улыбнулся. «Здесь для вас сейчас слишком много неудобств. Но если вы передумаете, не сочтите за труд проинформировать меня. Пойдём Ю,…экипажи должно быть уже готовы сейчас. Пожми руку святому отцу по Английской традиции».
Отец Чишольм пожал руки этому закутанному мальчику. Затем он благословил обоих. Дух сдерживаемой печали, который проявился в поведении мистера Чиа, взволновал его. На сердце вдруг стало тяжело, когда он наблюдал, как они уходят.
Следующие два дня прошли в странной атмосфере напряжения. Он мало общался с монашками. Погода становилась хуже. Большие стаи птиц летели на юг. Небо темнело и нависало, как свинец над всем вокруг. Налетало несколько ураганов, но снега не было. Даже жизнерадостный Иосиф выказывал признаки необычного недовольства, а приходя к священнику, проявлял желание, побыстрее уехать домой.
«Прошло уже много времени, когда я виделся со своими родителями. Пришло время их навестить».
Когда его расспрашивали, он беспорядочно размахивал руками, бормоча об ужасных слухах, приходящих в Паи-тан с Севера, Востока и Запада.
«Ждите, духовные несчастья ещё придут" говорил Иосиф, прежде чем убежать. Отец Чишольм старался поднять дух своего помощника. Да и свой собственный.
На следующее утро после ранней мессы он спустился в город разузнать новости. Улицы были наполнены народом, жизнь вроде била ключом, но тишина стояла вкруг. Большинство жилищ и множество магазинов было закрыто. На улице Нетмаркерс он увидел Ханга, обшивающего досками свои окна с упорной настойчивостью.
«В этом есть необходимость, Ханг-Фу!» Старый магазинный сторож, молча окинул святого отца многострадальным взглядом, поверх своих маленьких прозрачных очков. «Это болезнь…серьёзная кашляющая болезнь, которая называется Чёрная Смерть. Уже шесть провинций охвачено ею. Люди уносятся ветром. Первый случай произошёл прошлой ночью. И одна из женщин умерла внутри Манчу Гейт. Мудрые люди знают, чем это грозит. Да, да когда наступает голод мы уходим, а когда приходит чума мы убегаем тоже. Жизнь не легка, когда боги показывают собственное недовольство».
Отец Чишольм поднимался в миссию с мрачным выражением лица. Он уже чувствовал запах болезни в воздухе.
Внезапно он остановился. В стороне от стены окружающую миссию, прямо на его тропе лежали три дохлые крысы. Судя по поведению священника, появление дохлой троицы было ужасным знамением. Он непроизвольно задрожал, думая о собственных детях. Сам он ходил за керосином, вылил часть его на труппы крыс, зажёг его и наблюдал медленную кремацию. По окончании он поднялся в миссию, возвратился с лопатой и захоронил останки.
Он стоял глубоко раздумывая. Он находился в пятистах милях от ближайшего телеграфа. Послать курьера в Сен-сианг на лодке или даже на быстром пони, может занять не менее шести дней. И еще он должен любой ценой прекратить всякие контакты с внешним миром.
Вдруг его настроение улучшилось. Он увидел Иосифа, взял его за руку и привёл в собственную комнату. Его лицо ещё выражало следы озабоченности, когда он говорил с мальчиком.
«Иосиф! Я посылаю тебя со странным, но очень важным заданием. Ты возьмёшь новый баркас мистера Чиа. Скажешь сторожу, что ты выполняешь задание мистера Чиа и моё. Я приказываю тебе украсть это судно, если будет необходимо. Ты понял?»
«Да, Святой отец» Глаза Иосифа прищурились. «Это не будет грехом».
«Когда у тебя будет лодка, греби что есть сил в Сен-сианг. Там в миссии, ты найдёшь отца Тибодия. Если его не будет, то пойдёшь в контору Американской нефтяной компании. Там найдёшь самого главного начальника. Расскажешь ему об эпидемии, которая свалилась на нас, и что мы немедленно нуждаемся в лекарствах и докторах. Затем сходишь на телеграф и отправишь две телеграммы, которые я напишу для тебя. Смотри,…возьми бумаги,…первая в викариат Пекина, вторая в Главный объединённый госпиталь в Нанкине. Здесь деньги. И не обмани меня Иосиф. А сейчас иди,…иди. И пусть Господь сохранит тебя».
Он почувствовал себя лучше, когда молодой человек спускался вниз по холму и его голубой вещмешок болтался у него на спине, его разумное будущее зависело от стойкости и веры. Чтобы лучше разглядеть отдельный баркас священник заторопился на колокольню. Но здесь, как только он оказался на верху, глаза его помрачнели. На обширной плоской равнине, он увидел перед собой две тонкие фигуры существ напоминающих человека, на таком расстоянии больше похожих на муравьёв, обе двигались стремительно, но одна приближалась к городу, другая удалялась от него.
Он мог не ожидать; но спустившись, немедленно направился к школе. В деревянном коридоре сестра Марта скребла на коленях пол. Он остановился.
«Где достопочтенная Матушка?»
«Она поднялась, поправила свой кокошник. «В классной комнате». И добавила свистящим шёпотом: «И не отвлекайте меня больше».
Он вошёл в классную комнату, в которой когда он появился, немедленно наступило молчание. Ряды светлых, счастливых, детских лиц принесли ему вдруг невыносимую боль. Быстро, быстро он отогнал от себя этот непонятный страх.
Мария-Вероника повернулась к нему бледным лицом с удивлённо поднятыми бровями. Он остановился и обратился к ней в спокойном тоне.
«Имеются слухи об эпидемии в городе. Боюсь, это может быть чума. Если это так, то необходимо быть готовыми». Он помолчал в ответ на её молчание, затем продолжил. «Любой ценой мы должны уберечь наших детей от болезни. Это требует изоляции школы и матушкиного дома. Я постараюсь, обустроить различные преграды, чтобы обеспечить это. Дети и три матушки должны всегда находиться внутри, одна сестра должна всегда дежурить на входе». Он снова замолчал, заставляя себя быть спокойным. «Как вы думаете, это мудро?»
Её лицо, обращённое к нему, было холодным и равнодушным. - «Чрезвычайно мудро».
«Если есть необходимость, детали мы можем обсудить?»
Она ответила отрывисто: «Вы уже ознакомили нас с принципами расизма».
Он не ответил на колкость. «Вы знаете как опасно распространение болезни?»
«Да»
Наступило молчание. Он повернулся к двери угрюмый от её нежелания примириться. «Если Господь посылает эти большие испытания на нас, мы должны работать усердно вместе. Давайте постараемся забыть наши личные отношения».
«Они самым наилучшим образом забыты». Она сказала это самым холодным тоном, на первый взгляд смиренным, но внутри полным высокомерного презрения.
Он покинул классную комнату. Он мог, но не восхищался её мужеством. Новости, которые он принёс, могли бы ужаснуть большинство женщин, но не её. Он упорно размышлял, они все нуждаются в духовной поддержке, хотя бы в течение месяца.
Убеждённый что надо спешить, он снова пересёк двор и отправил садовника за бригадиром мистера Чиа и шестью рабочими, которые работали в церкви. Немедленно, когда они прибыли, он заставил их строить толстый забор из глины, как границу, которую он наметил. Очищенные стебли кукурузы, представляли собой прекрасное заграждение. Это создаст благоприятную обстановку, защитит школу и управленческое здание. А далее он намеревался прорыть узкий ров вокруг всей базы, который может быть наполнен дезинфекционным раствором, если будет необходимо.
Работа продолжалась весь день, и не приостанавливалась пока не наступила полная темнота. И даже после того, как рабочие разошлись, он не стал отдыхать, необыкновенное возбуждение было у него в крови. Он перенёс большой количество продовольственных запасов в укрытие, таская мешки с картофелем, и мукой на собственных плечах, масло, окорок, квашеное молоко и все консервы миссии тоже. Он сделал всё, что необходимо основываясь на своих малых познаниях в медицине. Только после этого он почувствовал некоторое спокойствие. Он посмотрел на свои наручные часы, три часа утра. В это время уже не стоило идти спать. Он пошёл в церковь и провел время до рассвета в молитве
Когда рассвело, и миссия ещё не проснулась, он отправился с жалобой к Главному Судье. В Манчу Гейт беженцы из отдалённых провинций толпой валили в город. Недовольные они обустраивали своё жильё под звёздами рядом с Великой Стеной. Так он и двигался между молчащими фигурами, порой кашляющими, согнутыми под своими пожитками, наполовину обмороженными порывистым ветром.
Его сердце разрывалось от страданий этих бедных бездомных созданий. Многие из них были уже больны, бесконечно робкие, без всякой надежды на помощь; бурное, импульсивное желание помочь им разрывало его душу. Старый человек лежал мёртвый и голый. Он не нуждался в тех обрывках, которые остались на нём. Его морщинистое беззубое лицо смотрело в небо.
Сдерживая от жалости собственное возбуждение, Френсис дошёл до судебного участка. Но здесь его ждал удар разочарования. Кузен мистера Пао уехал. Все владения Пао вымерли, его закрытый и заколоченный дом таращился, как незрячий своими глазами.
Сдерживая в досаде острое и болезненное дыхание, он вошёл в помещения. Коридоры были безлюдны, главный зал поражал эхом пустоты. Он не увидел никого, кроме нескольких клерков, стремительно и воровато исчезающих при его появлении. От одного из них он выпытал, что Главный Судья был вызван на похороны дальнего родственника в провинцию Чиентин восемьсот ли на юг. Суровому священнику было ясно, что всё высшее руководство провинции «было вызвано» из Паи-тан. Гражданская администрация города перестала существовать.
Морщина разрезала лоб Френсиса так глубоко, что выглядела как рваная рана. Только один выход был у него сейчас. И он знал, этот выход был тщетным. Бес промедления он повернулся и отправился прямо в казармы к военным.
С бандитом Ваи-Чу, который полностью управлял провинцией, жестокостью выбивая добровольные пожертвования, отношения регулярной армии было спокойным. Солдаты исчезали или отходили, когда случались обычные, регулярные, бандитские набеги на город. Сейчас, когда Френсис дошёл до бараков, они были наполнены солдатами в грязно серых халатах, бросалось в глаза, они были без оружия.
Его остановили у ворот. Но ничто не могло загасить огонь, который охватил его. Он с усилием продолжил свой путь к внутреннему главному помещению, где молодой лейтенант в чистой и элегантной униформе праздно прогуливался возле зарешеченного окна, задумчиво ковыряясь в своих белых зубах ивовой палочкой.
Лейтенант Шон и священник осмотрели друг друга. Молодой денди с вежливым спокойствием и его визитер с тёмным и безнадёжным пылом своей неясной цели.
«Город поражён большой эпидемией». Френсис старался, чтобы его тон был осмотрительным и озабоченным. «Я ищу кого-нибудь с мужеством и авторитетом, кто остановит смертельную опасность.
Шон продолжал невозмутимо изучать священника. «Генерал Ваи-Чу обладает непререкаемым авторитетом. Он отбыл в Тоу-ен-лай до завтра».
«Это можно сделать, это облегчит жизнь тем, кто остался. Я умоляю вас помочь мне».
Шон виртуозно передёрнул плечами. «Ничто не принесёт мне большего удовлетворения, чем работа с Шанг-Фу, без всякого расчёта на награду, исключительно для помощи человечеству. Но у меня не более пятидесяти солдат. И никаких запасов».
«Я послал в Сен-сианг за припасами». Френсис заговорил более напористо. «Они скоро прибудут. Но мы тем временем должны сделать всё с нашей командой, чтобы осуществить карантин беженцев, и прекратить распространение эпидемии в городе».
«Она уже началась». Ответил Шон холодно. «На улице Баскет-маркерс более шестидесяти случаев. Много смертей. Спокойствие умерло».
Ужасное упрямство натянуло священнику нервы, в нём поднимался протест, который перешёл в наступление. Он сделал несколько шагов вперёд.
«Я иду помочь этим людям». Если вы не пойдёте, то я пойду один. Но я совершенно уверен, вы пойдёте».
Первые мгновения Лейтенант смотрел недоумённо. Он был смелый молодой человек, несмотря на собственное пижонство, мыслями о собственной карьере, но полной духовной честности, которая позволяла ему оценить сделанное предложение о спасении Ваи-Чу недостаточно обоснованным. Без всякого интереса к судьбе молодых горожан, и к прибывшему священнику, он лениво рассуждал о целесообразности размещения его нескольких оставшихся людей на улице в покинутых домах. Сейчас он был немного растерян и неприятно поражён. Как человек, действующий против своей собственной воли, он встрепенулся, отбросил в сторону свою зубочистку и медленно положил руку на револьвер.
«Это не самый гуманный выход. Но как символ, поддержит покорное повиновение моих наиболее преданных сторонников».
Они пошли вместе в этот серый, холодный день.
С улицы разграбленных домов они взяли около тридцати солдат, и отправились маршем в битком набитые беженцами, как рыбачья сеть, кварталы вдоль реки. Здесь больные обосновались, как мухи на навозной куче. Река жила своей жизнью. Ряды полуразрушенных сараев ютились один на другом, напротив высокого грязного берега, было скопление грязи, насекомых и болезней. Френсис увидел, если необходимые экстренные меры не будут приняты, то зараза может развиться в этом муравейнике в сильный пожар.
Он сказал Лейтенанту, когда они добрались до конца сарайного ряда.
«Мы должны найти дом для больных».
Шон раздумывал. Он любил себя больше, чем он предполагал. Этот иностранный священник показал свое «Лицо» значительно более достойно перед больными. Он восхищался значительными «лицами».
«Мы будем управлять этими несчастными – разместим их по-императорски». В течение многих месяцев Шон был в сильном противостоянии с официальными властями, которые обманывали его в снабжении и в ценах на соль. «Я верю, что в жилищах моих отсутствующих друзей, будет организована приличная больница».
Они немедленно приступили к размещению всех несчастных. Это было большое и богато украшенное здание, расположенное в самой лучшей части города. Шон эффектно вошёл внутрь, точным ударом отбросив дверь на пол. Пока Френсис остался с половиной солдат в здании делать необходимые приготовления для приёма больных, Шон отделился с остальными. Первым делом необходимо вытащить весь мусор и уложить ряды стёганых матрасов на полу для больных.
Этой ночью, когда Френсис поднимался на холм в миссию, усталый после целого дня непрерывной работы, он слышал тихую похоронную музыку, крики диких кутежей и случайные винтовочные выстрелы. Позади него в Ваи-Чу вольнонаёмные солдаты грабили закрытые магазины. Но через некоторое время город снова погрузился в тишину. В лунном свете он мог видеть мародёров выходящих из Восточных ворот, погоняющий своих ворованных пони в направлении равнины. Он был рад, что они уходят.
На вершине холма луна вдруг стала сереть. Это начался поздний снег. Когда он проходил около ворот в глиняном заборе воздух стал прозрачным и сверкающим. Мягкие, сухие, сверкающие снежинки, падали вращаясь из темноты, опускаясь на глаза и брови, падая на губы, как маленькие льдинки, кружась в танце, через минуты земля превратилась в белый ковёр. Он стоял подле ворот, в белом холоде, замирая от беспокойства, и кричал низким голосом. Незамедлительно Матушка Мария-Вероника подошла к воротам, подняла фонарь, который давал пестрый сверкающий свет в снегопаде.
У него едва хватило сил задать вопрос. «У вас всё хорошо?»
«Да».
Его сердце порой останавливалось, а затем аритмично начинало биться. Он обождал, вдруг ощутив собственную усталость, и тот факт, что не ел целый день. Он сказал: «Мы основали больницу в городе,…не очень,…но это самое лучшее, что мы могли сделать». Он снова обождал, как бы давая ей возможность говорить. Глубоко осознавая трудность своего положения, он продолжил пересиливая себя, более благосклонно, как мог, спросил. «Если одна из Сестёр сподобится,…может добровольно прийти,… помочь нам, как медсестра…Я буду ей премного благодарен».
Наступило молчание. Он почти видел её губы, которые ответили холодно: «Вы приказали нам оставаться здесь. Вы запретили нам выходить в город». Возможно выражение его лица, утомлённое, морщинистое с тяжёлым взглядом, проникающим сквозь танцующие снежинки, сдержало её: «Я пойду».
Его сердце ликовало. Несмотря на стойкую неприязнь к нему, она была значительно более компетентна, чем Марта и Клотильда. «Это потребует от вас перебраться в кварталы заражённых. Одевайтесь тепло. И возьмите всё что необходимо».
Через десять минут он взял её портфель, они пошли в молчании к заражённым. Тёмные линии следов на свежем снегу, были далеко одна от другой.
На следующее утро шестнадцать заражённых беженцев умерли. И в три раза больше заболели вновь. Это была лёгочная форма чумы, которая протекает очень тяжело, поражая всю кровеносную систему. Люди падали от неё, как подкошенные и умирали уже на следующий день. Это выглядело как свёртывание крови и гниение лёгких, которое сопровождалось выделением кровавой мокроты и заканчивалось летальным исходом. Часто всего час проходил, когда человек ещё смеялся, и вдруг это сменялось оскалом зубов, который назывался маской смерти.
Три доктора из Паи-тан не смогли локализовать эпидемию методом иглоукалывания. На другой день они прекратили свои действия по иглоукалыванию за ненужностью и приступили к более существенным методам.
К концу текущей недели весь город был взбудоражен полностью из конца в конец. Волна паники прорвалась через апатию людей. Южные ворота были запружены телегами, переносными креслами, перегруженными мулами и дерущимися истеричными людьми.
Холод усиливался. Великий упадок лежал на этой многострадальной земле здесь и везде. Обессиленный от сверх напряжения и от недосыпания, Френсис, тем не менее, подспудно чувствовал, бедствие в Паи-тан не достигло ещё самой высокой стадии. У него не было новостей. Он не представлял глубины трагедии, сотни тысяч миль территории были поражены. Полмиллиона мертвецов лежали под снегом. Он не мог знать, что внимание цивилизованного мира приковано в сочувствии к Китаю, быстро организуются экспедиции в Америке и Британии, которые уже прибыли бороться с болезнью.
Пытка неизвестностью углублялась ежедневно. Слухов о возвращении Иосифа не было. Будет ли помощь из Сен-сианга? Несколько раз в день он ходил к причалу посмотреть на прибывающие лодки.
Вдруг вначале второй недели появился Иосиф усталый и утомлённый, но слабо улыбающийся от успеха. Он преодолел все преграды. Сельское население было в беспокойстве, Сен-сианг переживал мучения, миссия была уничтожена болезнью. Но он упорствовал. Он слал свои телеграммы и терпеливо ждал, прячась от опасности в бухте реки. Сейчас у него было письмо. Он протянул его грязными, дрожащими руками. Более того, доктор которого Святой отец знал, старый и преданный друг Святого отца, должен был прибыть на лодке с припасами.
С нарастающим волнением и странным неистовым предчувствием Отец Чишольм взял письмо у Иосифа, открыл и прочитал:

Королевская Лейтонская Восстановительная Экспедиция
Чек-коу

Дорогой Френсис,
Я пребываю в Китае уже пять недель с Лейтонсекой экспедицией. Это не должно тебя удивить, если ты помнишь моё собственное желание путешествовать на палубах плывущих по океану кораблей, и побывать в джунглях, которые были далеко. Говоря по правде, я думал, что забыл мои увлечения детства. Но дома, когда они начали спрашивать и набирать добровольцев в группу оказания помощи, я к своему собственному удивлению согласился сразу. Это, конечно, не было желание стать Национальным Героем, который последовал страстному порыву. Возможно это реакция, на долгое прозябание, против моей скучной жизни в Тинекастле. А возможно, если я смею это сказать, очень реальная надежда увидеть тебя.
Во всяком случае, с тех пор как мы прибыли, я построил свою работу, чтобы попасть в горные деревни, стараясь направить себя в ваше святое присутствие. Ваша телеграмма в Нанкин была передана в наш штаб, а сообщение об этом я получил в Хаи-чанг на следующий день. Я немедленно попросил Лейтона, очень достойного парня, несмотря на его титул, послать меня оказать вам помощь. Он согласился и даже обещал откомандировать со мной одну из наших грузовых лодок. Я только что пришёл в Сен-сианг и загружаюсь запасами. Я весь полон стремления ехать вперёд, и желаю работать в течение двадцати четырёх часов под твоим руководством. Прими мои самые добрые пожелания. Все новости позже.

Навеки Ваш. Вилли Тулоч.

Священник медленно улыбнулся, с глубокой, внутренней теплотой, впервые за много дней. Он не удивился, это было так типично для Тулочей, помогать в таких трудных случаях. Он был окрылён, поддержанный таким необычным подарком судьбы, как приездом друга.
Так трудно сохранить пыл в повседневной жизни. На следующий день, когда лодки показались, он отправился на причал. Прежде чем лодка перестала двигаться вдоль причала, Тулоч прыгнул на берег, возмужавший, смелый, совершенно не изменивший своим привычкам. Шотландец, не заботящийся об одежде, жизнерадостный, сильный и несокрушимый, как Шотландский рулевой, простой и честный, как костюм из домотканого твида.
Состояние Священника было совершенно необъяснимым.

«Френсис, мужик, это ты!» Больше Вили не мог говорить ничего. Он прятал трясущиеся руки, стесняясь своих эмоций, которые будоражили его Северную кровь, намного более чем он привык. Некоторое время он бормотал, так словно не осознавал что говорит: «Когда мы с тобой бродили в Дарроу по Главной улице, мы никогда не мечтали собраться в таком месте как это». Он старался улыбаться, но это у него плохо получалось. «Где твоё пальто и резиновые ботинки? Ты не можешь бродить в таких ботинках во время эпидемии. Какое приятное мгновение, дай я нагляжусь на тебя».
«И на нашу больницу». Френсис улыбнулся
«Что». Песочного цвета глаза доктора расширились. «У вас есть больница, какого вида? Давайте её осмотрим».
«Как только ты будешь готов».
Проинструктировав носильщиков на счёт того, как все припасы должны следовать, он перешёл на сторону священника очень проворно, не смотря на свою приличную полноту, его глаза на красном рыжебородом лице показывали готовность действовать, его тонкие волосы на голове не прикрывали большого количества родимых пятен на его красном затылке, которым он одобрительно кивал, пока друг кратко рассказывал ему о состоянии дел.
В конце их прогулки, когда они дошли до заражённых, он отметил с сухой усмешкой: - «Вы могли сделать это похуже. Это и есть ваш центр по борьбе с эпидемией?» Через плечо он бросил носильщикам, чтобы они принесли его портфель.
Внутри больницы он сразу произвёл критический осмотр, его глаза рыскали вправо и влево и с настороженным вниманием на Марию-Веронику, которая уже сопровождала его. Он бросил свой острый взгляд на Шона, когда молодой денди вошёл вовнутрь, и крепко пожал ему руку. В конце концов, они, все четверо, остановились в коридоре при входе в оборудованную комнату, как главную палату, и он спокойно обратился ко всем.
«Я думаю, вы сотворили чудеса. И я надеюсь, вы не ожидаете таких же мелодраматических чудес от меня. Забудьте все ваши фантастические идеи и взгляните правде в глаза. Я не строгий и хмурый доктор, сидящий в лаборатории. Я здесь для того чтобы работать с вами, как любой из вас, абсолютно не отличаясь,…совершенно…как чернорабочий. У меня нет даже капли вакцины в портфеле – это первое, и нет в запасе хорошей книжной истории об этом проклятом заболевании. А во-вторых, каждая емкость, которые мы привезли в Китай, была израсходована за неделю. И скажу ещё более», он помедлил, «это не остановит эпидемию. Помните! Практически, это фатальная болезнь, которая однажды заразит вас. В такой круговерти, как любил говорить мой старый отец», он слабо улыбнулся, «мизерная профилактика, лучше тонны лечения. Вы можете спросить почему, если не понимаете, поэтому когда лечим мы приковываем своё внимание ни к жизни, а к смерти».
Наступило молчание, они переваривали его высказывание. Лейтенант Шон улыбнулся.
«Трупы собираются по сторонам улиц в угрожающем количестве. Это помогает не спотыкаться об них в темноте, и не падать руками, на неубранный трупп».
Френсис бросил короткий взгляд на бесстрастное лицо Марии-Вероники. Лейтенант был немного не сдержан.
Доктор приблизился к ящику и с невозмутимым видом отодвинул крышку.
«Первая вещ, которую мы делаем, это уничтожаем имущество. О! Я знаю, вы двое верите в Бога. А лейтенант в Конфуция» Он наклонился и достал из ящика резиновую обувь. «Но я верю в профилактику». Он полностью распаковал собственные запасы, примеряя на себя белый халат и подгонял его, браня себя за собственную небрежность к безопасности. Его замечания текли ровно как факт и спокойно, как сочинение. «Вы не понимаете, вы запутались, как дети…один кашель в ваш глаз и всё сделано для…проникновения в роговицу. Они знали это ещё в четырнадцатом столетии,…они делали защитный козырёк из слюды для защиты глаз от этого,…это к ним пришло от сибирских охотников, которые завязывали глаз при стрельбе в белку. Ну, а сейчас, я вернусь назад, в средневековье, Сестра смотрите реально на ваших пациентов. Но самое первое и самое важное, Шон, Достопочтенная матушка и я сам, осмотрим внимательно всю округу».
В своём подавленном сознании Френсис ощутил суровую необходимость быстрого захоронения, пока заражённые тела не были атакованы крысами. Индивидуальные похороны в эту железную землю были невозможны, а использование гробов здесь уже давно не практиковалось. Всё топливо Китая не могло сжечь всех трупов – Шон опять заговорил о том, что ничто не горит так хорошо, как замороженное человеческое тело. Оставалось только решить, как практически это осуществить. Они выкопали огромную яму за стеной, протравили её негашёной известью и реквизировали повозки. Гружёные трупами повозки толкали солдаты Шона, они грохотали по улицам и затем сбрасывали свой груз в общую могилу.
Через три дня, когда город был очищен, и случайные, полуобъеденые собаками тела, были тоже захоронены в ледяные штабеля, определённый порог чистоты был достигнут. Боясь потерять дух своих предков, и осквернить жуткую могилу, люди хоронили своих родственников, хороня заражённые трупы близких под половыми досками или на глиняных крышах их домов.
По предложению доктора лейтенант Шон издал указ, все такие захоронения будут пресекаться расстрелами. Когда смертельные тележки громыхали по городу, его солдаты объявляли: «Выдавайте ваших умерших. Или вы сами умрёте».
Кроме того, они были по настоящему расстроены точными правилами, которыми доктор Тулоч обеззараживал их родовые гнёзда от болезни. Здравый смысл и жуткая необходимость заставляли доктора быть очень настойчивым. Они входили, дезефицировали комнаты, сносили бамбуковые заборы со столбами, обливали всё керосином и устраивали погребальный костёр для крыс.
Улица Баскет-маркерс была первой, которую они разгромили. Возвращаясь, обожжённый и закопчённый, ещё с топором в руках, Тулоч бросил странный взгляд на священника, бредущего рядом с ним по разрушенной улице, и сказал вдруг с неожиданным порывом:
- «Это не ваша работа Френсис. Вы так истощены что вот, вот упадёте. Почему бы вам не отправиться на несколько дней в ваш двор, к вашим детям, о которых вы волнуетесь всё больше и больше».
«Это довольно приятное предложение. Но Божьему человеку не станет легко, пока город в огне эпидемии».
«Кто может увидеть вас в этой далёкой от дорог дыре?»
Френсис странно улыбнулся. «Мы видимы всегда».
Тулоч внезапно прекратил разговор. Вокруг всего места заражения, насколько хватало глаз, лился тусклый свет, низко висящего закатного солнца. «Огонь для Лондона был логически необходим». Вдруг его нервы не выдержали. «Чёрт побери, Френсис убей самого себя, если ты этого хочешь. Но сохрани собственные принципы в себе».
Тема на этом была закончена. В течение десяти дней Френсис не вылезал из собственных одежд, она стали жёсткими от замерзшего пота. Периодически он снимал свои ботинки и под руководством Тулоча натирал свои ноги рапсовым маслом, не смотря на то, что большой палец его правой ноги был воспалён, и гноился от обморожения. Он умирал от усталости, но всегда стремился делать всё больше и больше.
У них не было воды, только растаявший снег, родники были схвачены льдом. Приготовить пищу было почти невозможно. Но они, каждый день по требованию Тулоча встречались все в середине дня, чтобы вместе принимать пищу в противовес растущему кошмару их жизни. В эти часы, настойчиво, он заставлял себя быть вежливым, и периодически крутил им музыкальные записи на фонографе Эдисона Бела, который он привёз с собой. Он знал анекдоты Северных стран, истории Тинекастла, которые он свободно травил. Иногда он достигал триумфа, когда губы Марии-Вероники шевелились в слабой улыбке. Лейтенант Шон никогда не понимал шуток, но он вежливо слушал, когда ему объясняли их. Иногда Шон опаздывал немного с прибытием на обед. Тем не менее, они догадывались, что он утешал некую приятную леди, которая еще, как и они сами уцелела, и хваталось за пустой стул от неожиданного колокольного звона, который бил по её нервам.
Вначале третьей недели Марие-Веронике показалось, что эпидемия достигла перелома. Тулоч с неудовольствием рассматривал недостатки пола в их карантинном помещении, когда она заметила: «Если мы возьмём с улицы Нетмаркес гамаки, то сможем обслуживать в два раза больше пациентов и в более удобных условиях».
Доктор помолчал, и посмотрел на неё с суровым одобрением. «Почему я не подумал об этом раньше? Это грандиозное предложение».
Она сильно покраснела от его похвалы, опустила глаза и постаралась продолжить свою еду над блюдом риса. Но не смогла. Её руки начали дрожать. Это дрожание было так заметно, что пища стала падать с её вилки. Она не могла попасть вилкой с рисом в собственный рот. Её пунцовое волнение усилилось и перешло на шею. Она несколько раз пыталась успокоится, но руки продолжали дрожать. Она сидела со склонённой головой, пытаясь покончить с собственным унижением. Затем она встала и без слов вышла из-за стола.
Позднее отец Чишольм нашёл её за работой в женском отделении. Он никогда не видел её такой спокойной и безжалостной к себе, вплоть до самопожертвования. Она делала самую грязную работу среди больных, которую даже самые низкорожденные китайцы отвергали. Он старался не смотреть на неё, такими нетерпимыми стали их отношения. Он не обращался к ней уже много дней.
«Достопочтенная Матушка, доктор Тулоч думает,…мы все думаем, что вы работаете так много,…что сестра Марта должна сменить вас».
Она обрела только часть своего холодного равнодушия. Его предложение было воспринято по-иному. Она заставила себя подняться. «Вы думаете, что я работаю не достаточно?»
«Далеко нет. Ваша работа великолепна».
«Так почему вы хотите устранить меня от неё?» Её губы дрожали.
Он сказал вежливо. «Мы уважаем вас».
Его тон видимо неожиданно обидел её. Пряча от него слезы, она ответила твёрдо. «Не уважайте меня. Чем больше работы вы мне дадите,…чем более она не приятна,…тем лучше я буду выполнять её».
н должен был уйти после этого. Френсис поднял глаза, посмотрел на неё, но её взгляд был направлен в другую сторону. Он с досадой пошёл прочь.
нег, который сошёл за неделю, вдруг начался опять. Он падал и падал без конца. Френсис никогда не видел такого снега, снежинки очень большие и пушистые. Каждая упавшая снежинка как бы добавляла безмолвия. Дома были завалены стенами белого безмолвия. Улицы были запружены толпами народы, которые затрудняли работу, и усиливали страдания больных. Его сердце судорожно сжималось вновь…вновь. В эти бесконечные дни он потерял все чувства: времени, места и страха. Когда он склонялся над умирающими, помогая им с глубоким состраданием в глазах, горькие мысли пролетали сквозь его потрясённый разум,…Христос подвергает нас страданиям,…эта жизнь была дана нам только, как подготовка для следующей,…когда Господь уберёт все несчастья из наших глаз, плачущих и скорбящих больше не будет.
Сейчас они были озабочены всеми бродягами по ту сторону стены, как провести среди них дезинфекцию, сохранить в карантине, до тех пор, пока убедятся, что они свободны от инфекции. Как только они возвращались из ветхих изоляторов, Тулоч осведомлялся у него, сколько они там пробыли, и взрывался необузданным гневом:
«Есть ещё где-нибудь ад страшнее, чем этот?»
Он отвечал сквозь туман усталости, неказистый лидер, не героический, но не сломленный духовно: «Ад это такое состояние, когда человек перестаёт надеяться».

Никто не знал когда эпидемия пойдёт на спад. Не было проявлений успеха, не видно было и уменьшения оперативных усилий в их работе. Визуально присутствие смерти на улицах ещё сохранялось. Убогие трущобы темнели, как грязная зола на снегу. Поток беженцев из Северных провинций постепенно уменьшался. Казалось будто большоё тёмное облако, неподвижно висело над ними, и которое наконец, медленно стало уходит на юг.
Тулоч проявил свои чувства в простой, удивительной и вымученной фразе.
«Ваш Господь один знает, сможем ли мы сделать что-нибудь, Френсис,…я думаю…» Он пошёл прочь измождённый, прихрамывающий и на первый взгляд сломленный. Он поклялся. «Приём снова не уменьшается сегодня,…следует прерваться или я сойду с ума».
Этим вечером они взяли передышку, первую за всё время, поднялись из больницы в миссию провести ночь в доме священника. Это случилось после десяти часов, и уже несколько звёзд виднелись на тёмном куполе неба.
Доктор остановился на уступе холма, покрытого снегом, который они с трудом покорили, любуясь мягкими очертаниями миссии на неподвижной белизне земли. Он сказал с необычным для него спокойствием: Это благословенное место, создали вы, Френсис. Я не удивляюсь этому, вы можете бороться так самоотверженно, чтобы сохранить ваших маленьких разбойников в здравии. Ну а если я помог вам во всём этом, Я смертельно этому рад». Его губы искривились в улыбке. «Это должно быть настоящее удовольствие проводить дни с такой прекрасной женщиной, как Мария-Вероника».
Священник знал своего друга тоже очень хорошо и понимал, что тот не хотел его обижать. Но он ответил с неестественно иронической улыбкой.
«Я боюсь, она не находит это приятным».
«Нет?»
«Вы должны были понять, она ненавидит меня».
Наступило молчание. Тулоч бросил на священника странный взгляд.
«Ваша бесконечная добродетель, мой праведный друг, приносит вас мучения от суеты». Он двинулся дольше. «Давайте пойдём к вам и выпьем немного пунша. Это то самое, что работает в этом аду, и заглушит процесс в развитии. Этот метод улучшить настроение поднимает на уровень животных. Но не старайтесь использовать это, как аргумент чтобы доказать мне существование души».
Сидя в комнате Френсиса, они прочувствовали мгновения полного понимания и единения, разговаривая о доме, до поздней ночи. Частенько Тулоч высмеивал собственную карьеру. Он ничего не сделал, чтобы стать состоятельным, ничего, он только пробовал виски. Но сейчас, в его сентиментальном среднем возрасте, осведомлённый о собственных возможностях, полностью осознающий обманчивость мирового открытого пространства, он страстно желал быть дома в Дарроу, в его приключенческих брачных отношениях. Он пожалел себя со стыдливой улыбкой.
«Мой отец хотел, чтобы я был практиком. Хотел видеть меня отцом большого выводка наследников. Дорогой старый мальчик, ему никогда не хватало здравого смысла, Френсис…его романтический Вольтеризм».
Он говорил с необыкновенной любовью о сестре Джин, которая вышла замуж, и прекрасно устроилась в Тинекастле. Он сказал странно, не глядя на Френсиса:
«Это произошло с ней после долгого духовного обета безбрачия, с которым она мирилась.
Его молчание об Джуди имело странный характер. Он не мог не рассказать о Поли. Он встретил её шесть месяцев назад в Тинекастле, она хорошо выглядела. «Какая женщина!» Он кивал из-за стакана. «Запомни мои слова, она ещё удивит тебя однажды. Поли есть, была и всегда будет святым человеком». Они уснули в собственных креслах. В конце этой недели стало ясно, что разрастание эпидемии пошло на спад. Похоронные команды редко появлялись на улицах, грифы перестали появляться на горизонте, снег больше не шёл.
В пришедшую субботу Отец Чишольм снова, стоял на балконе миссии, вдыхая морозный воздух, с блаженным чувством благодарности. Со своего наблюдательного пункта он мог видеть детей совершенно беззаботно играющий по ту сторону глиняного забора. Он чувствовал себя как человек, который достиг светлого и яркого дня, о котором он долго и трудно мечтал.
Вдруг его взгляд остановился на фигуре солдата, тёмнеющей на фоне сугробов, двигающейся вверх по дороге, по направлению к миссии. Вначале он принял её за одного из солдат лейтенанта. Затем с большим удивлением обнаружил, это был сам Шон.
Это был первый раз, когда молодой офицер нанёс ему визит. Свет недоумения появился в глазах Френсиса, когда спустился по ступеням встретить его.
На пороге дома выражение лица Шона остановило его от приятных выражений добро пожаловать. Шон был бледен как лимон, подтянутый, огорчённый и смертельно серьёзный. Слабая роса пота над бровями, говорила о его спешке, не совсем опрятная одежда и неуверенное состояние подтверждали это.
Лейтенант не терял времени. «Пожалуйста, пойдёмте в заражённый барак немедленно. Ваш друг доктор заболел».
Френсис почувствовал неимоверный холод, холодный шок, как порыв ураганного ветра. Он задрожал. Он снова взглянул на Шона. После того, что увидел, он долго ещё слышал, как тот говорил: «Он работал так много. Он без сознания».
В тёмных глазах Шона что-то непроизвольно дрогнуло. «Да он без сознания».
Наступило долгое молчание. Да Френсис знал, это была беда. Он отвернулся белый, как мел. И отправился, в чём был, за лейтенантом.
Они полдороги шли в полном молчании. Затем Шон со свойственной ему военной дисциплиной, которая пересиливала все чувства, объяснил кратко, что случилось. Доктор Тулоч вошёл в барак очень утомлённым, и попросил попить. Пока он поглощал воду, вдруг разразился кашлем, он стоял над бамбуковым столом, лицо его вдруг посерело, и лиловая слюна выступила на губах. Мария-Вероника побежала ему на помощь, он опёрся на неё, перед тем как потерять сознание, со слабой присущей ему улыбкой:
«Пришло время послать за священником».
Когда они достигли карантинного барака лёгкий, серый туман опустился, как траурное облако на покрытые снегом крыши. Они быстро вошли. Тулоч лежал в маленькой комнатке в конце барака, на узкой походной кровати, накрытый стёганым, шёлковым одеялом пурпурного цвета. Яркий цвет стёганного одеяла подчёркивал ужасную бледность, и бросал синевато багровую тень на его лицо. Это была агония, и видеть её страшное развитие для Френсиса было ужасно. Вили, может был странный человек. Но сейчас, он был неправдоподобно сморщенным, словно после недели изнурения. Его язык и губы были распухшими, белки его глаз были вытаращены и наполнены кровью.
Рядом с кроватью Мария-Вероника стояла на коленях и держала пакет со снегом на лбу этого больного человека. Она отдавала себя заботе о нём полностью – откровенно, её поведение было профессионально и под контролем. Она посмотрела на Френсиса и на лейтенанта, когда они вошли, и ничего не сказала.
Френсис вошёл и подошёл ближе. Великий страх был в его сердце. Смерть ходила за ним последние несколько недель запросто, не случайно, ужасно обыденно. Но сейчас тень смерти лежала на его друге, болезнь, которая разрушала его, была странной и ужасной.
Тулоч был ещё в сознании, свет разума тлел в его стекленеющем взгляде, как доброе сожаление. «Мужик, слаб, как котёнок».
Френсис присел на низкий стул рядом с головой друга. Шон и Мария-Вероника стояли в конце комнаты.
Неподвижность, болезненное чувство ожидания, были невыносимы, росли и становились подобны насильственному вторжению чего-то неизведанного.
«Тебе удобно?»
«Могло быть хуже. Подай мне немного этого Японского виски». Это поможет мне ненадолго. Это так внушительно, умереть таким образом,…меня проклянут в исторических книгах.
Когда Френсис дал ему глоток спиртного, он закрыл глаза, будто желал отдохнуть. Но вскоре впал в бредовое состояние.
«Ещё глоток, парень. Благословляю тебя, великое вещество! Я выпил довольно много в жизни, в трущобах Тинекастла. А сейчас я далеко от дома, дорогой старый Дарроу. На берега Алан Вотер, уже приближается весна. Ты один это знаешь, Френсис…это прекрасная песня. Спой её Джин. Давай, громче, громче…я не могу слушать тебя в темноте». Френсис сжал зубы, борясь со спазмами дыхания. «Это правильно Ваше Преподобие. Я буду хранить молчание и сохраню собственные силы…Это странное дело…вполне…мы все получаем возможность связать концы иногда».
Продолжая бормотать, он впал в беспамятство.
Священник в молитве стал на колени рядом с ним. Он молил о помощи, с вдохновением. Но он был странно бессловесным, как будто погрузился в оцепенение. Город за стеной тоже погрузился в тишину. Наступили сумерки. Мария-Вероника засветила лампу, затем вернулась в дальний угол комнаты подальше от света, её губы не двигались, но пальцы нервно перебирали как чётки край её мантии.
Тулочу становилось хуже, его язык почернел, горло вздулось от приступов удушья и рвоты, агония была налицо.
Но внезапно он вернулся в сознание, он с усилием открыл глаза.
«Который час сейчас?» Его голос звучал чисто. «Около пяти…дома…в это время мы пили чай. Помнишь Френсис, мы собирались все за большим круглым столом…?» Наступило долгое молчание. «Ты напиши старому человеку и расскажи ему, его сын умер играя. Забавно…я ещё не могу верить в Бога».
«Это имеет значение сейчас?» Что он мог сказать?» Френсис не знал. Он плакал и в глупом унижении от собственной слабости, слова шли из него, в слепом смущении. «Бог верит в вас».
«Не обманывайте сами себя…Я не раскаиваюсь».
«Все человеческие страдания это акт покаяния».
Наступило молчание. Священник не говорил больше ничего. Медленно Тулоч вытащил свою руку из-под одеяла, и опустил её на руку священника.
«Мужик, я никогда не любил тебя так сильно, как сейчас…не старайся запугать меня небесами. Ты видишь -». Его веки опустились от усталости. «У меня так болит голова».
Его голос затих. Он лежал на спине. Изнурённый, его дыхание было быстрым и неуловимым, его взгляд был направлен вверх, словно был зафиксирован, где-то далеко за потолком. Его горло захватил спазм, что он не мог даже кашлять.
Конец был близок. Мария-Вероника стояла на коленях, возле окна, голова бала повёрнута от него, её взгляд сосредоточенно смотрел в темноту. Шон стоял возле кровати. Его лицо было непроницаемо.
Вдруг, глаза Вили дрогнули, и в них сверкнула искра жизни. Френсис увидел, что он тщетно пытается что-то шепнуть. Он стал на колени, обнял умирающего человека за шею, попытался ухом уловить слова. Вначале он не слышал ничего. Далее слабые слова стали доходить до него. Наша борьба…Френсис…стоит больше шестипенсового прощения грехов».
По впадинам глаз Тулоча пробежала тень. Он сдался под напором болезни. Священник почувствовал душой, что это было последнее усилие. В комнате вдруг наступила полная тишина. Ещё над неостывшим телом, только мать может так заботиться о своём дитя, Френсис начал не внятно, низким и срывающимся голосом читать «За упокой».
«Ото всех живущих я взываю к Тебе Господи, услышь мой голос…потому что только с Божьего благословения отправляем его к Тебе с полным отпущением грехов».
Затем он поднялся, закрыл покойнику глаза и сложил ещё не остывшие руки.
Когда он вышел из комнаты, он увидел Марию-Веронику, ещё молящуюся в окно. Далее, как в тумане от отметил и лейтенанта. Он увидел, в каком-то не ясном тумане, что плечи Шона судорожно вздрагивают.

6

Эпидемия прошла, но великое горе разлилось по заснеженной земле. В деревне рисовые поля замёрзли словно озёра. Несколько уцелевших крестьян не могли работать на этой мёртвой земле. Вокруг не было признаков жизни. В городе начали появляться уцелевшие, словно после погружёния в зимнюю спячку, они начали снова неосознанно привыкать к своей повседневной жизни. Торговцы и магистратура ещё не возвращались. Это говорило о том, что большая часть дорог была не проходима. Никто не мог припомнить такой жестокой погоды. Все вернувшиеся говорили, все направления блокированы и завалены на всём протяжении до Кванга и закрыты непроходимым туманом. Река в верховьях, была заморожена в камень, широкая серая пустыня, по которой ветер нес снег в полнейшем разорении. Значительно ниже река, была подо льдом, проплыть было невозможно. Громадные глыбы льда, круша и переворачиваясь по течению неслись под мостом Манчу. Тяжёлые лодки без применения были в каждом доме, а голод таился совсем рядом.
Одна лодка рискнула и тараня ледяное поле, поднялась вверх по реке из Сен-сианга, привезла пищевые запасы и медицинские препараты из Лейтонской экспедиции и пакет давно ожидаемых писем. После кратковременной стоянки, лодка отчалила, взяв часть Чишольмовских людей обратно в Нанкин.
Почтой, пришли различные по важности новости. В это время отец Чишольм медленно возвращался из укромного уголка сада миссии, где маленький деревянный крест стоял на могиле доктора Тулоча, он разорвал конверт и его мысли захватили новость о визите, о котором там шла речь. Он надеялся, что его работа была удовлетворительной – миссия несомненно была достойной, и он гордился этим. Если только погода может измениться – быстро потеплеет – в следующие две недели.
Когда он дошёл до церкви, Мария-Вероника спускалась по ступенькам. Он должен был сказать ей – не смотря на бессознательный страх, который он испытывал в эти редкие случайные встречи. Только официальное дело заставляло его прервать молчание, которое существовало между ними.
«Досточтимая Матушка…региональный администратор нашей Иностранной общественной миссии, Кенон Милей, едет с инспекторским визитом по Китайским миссиям. Он отплыл пять месяцев назад. Он прибудет на месяц и за это время…навестит нас». Он помолчал. «Я думаю, вы будете рады этому сообщению…случай оповестить его обо всём, что волнует вас».
Закутанная от холода, она посмотрела на него, неприязненно, сквозь пар собственного дыхания. От этого ещё более неприступная. Она так редко видела его близко, изменения, которые произошли в нём за последнюю неделю, были так разительны. Он был худ, а вернее истощён. Кости его лица выступили из-под натянутой кожи полностью, щёки запали так глубоко, что его глаза стали ещё больше и странно светились. Ужасный импульс пробил её одержимость.
«Есть только одна вещ, которую я хотела бы осветить перед ним». Она говорила инстинктивно, внезапные новости всколыхнули затаённые уголки её души, глубоко запрятанные мысли. «Я попрошу его перевести меня в другой приход».
Наступило долгое молчание. Не смотря на то, что это не было для него неожиданностью, он почувствовал горечь раздражения. Он произнёс. «Вы здесь несчастны?»
«Счастье здесь не причём. Как я говорила вам, когда посвятила себя религиозной жизни, я подготовила себя, терпеть всё что придётся».
«Даже если вынуждены будете терпеть того, кого презираете?»
Она покраснела с чувством достоинства и вызова. Но глубокое проникновение в её душу заставило её продолжить. «Вы полностью во мне ошибаетесь. Это очевидно. Это что-то глубокое…духовное».
«Духовное? Почему бы вам, не постараться, рассказать это мне?»
«Я чувствую» - она задышала часто – «что вы презираете меня…в моей внутренней жизни в моих духовных идеалах».
«Это серьёзное утверждение». Он рассеянно уставился в письмо, перебирая его в своих костлявых руках. «Это обидело меня…очень сильно, я надеюсь так же и вас, раз вы решились сказать это. Возможно, вы недопонимаете меня. Так как можно судить меня?»
«Думаете, я приготовила список?» Не смотря на то, что она контролировала поведение, её возмущение нарастало. "Это всё из-за вашего отношения,…Например, некоторые замечания, которые вы отпускали, когда доктор Тулоч умирал…и после когда он умер».
«Пожалуйста повторите».
«Он был атеистом, а вы фактически провозгласили, он будет иметь божественное вознаграждение…он, кто не верил…».
Он ответил быстро: «Господь судит нас не только за то, как мы верим…но и за то, что мы делаем».
«Он не был католиком…и даже Христианином!»
«Что вы вкладываете в понятие Христианин? Это тот, кто ходит раз в семь дней в церковь, а в остальные шесть лжёт, злословит и обманывает своих простоватых друзей?» Он слабо улыбнулся. «Доктор Тулоч, жил совершенно не так. И он умер – помогая другим…как сам Христос».
Она повторила упрямо: «Он был вольнодумец».
«Моё дитя современники нашего Господа думали о нем, как об ужасном вольнодумце,…почему и убили его».
Она была бледна и выглядела обезумевшей. «Это не простительно, делать такие заявления – возмутительно!»
«Я нахожу, что Христос был очень терпимый человек и простой».
Розовый цвет вновь опалил её щёки. «Он дал совершенные правила. Ваш доктор Тулоч не выполнял их. Вы знаете это. Почему когда он был бес сознания, в конце вы даже не совершили обязательный обряд помазания.
«Нет. Я не сделал! А возможно я мог бы». Он стоял, в тревожном размышлении, и даже оцепенении. Затем он немного повеселел. «Но добрый Господь может простить ему хоть что-то». Он помолчал и сказал с простодушием: «Вы тоже любите его?»
Она помедлила, опустив глаза. «Да…Кто может помочь в этом?»
«Тогда давайте не будем осквернять его память случайными замечаниями. Память это единственное, что не позволит нам забыть. Христос учил этому. Церковь учит этому,…хотя вы можете так не думать, как многие из нас так слышат сегодня. Не один в истинной вере не должен быть потерян. Не один. Буддист, Мусульманин, Таосист…наичернейший каннибал, который даже пожирал мессионеров…Если они живут духовно, согласно собственным учениям, они должны быть спасены. Это и есть чудесная благодарность Господа. Почему он не должен любить, отрицающего, пристойного, с горящими глазами агностика на Судном месте: «Я здесь ты видишь, назло всем, кто бросил тебя за безветрие. Войди в Царствие небесное, от которого ты честно отказывался». Он постарался улыбнуться, затем, понимая её состояние, кивнул головой. «Я действительно извиняюсь перед вами и чувствую так же, как вы. Я знаю, как тяжело прийти к этому, и хочу хотя бы немного добавить вам веры в мои принципы. Но вы так прекрасно работали здесь…дети любят вас…и в течение эпидемии…» он внезапно остановился. «Я знаю, вам здесь не очень приятно,…но миссия будет ужасно страдать, если вы решитесь уехать».
Он посмотрел на неё чрезвычайно внимательно, с некоторой примесью смирения. Он обождал, вдруг она станет говорить. Затем, так как она молчала, он медленно двинулся прочь.
Она продолжила свой путь в трапезную, где она контролировала приготовление детского обеда. Позже в своей убогой комнате, она шаг за шагом проследила и обдумала своё поведение. Вдруг в состоянии отчаяния, она села и заставила себя завершить дальнейшие размышления в объёмном письме, в котором день за днём описывались её эмоции, негодования и соглашения. В письме она последовательно делала отчёт своему брату.
Ручка была в руке, она выглядела спокойной; акт описания возбуждал её.
«Я только что сказала ему, что должна просить о переводе. Это пришло внезапно, род противодействия всему, что меня подавляло, и что заставляло тревожиться. Я сама была удивлена и напугана словами, которые срывались с моих губ. Даже когда противник обозначил себя, я не могла сопротивляться, я хотело немедленно, испугать и причинить ему боль. Но мой дорогой-дорогой Эрнст, я не стала несчастнее. После этого второго триумфа, когда я увидела мрачное облако на его лице, я стала более беспомощна и безоружна. Я смотрю на это огромное разорение, на эту серую разруху – так отличающуюся от наших уютных зимних пейзажей, с их золотым воздухом, и перезвоном, с разноцветными сельскими крышами – я хочу кричать…так, словно моё сердце должно разорваться.
«Это его молчание, которое поражает меня – его бесконечное терпение стоика и борьба со всем без разговоров. Я уже рассказывала тебе о его работе во время эпидемии. Когда он ходил среди совершенно смертельно больных, и постоянно презирал смерть, так беззаботно, словно он прогуливался по своей главной улице в шотландской деревне. Но это была не только его мужество, это была бессловесная отвага, которая была у сказочных героев. Когда его друг доктор умер, он ухаживал за ним своими руками, несмотря на заразность болезни, от его последнего вздоха остались следы крови на щеках священника. А глядя на его лицо…в его сострадании и полной самоотверженности…это разрывает мне сердце. Только моё природное достоинство сохранило меня от слёз унижения в его присутствии. Затем я разозлилась. Что меня раздражало больше всего в этом, я однажды писала тебе, что он безродный, Эрнст, я ошибалась, - кто поймёт твою упрямую сестру! - Я не могу больше презирать его. Напротив я презираю себя. Но я восхищаюсь им. И я не хочу, не хочу позволить ему сгибать меня ниже, до уровня его мучительной простоты.
Две других, которые работают здесь, были побеждены. Они преданы ему – это другая ипостась смирения, которую я должна принять. Марта, бесстрастный сельский житель, с мозолями, но без ума готова преклоняться перед любым кто в рясе. Но Клотильда недоверчивая и застенчивая, краснеющая от различных провокаций, нежно сентиментальная и чувствительное создание, стала совершенным фанатиком. На протяжении её вынужденного карантина она сделала ему толстый стёганый кроватный матрас, мягкий и тёплый, по настоящему прекрасный. Она отдала его Иосифу, его помощнику, с наставлениями постелить его на кровать святого отца – она так застенчиво и даже шёпотом сказала слово «кровать» чтобы слышал только он. Иосиф улыбнулся: «Я извиняюсь сестра, у него нет кровати!» Это было невероятно, он спал на голом полу, ничем не укрываясь, кроме собственной верхней одежды, зеленоватой, неопределённого года выпуска, которую он так любил, которая протёрлась, так что рукава просвечивались, но он говорил гордо, «Это правда! Я заимел ее, когда учился в Холивел!»
Марта и Клотильда делали обыски в его кухне, нервно и смущённо, прилагая усилия, чтобы он не заметил их вторжения. Их поведение, потрясённых сплетниц, почти рассмешило меня, когда они рассказали мне, что я уже знала, он не ел ничего кроме чёрного хлеба, картофеля и соевого молока.
«Иосиф по инструкции и варил горшок картофеля и клал его в плетёную корзину», Клотильда промямлила. «Он ест только холодное, когда голоден, макая это в соевое молоко. Часто еда даже покрывается плесенью, до того как закончится».
«Это самое ужасное?» Я ответила кратко. «Видать имеются некоторые желудки, которые никогда не принимали хорошую пищу – для них не трудно обходиться без неё».
«Да, досточтимая Матушка», пробормотала Клотильда, краснея и отворачиваясь.
Она должна была исповедоваться на будущей неделе, и видимо хотела сделать ему приятное, вкусной, горячей пищей. О Эрнст, ты знаешь, как я ненавижу прилежных и раболепных языческих жриц, кто в присутствии священника выставляет напоказ добродетели, которые есть в их глазах и исчезают в раболепном восторге. Никогда, никогда я не паду до такого уровня. Я провозгласила это в Коблензе, когда приняла обет монахини, затем снова в Ливерпуле…и сохраню этот обет…даже в Паи-тан. Но соевое молоко! Ты не ожидал этого. Тонкая розоватая паста, разбавленная простой водой и девственный лес!» Она подняла голову, прислушиваясь к случайному звуку. «Эрнст…Это невероятно…идёт дождь…» Она прекратила писать, так как не была в состоянии продолжать, и медленно опустила свою ручку. Тёмными и широко открытыми глазами она сидела и смотрела на проявление дождя, который падал на стекло, как горькие слёзы.

Четыре дня спустя, дождь ещё шёл. Дороги размыло, они исчезли, были открыты все шлюзы, но наводнение не уменьшалось. Разрушения был большие, смыло верхний пласт желтоватого снега. А казалось, снег будет лежать вечно. Громадные замороженные пласты, ещё лежащие на крыше церкви, непроизвольно начинали движение, ускорялись и неожиданно падали на слякотный снег у фундамента. Ручейки дождя растекались, разрушая земляной покров и унося с собой грязно коричневую грязь, вымывая каналы и подмывая берега, которые медленно обваливались и сползали в стремнину ниже по течению. Миссия была трясиной грязи.
Первое пятно в бурой земле появилось, отмечая вершину с Арарат. Следующие лоскутики земли соединялись и расширялись и объединялись, формируя пейзаж из выцветшей травы и паршивых безобразных трещин, которые образовались в процессе наводнения. Крыши миссии рухнули, а вода лилась не переставая. Вода полилась и разрывы в навесах. Дети сидели, маленькие и жалкие в классной комнате, пока сестра Марта копала большие каналы для отвода воды. Сестра Клотильда, дрожа от холода, вела уроки за собственным столом под зонтиком Досточтимой матушки.
Лёгкая почва приходского сада не могла противостоять натиску дождя и оттепели. Всё стекало с холма к подножию в жёлтом, бурлящем потоке несущем вырванный сардоникс, саженцы, и кусты олеандра. Рыба из пруда, перепуганная неслась сквозь поток. Деревья медленно подмывало. До трагичного дня пальмы и катальпа стояли прямо на своих природных корнях, которые лопнули как паутина и они повалились. Молодой белый тутовник пошёл следом, далее снесло ряд цветущих слив, был такой день, что высокую стену смыло совсем. Только раскидистые кедры, с гигантскими шишками стояли среди илистого опустошения.
После обеда перед прибытием Кенона Милея, отец Чишольм тяжело переживал опустошение и хаос по дороге на благословение детей. Он повернулся к Фу, садовнику, который стоял рядом с ним.
«Я надеюсь на возрождение. Благословенный Господь желает наказать меня, посылая мне этого человека».
Фу, как и большинство садовников, был жизнерадостным человеком. «Великий Шанг - Фу, который прибыл, пересекая моря, поймёт, как много больных есть среди нас. Ах! Если только он мог видеть мои цветущие лилии прошлой весной».
«Давай будем смелыми, Фу. Разрушения восстановимы»».
«Мои насаждения утеряны». Фу помрачнел. «Мы должны возродить всё это снова».
«Это жизнь…начинать снова, когда всё потеряно!»
Несмотря на утешения, Френсис был глубоко подавлен, и шёл в церковь. Преклонив колени перед освещённым алтарём, пока дождь барабанил по крыше, он прислушался, наверху дети дискантом пели Тантум Ерго, мелодичный речитатив волновал его. Но звуки бурлящей воды, отдавались долгим эхом в его ушах. Его разум был отягощён ужасным событием, которое предстояло пережить миссии, появление проверяющего на следующий день. Он гнал эти мысли прочь, как навязчивые.
Когда служба была окончена, и Иосиф потушил свечи, он покинул ризницу и медленно спустился в предел церкви. Влажные пары висели под ослепительно белым потолком предела. Сестра Марта вела детей через общий двор на ужин. Досточтимая матушка и сестра Клотильда ещё молились стоя на мокром полу. Он прошёл мимо них молча, но вдруг остановился. Постоянно текущий насморк Клотильды, делал её театрально скорбной, губы Марии-Вероники были холодно сжаты. Он был чрезвычайно уверен, ни одна из них не согласиться остаться с ним.
Он шагнул обратно к ним и сказал: «Я извиняюсь, я должен закрыть церковь сейчас».
Наступило молчание. Такое поведение не было типично для него. Они выглядели удивлёнными. Но они были образцом послушания, в молчании последовали с ним на крыльцо. Он закрыл парадную дверь и проводил их сквозь надвигающуюся темноту.
Моментом позже, непонятный звук обрушился на них. Низкий грохот, нарастал валом подземного гула. Сестра Клотильда пронзительно вскрикнула, Френсис покачиваясь, пошёл осмотреть строгую структуру собственной церкви от этого движения. Блестящая сверкающая во влажном воздухе, она качалась в затухающем свете и далее как медлительная женщина исчезла. Его сердце почти остановилось от ужаса. С пронзительным грохотом, подмытый фундамент рухнул. Одна сторона рухнула, шпиль купола свалился, на некоторое мгновение были видны разломанные деревянные балки и разбитые стёкла. Затем его церковь, его любимая церковь, превратилась в прах под его ногами.
Он стоял парализованный, чем-то похожим на больное изумление, затем побежал вперёд на обломки. Но алтарь был завален булыжником, молельня пола разрушена обломками нижних балок. Он не мог найти даже святых вещей. А его одежды, драгоценные реликвии Риверо, были разорваны на куски. Стоя здесь, с непокрытой головой, под проливным дождём, он осознал, под аккомпанемент испуганного бормотания сестры Марты, которое проникало в него.
«Почему…почему…почему всё это обрушилось на нас?» Она причитала, всплёскивая руками. «Дорогой Господь! Что ещё хуже ты мог сделать для нас?»
Он тихо бормотал, не двигаясь, отчаянно доказывая свою собственную веру себе, нежели им.
«Десятью минутами ранее…каждый из нас мог быть убитым». Здесь больше нечего было делать. Они покинули разбросанные в темноте, дождём смываемые развалины.

На следующий день, в три часа ровно, прибыл Кенон Милей. По причине бурного наводнения его джонка бросила якорь в пяти ли ниже Паи-тан. Переносные кресла были непригодны, только несколько тележек с длинными, как у плуга ручками, использовались рикшами для транспортировки прибывающих пассажиров. Ситуация затруднительная для достойного человека. Но выбора не было. Кенон, забрызганный грязью, болтая ногами, прибыл в миссию на одноколёсной тележке.
Скромная встреча, отрепетированная под руководством сестры Клотильды – песня приветствия с развевающимися флажками в руках у детей, было окончена. Наблюдая с балкона, отец Чишольм поспешил к воротам встречать своего гостя.
«Мой дорогой Отец!» вскричал Милей, сияя от счастья, и пожимая обе руки Френсиса. «Это самый счастливый день, за много месяцев, увидеть тебя снова. Я говорил тебе, что должен за один день обежать весь Восток. Цивилизованный мир с интересом наблюдал, как Китай справляется с трудностями, это было неотвратимо, что моя смелость перейдёт к действиям!» Он огляделся, его глаза из-за плеча выглядели расширенными от недоумения. «Почему…я не понимаю. Где церковь?»
«Вы видите всё, что осталось от неё».
«Но это беспорядок…Вы рапортовали о великолепном здании».
«Мы имели некоторые неприятности». Сказал Френсис спокойно.
«Почему, действительно, это непостижимо…совершенно непостижимо.
Френсис ответил с болезненной улыбкой. «Когда вы примете горячую ванну и переоденетесь, я расскажу вам».
Часом позже, розовый после мытья в своей бане, в новом шёлковом костюме, Ансельм сидел, помешивая свой горячий бульон с необыкновенной энергией.
«Я должен отметить это величайшее потрясение в моей жизни…приехать сюда, куда почта не доходит…» Он всосал полный рот супа с ложки, сморщив куриной гузкой пухлые губы. Он почувствовал себя, возвратившимся в прошлые года. Сейчас он стал большим, широкоплечим, статным и смуглокожим, с чистым взором, с широкими пальцами на руках, сердечный или святой в зависимости от желания. «Я готов отдать собственное сердце на торжественную мессу восхваления твоей церкви, Френсис. Эти фундаменты, должно быть, были плохо уложены».
«Это очевидно, они были уложены, как все вокруг».
«Нонсенс! Ты имел достаточно времени укрепить себя. Какое из небесных имён я приводил вам дома». Он коротко и печально усмехнулся. «Я даже обещал прочитать лекцию в Лондонской штаб-квартире ФМС – (Святой Андрей; или Господь в Самом Тёмном Китае). Я взял свой Цейсовский аппарат, чтобы сделать цветные фотографии. Это позволит мне…все из нас…в наиболее затруднительном положении».
Наступило молчание.
«Конечно, я знаю у вас были определённые затруднения». Милей продолжил в интонации между лозунгом и сожалением. «Но кто их не имеет? Уверяю тебя, мы имеем свои. Совсем недавно с того момента, как мы объединили две епархии…после смерти Бишопа Макнаба».
Отец Чишольм поморщился, как от боли.
«Он умер?»
«Да, да, старый человек ушёл внезапно. Пневмония - в этом Марте. Его самое лучшее время прошло, очень путанный и чудной, нам всем стало спокойно, когда он ушёл, очень спокойно. Помощник Бишоп Тарант, заменил его. С большим успехом».
Снова наступило молчание. Отец Чишольм поднял руку, чтобы смахнуть слезу. Расти Мак ушёл…Поток невыносимых воспоминаний охватил его: Тот день в Стинчаре, необыкновенный лосось. Добрый вид мудрых и острых глаз, и теплота во всём, когда он был в опале в Холивеле; спокойный голос в кабинете в Тинекастле перед тем, как он отплыл сюда, «Храни веру, Френсис, в Господа и старую добрую Шотландию».
Ансельм был в задумчивости, с какой-то дружеской щедростью: «Ну! Ну! Мы должны достойно принимать события. Я надеюсь. Сейчас, когда я здесь, я сделаю так чтобы мои самые лучшие мысли дошли до тебя. Я имею громадный опыт организационной работы. Это может заинтересовать тебя, послушай меня как-нибудь, я могу поставить общество на собственные ноги. В моём послужном списке успехи в Лондоне, Ливерпуле и Тинекастле, я заработал тридцать тысяч фунтов – и это только начало». Он показал свои крепкие зубы в снисходительной улыбке. «Не переживай мой дорогой мальчик. Я не чрезмерно придирчивый…первое, что мы сделаем, пригласим досточтимую матушку на ленч – она выглядит, как способная женщина – имеет право на обмен мнениями за круглым столом».
С большим усилием Френсис вернул себя назад, из дорогих забытых дней. «Досточтимая Матушка не имеет привычки принимать пищу вне сестринского дома».
«Ты не просил её должным образом», Милей сердечно глянул на тонкую фигуру с жалостливой добротой. «Бедный Френсис! Я настойчиво предлагаю тебе разбираться в женщинах. Она придёт, всё правильно…только предоставь это мне!»
На следующий день, Мария–Вероника сдалась, фактически, приготовила ленч. Ансельм был во вдохновенном расположении духа, после прекрасного ночного отдыха и энергичной утренней проверки. Ещё под впечатлением своего визита в классную комнату, он приветствовал досточтимую матушку с бурным восторгом, не смотря на то, что виделся с ней пятью минутами ранее.
«Да, Досточтимая матушка, заслуживает истинного уважения. Стаканчик хереса? Нет? Я уверяю вас это приятно – белый Амонтилладо. Возможность немного путешествовать», он просиял, «это у меня из дома. Некая слабость, может быть,…но вкус, приобретённый в Испании трудно отрицать».
Они сели за стол.
«А сейчас Френсис чем вы нас угостите? Нет, не китайской выдумкой, я надеюсь, не бульон из птичьих гнёзд, или пюре для палочек. Ха! Ха!» Милей смеялся сердечно, в это время он помогал себе разделать варёного цыплёнка. «Хотя должен признаться испытываю некоторую любовь к Восточной кухне. Путешествуя вверх по течению на лодке – в штормовую погоду, временами, по четыре дня никто не посещал капитанский стол, кроме вашего покорного слуги – мы были приглашены к прекрасному Китайскому обеду, курица и говядина с лапшей».
Мать Мария-Вероника, подняла глаза от скатерти на столе. «А говядина с лапшей это Китайское блюдо? Или Американская редакция, Китайского блюда по собранным слухам?»
Он уставился на неё, рот медленно открывался. «Моя дорогая Досточтимая Матушка!
Говядина с лапшей! Почему…» Он глянул на Френсиса, для поддержки, но её не оказалось, он рассмеялся вновь. «В любом случае, я уверяю вас, жевал я сам! Ха! Ха!
Оглянувшись вокруг, как лучше приступить к салату, который принёс на блюде Иосиф, он продолжил: «Пища, приготовленная по восточным рецептам, выглядит соблазнительно! Мы, жители запада, склонны принимать Китайцев, как довольно второстепенную расу. Сейчас я не один раз пожимал руки некоторым Китайцам, с убеждением они верят в Господа…и поглощает карболовый суп!»
Отец Чишольм бросил быстрый взгляд на лицо Иосифа, которое, несмотря на бесстрастность, показывало внутреннюю борьбу напряжением ноздрей.
«А сейчас» Милей внезапно остановился, его манеры потеряли священническую значимость. «Мы имеем важное дело в нашей повестке дня. Как и в детстве, Досточтимая матушка, наш милый отец миссии, всегда вводит меня в затруднения. Сейчас это моё задание, необходимо вытаскивать его опять!»

Ничего определённого не выяснилось на обсуждении. Кроме возможно простого итогового отчёта Ансельма домой.
Свободные от ограничений в приходе, он искренне посвятил себя работе в миссии, помня, что Небесный Отец особенно склонялся к Распространению Веры и страстно ободрял рабочих, которые так беззаветно поддерживали его основное дело.
Это продолжалось не долго, он обрёл понимание. Он начал ходить вокруг деревни, читая проповеди, охваченный красноречием, словно в больших Английских городах. Несмотря на его одарённость и способность обретать друзей, не было никаких новых контактов, не было и других признаков, что дела идут в лучшую сторону. По его возвращению из Манчестера или Бирмингема, он должен был садиться и писать итоговые, приятные письма, благодаря, влиятельных персон за приятный ленч. Оформлять другие послания, с благодарностью за основательные пожертвования в Фонд Иностранной Миссии. Вскоре корреспонденции стали объёмными, полностью заполняя рабочее время секретаря.
Некоторое время спустя Лондон распознал в нём постоянного визитёра. Его дебют на кафедре Вестминстерского дворца, был эффектным. Женщины всегда преклонялись перед ним. В настоящее время он был принят в особый круг Кафедральных старых дев, которые собирали кошек и священников в их богатый особняк на юге Парка. Его манеры всегда были очаровательны. В том же самом году, он стал членом государственной библиотеки. А неожиданное, наполнение денежного портфеля Иностранной миссии вызвало наивысшую святейшую оценку, прямо из Рима.
Когда он стал самым молодым каноником в Северной епархии, некоторые позавидовали ему и его успехам. Даже циники, кто оценивал его буйный подъём, как скоротечную опухоль щитовидной железы, отмечали его деловую сообразительность. Во всех его предприятиях, он не был глупым. Он имел высокий интеллектуальный уровень и мог управлять деньгами. За пять лет, он основал две миссии в Японии и местную семинарию в Нанкине. Новый отдел Иностранной миссии в Тинекастле производил внушительное впечатление, как эффективный и практически свободный от долгов.
Короче говоря, Ансельм сделал много хороших вещей в своей жизни. С Бишопом Тарантом и его поддержкой, он использовал каждый случай, чтобы его, воистину восхитительная, работа могла продолжаться и расширяться.
Два дня спустя после его официальной встречи с Френсисом и Досточтимой матушкой, дождь прекратился, и туманное солнце направило свои бледные лучи прямо на забытую землю. Милей воспрянул духом. Он шутил над Френсисом.
«Я принёс собой прекрасную погоду. Большинство людей следует за солнцем. Но солнце следует за мной».
Он достал фотоаппарат и начал снимать без конца. Его энергия была неиссякаемой. Он подскакивал из постели рано утром с криком «Мальчик! Мальчик!» Иосиф должен был подготовить ванну. Он читал мессу в школе. После плотного завтрака, он надевал тропический шлём, брал в руки палку, а камера висела на боку.
Он осуществил множество экскурсий, и даже собирал сувениры на пожарищах Паи-тан, связанных с эпидемией. В каждой сцене чёрного опустошения, он бормотал благоговейно. «Рука Господня!» Он мог внезапно остановится перед городскими воротами, удивляя своего попутчика драматическим восклицанием. «Обождите! Я должен это заснять. Освещение совершенно».
В воскресение он прибыл на ленч с большим опозданием. «Это только подстёгивает меня, я могу ещё прочитать лекцию. Трактат об опасности и трудностях Миссионерского строительства. Робота в условиях эпидемии и наводнения. Этим утром я наснимал прекрасные пейзажи с разрушенной церковью. Какой пейзаж, его можно назвать «Господь карает своей Волей»! Это ли не великолепно?»
Но накануне собственного отъезда, сидя на балконе после ужина, Ансельм в характерной для него манере и интонации подвёл итог.
«Я благодарю тебя Френсис перед отъездом, за плодотворную работу по госпитализации во время эпидемии. Но я не могу порадовать тебя. Я не представляю, как ты будешь восстанавливать церковь. Управление не может предоставить тебе денег».
«Я не просил тебя об этом». На протяжении текущих двух недель был первый случай, когда он заговорил с Френсисом, его суровая самодисциплина не выдержала.
Милей бросил на своего собеседника пронзительный взгляд. «Если только ты более успешно построишь свои отношения с лучшим Китайским, имущественным классом, с богатыми торговцами. Если только твой друг мистер Чиа соизволит увидеть свет».
«Он не причём». Отец Чишольм сказал это с необычной резкостью. «Итак, давал он очень щедро. Я не буду просить у него ещё что-то».
Ансельм недовольно передёрнул плечами. «Несомненно, это твоя забота. Но я должен сказать тебе просто, я глубоко разочарован твоим управлением в миссии. Пересмотри собственные нормы. Они не стыкуются с нашей общей статистикой. Мы рисовали диаграмму успехов наших штаб квартир, твои показатели самые низкие».
Отец Чишольм посмотрел чистым взглядом, его губы твёрдо сжались. Он ответил с необыкновенной иронией; «Я надеюсь, миссионеры различаются собственными индивидуальными способностями».
«И их собственным энтузиазмом». Ансельм более склонный к юмору, в настоящее время был фактически разгневан. «Почему вы упорствуете в прошении, в этом назначение миссионеров? Это обычное дело. Если вы имеете только три активных члена, по срок июней в месяц. Почему одна тысяча верующих приносит только пятнадцать сотен Китайских долларов?»
Френсис не ответил. Он молился, чтобы сохранить спокойствие, страдая от унижения, которое он не заслужил».
«Вы не получите ничего после вашей работы здесь». Милей собрался выходить. «Вы живёте, отшельником, в такой ужасной нищете. Вы должны вызывать уважение у местного населения, иметь кресла, слуг, делать так, чтобы производить впечатление».
«Вы ошибаетесь». Френсис говорил спокойно. «Китайцы ненавидят показуху. Они называют это ти-миен. И священники, кто применят её на практике, считаются бесчестными».
Ансельм возмущённо покраснел. «Вы судите по их собственным законам языческих священников, полагаю я».
«Вы с этим не согласны?» Отец Чишольм грустно улыбнулся. «Многие из этих священников хорошие и благородные люди».
Наступило напряжённое молчание. Ансельм стал натягивать верхнюю одежду, с возмущённым видом.
«После всего этого, очевидно говорить не о чём, я должен признаться, твоя позиция ранила меня глубоко. Даже досточтимая Матушка стесняется этого. Как только я приехал, стало ясно, как она конфликтует с тобой». Он встал и вышел в свою комнату.
Френсис долгое время находился в некоторой задумчивости. Эта последняя реплика ранила его больше всего: дурные предчувствия подтверждались. В настоящее время он не сомневался, что Мария-Вероника подала прошение о переводе.
На следующее утро, Кенон Милей собрался уезжать. Пришло время возвращаться в Нанкин, провести неделю в Викариате, и далее должен был отправиться в Нагасаки инспектировать шесть миссий в Японии. Его багаж был упакован, переносные кресла ожидали, чтобы отвезти на джонку, он тепло попрощался с монашками и детьми. Одетый по-походному, в тёмных очках, его тропический шлём был покрыт зелёной сеткой. Он остановился для заключительного разговора с отцом Чишольмом в коридоре.
«Ну, Френсис!» Милей протянул руку в вынужденном прощении. «Мы должны оставаться друзьями. Словесные разногласия не сумеют разъединить нас. Надеюсь, ты здравомыслящий сердечный парень». Он отставил свой саквояж. «Странно! Я с нетерпением желаю уехать. У меня путешествие в крови. Прощай. О реву ар, мой дорогой. И не поминай лихом – господь благословит вас!»
Откинув москитную сетку, он вошёл в передвижное кресло. Носильщики со стоном согнули свои плечи, подпёрли оглобли и двинулись проч. По достижении ворот из миссии, он глянул через окно кресла, он помахал своим белым носовым платком на прощание.
На закате, когда он совершал свою вечернюю прогулку, в его любимом месте удалённом и уединённом, в сумерки, отец Чишольм устроился в медитации на развалинах церкви. Он сидел на остатках булыжной кладки, думая о своём старом Наставнике, почему-то он всегда видел Расти Мака ученическими глазами, и следовал его призыву, быть храбрым. Немного мужества было в нём сейчас. Последние две недели непрестанных усилий терпеть покровительственный тон его визитёра, опустошили его. Более того, возможно Ансельм был прав. Был ли он удачлив в глазах Господа или человека? Он сделал так мало. И это малое досталось таким трудом и напряжением, было почти разрушено. Как он это продолжит? Утомлённый до безнадёжности дух охватил его.
Отдыхая здесь, с поникшей головой он не услышал шаги позади себя. Мать Мария-Вероника была вынуждена обозначить своё присутствие перед ним.
«Я вас побеспокоила?»
Он посмотрел вверх, спокойно начал. «Нет…нет. Разве вы можете побеспокоить меня», он не смог сдержать улыбку удивления, - «Я ничего не делаю».
Наступило молчание. Против воли её лицо начало бледнеть. Он не мог не видеть её нервного напряжения, на её щеках, во всей её фигуре чувствовалась странная решимость.
Её голос был бесцветным. «Я намерена кое-что сказать вам. Я -»
«Да?»
«Это не сомневаюсь оскорбительно для вас. Но я обязана сказать вам. Я-Я извиняюсь». Слова исходили из неё с трудом, иногда убыстряясь, затем понеслись потоком. «Я как могу горячо и основательно извиняюсь за своё отношение к вам. С нашей первой встречи, я вела себя постыдно и ужасно. Дьявол гордыни был во мне. Это всегда было во мне, даже тогда, когда я была маленькой девочкой, я полностью подчинилась в воспитании собственной няне. Я знала все эти недели, что я хотела прийти к вам…рассказать вам…но моя гордыня, моя упорная злость не давали мне. Последние десять дней, в моём сердце, я плакала за вас…оскорбления и унижения, как вы можете переносить от этого значимого и суетного священника, который не достоин развязать ваши башмаки. Отец, я ненавижу себя – простите меня, простите меня…» Её голос затих, она уткнулась в собственные руки перед ним.
Небо было неестественно разноцветным, исключая зелёный изменяющийся отблеск за вершинами. Это увядающий острый и приятный туман охватил её. Через некоторое время, единственная слеза потекла по её щеке…
«И так сейчас, вы не покинете миссию?»
«Нет, нет…» Её сердце разрывалось. «Если вы позволите мне остаться. Я никогда не знала кого-либо ещё, кому я хотела бы услужит так хорошо, служить…Ваше самое лучшее…
самый прекрасный дух, я это точно знаю.
«Помолчите, моё дитя. Я бедное и ничтожное существо…вы были правы…простой мужик…»
«Отец, пожалейте меня». Её рыдания проливались на землю.
«А вы великая женщина. Но на взгляд Господа, мы оба так же и дети. Если мы можем работать вместе…помогая, друг другу…»
«Я буду помогать всеми моими силами. В любом качестве, которое я могу. Это так легко писать собственному брату. Он будет восстанавливать церковь…возродит миссию. Он обладает великой одержимостью, он будет делать это с удовольствием. Если только вы будете помогать мне…помогите мне побороть мою гордыню».
Наступило продолжительное молчание. Она стала рыдать потише. Он почувствовал в собственном сердце великое тепло. Он взял её руку, поднял её, но она не протестовала. Он стал на колени рядом с ней и пристально смотрел, без молитвы в чистую, мирную ночь где, вопреки временам, среди прохладного сада, другой бедный и простой мужик так же стоял на коленях и наблюдал за ними обоими.

открыть: Глава 4. Китайские происшествия (продолжение 1)