| назад | главная |

перевод: Миронов Валерий Михайлович


Ключи от Рая

Кронин Арчибалд Джозеф (1896 – 1981)



Глава 3. Неудачливый Викарий

1

Непрерывно шёл дождь, вечер ещё только начинался. В воскресный день января Френсис прибыл в Шалеслей, который находился на одной из ответвлений железнодорожной ветки всего в сорока милях от Тинекастла. Но ничто не могло омрачить состояние подъёма, которое кипело в его душе. Пока поезд исчезал в тумане, он стоял в ожидании на мокрой открытой платформе, его тревожные глаза выдавали беспокойство от этого безрадостного назначения. Никто не пришёл встретить его. Не падая духом, он поднял свой багаж и двинулся по главной улице этой угольной деревни. Церковь Христа Спасителя легко было найти.
Это было его первое назначение, его первая должность викарий. Он с трудом верил в это. Его сердце пело,…в конце концов, недавно обращённый, он получил свой шанс вступить в борьбу и сражение за человеческие души.
Несмотря на то, что он был предупреждён, Френсис никогда не видел большего убожества и нищеты, чем та, которая окружила его. Глинистый сланец основной строительный материал серых домов и бедных дешёвых магазинов, с кусками неухоженной земли, шлаковыми копями – курящимися даже во время дождя, с несколькими тавернами и часовнями предпочтительно расположенными перед угольной компанией Реншоу. Но он говорил себе в утешение, что его интересы в самих людях, а не в местности.
Католическая церковь стояла на восточном краю деревни, соседствуя с угольными копями, как бы гармонируя с ними. Это было отдельно стоящее большой здание из крупного красного кирпича в готическом стиле с голубыми ставнями на окнах, тёмно красной железной крышей и ржавыми шпилями. Школа была расположена в стороне; дом самого священника был расположен впереди церкви на обширном участке, обнесённом повалившейся изгородью.
С глубоким волнением, переводя дыхание, Френсис подошёл к маленькому ветхому дому и дёрнул за звонок. После нескольких звонков, когда он уже хотел повторить свою попытку вновь, дверь отворила плотная женщина в голубом, помятом фартуке. Осмотрев его, кивнула.
- «Это должно быть к вам Святой отец! Его поклон видать тоже относится к вам. Входи!» Она провела его с почтением к двери гостиной. «Что за мерзкая погода. Вымокли как лосось на нересте».
Френсис отважно вошёл в комнату. Все уже сидели за столом, покрытым белой скатертью и различными кушаньями, коренастый священник лет пятидесяти, уставился своим пытливым и острым, как нож взглядом на нового викария.
«Вы здесь, наконец. Входите».
Френсис протянул руку. «Отец Кезер, я полагаю?»
«Это правда. Кто бы мог предположить?» Кинг Вильям Оранж? А вы, как раз поспели к ужину. Уверяю вас!» Откинувшись назад, он прокричал в смежную с гостиной кухню. «Мисс Каферти! Вы что будете идти всю ночь?» Затем к Френсису, - «Присаживайтесь, не стойте, словно столб в поле. Надеюсь, вы играете в дурака. Я люблю поиграть по вечерам».
Френсис присел на стул за стол, и вскоре мисс Каферти вошла с большим блюдом, наполненным лососем с яйцом. Так как отец Кезер отвалил себе два яйца и тушку лосося, то другая порция досталась Френсису. Отец Кезер заговорил с полным ртом.
«Идите вперёд и помогайте себе сами. Не ограничивайте себя. Вам придётся работать здесь много и прилежно, советую вам, есть получше».
Сам он ел смачно, со вкусом, его сильные жующие челюсти, ловкие руки покрытые чёрными волосами не останавливались. Он был крепкий с большой круглой головой и большим ртом. Его нос был плоским с большими ноздрями, из которых торчали два пучка волос. Он производил впечатления силы и уважения. Каждое движение было движением мастера, бессознательно утверждающего собственное мастерство. Он резал яйцо на две части, и когда поочерёдно засовывал половинки в рот, внимательно наблюдал за манерами и поведением Френсиса, словно мясник за поведением молодого бычка.
Ты не выглядишь усталым. Под одиннадцатым камнем, каково? Я не знаю, какой ты викарий, время покажет. Мой прошлый был слабым на поступок! Не мог заставить себя блоху убить, не ту что просто прыгала, даже ту, что его кусала. Таких континентальных слабаков, здесь запросто размазывают. В мои времена, те парни, что пришли со мной из деревень были мужиками.
«Я думаю, вы научите меня петь, несмотря на ветер, и другие препятствия», улыбнулся Френсис.
«Мы скоро всё увидим». Проворчал отец Кезер. «Идите и принимайте покаяния, пока не закончите. Я буду позднее. Желающих исповедаться может быть много, несмотря на непогоду. Дайте им прощение. Хотя они и лентяи порядочные, такова наша прекрасная доля.
Он поднялся в свою тонкостенную комнату, с массивной мебелью, тяжёлой кроватью и громадным Викторианским шкафом. Френсис вымыл лицо и руки в умывальнике. Затем он спешно спустился и отправился в церковь. Впечатление, которое произвёл на него отец Кезер не было приятным, но он сказал себе, что должен быть предельно осторожным, потому что первое впечатление часто бывает обманчивым. Он долго сидел в холодной крошечной каморке исповедальне, ещё сохранившей имя предшественника Фор. Лии, слушая шум дождя по крыше. Некоторое время спустя он вышел, чтобы осмотреть пустую церковь. Это было удручающее зрелище – запустение и грязь, как в заброшенной конюшне. Удручающее впечатление производил похоронный неф, расписанный в тёмно зелёных тонах. У громоздкой статуи святого Иосифа была отломана рука. Образы других святых были сделаны небрежно из простой глины. На алтаре несколько искусственных, бумажных цветов торчали в тусклых, латунных вазах, их вид воспринимался, как оскорбление. Но эти маленькие огрехи делали его решительность твёрже. Дарохранительница была на месте. Френсис стал перед ней на колени с вожделением и страстью, опять посвящая себя вере.
Привыкший к культурной атмосфере семинарии Сан Моралес, почти домашнему отношению между семинаристами и священниками, мужчинами, которые по роду своей деятельности, ездили в города Лондон, Мадрид и Рим, с первых дней Френсис ощутил растущие трудности. Отец Кезер был не лёгкий человек. По природе своей вспыльчивый, склонный к грубости, пожилой, мнительный и не пользующийся любовью и уважением своей паствы, всё это делало отношения с ним трудными, как хождение по гвоздям.
Однажды он посетил прекрасный приход на курортном побережье Истклиф. Он вёл себя так безобразно, что уважаемые люди города написали жалобу, Бишопу чтобы этого священника перевели от них. Инцидент был обсуждён на первой инстанции, как персональное дело, по которому следовало наказание. Осуждённый ограничился эмоциональным заявлением: - «Моей собственной свободой я пожертвую, я сойду с трона управления на скамеечку для ног,…но не допущу ничего подобного!…что было ранее».
Мисс Каферти, его повар и домоправительница в одном лице, одна управлялась с ним. Она была при нём уже много лет. Она понимала его, она была похожа на него, словно родной рёбёнок. Она могла терпеть его ругательства, и порой в сердцах ругалась также в ответ. Эти двое стоили друг друга. Когда он удалялся в свой шести недельный отпуск в Харрогейт, он соглашался чтобы она уезжала домой, в свой собственный отпуск.
В своих привычках он не ценил особенную чистоту. Он топал по своей спальне, открывая и закрывая единственную дверь в ванную комнату. Тонкие стенки дома дрожали от этого сквозняка.
Невольно, он привёл свою веру к опредёлённой формуле, не совпадающей с истинным содержанием Библии, нереальной, совершенно негибкой, в зависимости от разных взглядов. - «Делай это, или будь проклят» было впечатано в его сердце. Это было незыблемое утверждение, как простые слова вода, масло, и соль. Без этого ад вам обеспечен, горячий и зияющий. Он был глубоко предвзятым, громко высказывал собственное неприятие ко многим личностям и неудобствам в деревне – но совершенно забывал об этом, если это касалось его друзей.
Даже с собственными прихожанами отношения его не были мирными. Приход был бедным, с большими долгами перед церковью и, несмотря на строгую экономию, он часто бывал в отчаянии и готов был прекратить литургии. Он имел законное право выступать перед людьми. Но его природная ярость была плохим союзником такта и терпения. В его проповедях, опирающихся на его твёрдость, слышалась правда агрессивного направления, он бичевал даже редкие проявления неверия в приходе.
«Чем вы прикажете мне платить земельную ренту, налоги и страховку?" Содержать храм, и чинить крышу над вашими головами. Вы не даёте мне ничего, так подавайте Всевышнему. Слушайте меня все и мужчины и женщины. Я хочу видеть серебро в жертвенной тарелке, а не ваши жалкие фартинги. Большинство из вас работающие мужики, благодарите за великодушие Сера Георга Реншоу. Нет вам прощения! Так и женщины прихожанки, если они жертвовали побольше, то не скрывались, а если меньше то прятались за спинами других, но это не спасало их от нападок пастора. Он гремел, как гром, хватал жертвенную тарелку, свирепо осуждая каждую прихожанку, и тыкал им в нос жертвеницу.
Его оголтелые требования провоцировали вражду и жажду мести, почти кровную, между прихожанами и пастором. Чем больше он ругался, тем меньше они подавали. Разъярённый, он обещал наказания, доставая для устрашения, маленькую из буйволиной кожи плётку. Когда они уходили из церкви, он шёл за ними, и обходил помещение вокруг после службы, собирая разбросанный мусор, сердито бормотал: «Так они благодарят Всевышнего!»
На этом мрачном финансовом небе, только один человек блестел, как солнце.
Сер Георг Реншоу, которому принадлежали шахты Шалесли, которые наряду с другими пятнадцатью шахтами страны, имели определённый вес, а он был не только очень богатый католик, но и последовательный благотворитель. Не смотря на то, что его имение Реншоу Холл находилось в семидесяти милях в противоположной стороне графства, церковь Христа Спасителя имела кое-какой доход и находилась под его покровительством. Каждое Рождество с неотвратимым постоянством, чек на тысячу гиней приходил на счёт прихода. «Гинеи я приветствую вас!» Отец Кезер торжествовал и продолжал говорить «Это не жалкие фунты! Это настоящие джентльмены для нас!» Он мог видеть Сера Георга только дважды в публичных собраниях в Тинекастле много лет назад, но говорил о нём с почтением и благоговением. У него был безотчётный страх, вдруг из-за каких-то промахов и ошибок, магнат может прекратить свои пожертвования.
В конце первого месяца служения в Шалесли скрытый союз с отцом Кезером стал отражаться и на Френсисе. Он продолжал балансировать на краю. Не мудрено, что молодой отец Лии приобрёл нервное расстройство. Его духовная жизнь была сумеречной, его душа была в смятении. Он ощущал в себе растущую неприязнь к отцу Кезеру. Он должен примирить себя с внутренними стонами, прилагая усилия к повиновению и гуманности.
Его работа в приходе была угнетающе тяжёлой, тем более в эту зимнюю пору. Три раза в неделю он на велосипеде ездил в Броугтон и Гленбург, далеко расположенные деревушки, служить мессу, слушать прихожан, и вести класс катехизиса в местных кружках. Недостаток взаимопонимания среди паствы усиливали трудности. В большинстве своём дети были апатичными и вялыми. Все были очень бедны, жестоки от нищеты, весь приход был погружён в апатию, скуку и усталость. Страстно он говорил себе, что не должен поддаваться скуке и рутине. Осознавая свою неопытность и неуклюжесть, он имел сильное желание достучаться до этих бедных сердец, помочь и оживить их. Он должен заронить искру, зажечь умершие души, подключить их к жизни, это как раз то самое к чему он стремился.
Положение было хуже ещё оттого, что приходский священник хитрый, наблюдательный, здравомыслящий, с добрым и жёстким юмором, трудности молодого кюре осознавал и хитро использовал его для того чтобы делать собственные нечестные дела. Однажды, когда Френсис приехал усталый и мокрый, проделав десять миль на велосипеде, сквозь ветер и дождь практически больной, позвонил в Броугтон, отец Кезер оценил его старания жесткой шуткой. «Надеешься стать святым, неужели ты думаешь, что всё это существует?» И добавил едко: «Ничего святого нет и его недостаточно».
Френсис горячо возразил. «Христос умер за то, что святого недостаточно».
Глубоко расстроенный он начал истязать себя. Питался он скудно, порой всего чашка чая и кусочек тоста. Зачастую, когда он просыпался среди ночи, его охватывали дурные предчувствия, это вынуждало его спускаться в церковь. Унылое и беззвучное освещённое бледным лунным светом пустое здание церкви, ночью теряло свою суровость. Он становился на колени, молясь вначале об освобождении от несчастий всех обездоленных, очень страстно и искренно. Постепенно молясь и вглядываясь в фигуру, что стояла напротив него, мир и покой заполняли его душу.
Однажды ночью, чуть позже полуночи, когда он шёл, бесшумно ступая, на цыпочках с привычной для себя молитвы, он наткнулся на отца Кезера поджидающего его. Одетый в ночную пижаму, в накинутом на плечи пальто, канделябром в руке, с тонкими босыми волосатыми ногами в галошах, он грубо загородил юноше дорогу.
«Что это ты собираешься делать здесь?»
«Иду в свою комнату».
«А где ты был до этого?»
«В церкви»
«Что! В такое позднее время!»
«А почему нельзя?» Френсис через силу улыбнулся. «Вы думаете, я могу разбудить всемогущего Господа?»
«Нет, но ты можешь разбудить меня» молвил Кезер, теряя терпение. «Я не желаю это терпеть. Я никогда не слышал о такой странности за всю свою жизнь. Я служу в приходе, а не в религиозной секте. Ты можешь молиться сколько хочешь, но днём, а пока ты под моим началом, ночью ты будешь спать». Френсис от неожиданности, не знал что ответить. Он молча прошёл в свою спальню. Он должен был держать себя в узде. Он прилагал огромные усилия, чтобы не кричать на старшего, он надеялся сделать что-нибудь полезное для всего прихода. Он старался отыскивать в отце Кезере только положительные черты, его привлекали прямота, мужество, простой юмор и адамова непорочность.
Через несколько дней, выбрав, по его мнению, благоприятный момент он дипломатично обратился к старому священнику.
«Я так удивлён, отец… мы имеем такой обширный район, вдали от дорог, с отсутствием каких-либо развлечений,…не будете ли вы против, если мы организуем клуб для самых молодых прихожан».
«Ага!» Отец Кезер был в хорошем настроении. «Так вы тоже не против популярности, мой мальчик!»
«Боже милосердный, нет». Френсис, как человек искренний и чистосердечный попытался объяснить свою мысль. «Я не хочу притворяться. Но клуб, может быть, отвлечёт часть молодёжи с улиц, а тех кто старше от кабаков. Разовьёт их физически и социально». Он улыбнулся. «И может, вызовет у них желание вернуться в церковь».
«Ха, ха!» Захохотал отец Кезер. «Это все, потому что ты молод. Я верю, что ты ещё хуже твоего предшественника Лии. Ладно, шагай вперёд, если тебе так хочется. Но все их благодарности уместятся в малюсенькую корзину с безделушками, нечего ждать от этих бездельников».
«Благодарю вас, благодарю, мне только необходимо ваше благословение».
С энтузиазмом и вдохновением, Френсис сразу же приступил к реализации своего плана. Дональд Киле, управляющий шахты Реншоу, был шотландцем и убеждённым католиком, который производил впечатление порядочного человека. Двое других официальных лица, учётчик Моррисон, его жена часто оказывала помощь церкви и Криден руководитель взрывными работами были прихожанами церкви. Через управляющего Френсис добился разрешения использовать холл первого этажа шахты для клуба три раза в неделю вечером. С помощью двух других он надеялся поднять интерес к клубу. Его собственных денег набралось около двух фунтов, и он готов был скорее умереть, чем просить помощь прихода. Но он написал Вили Тулочу, который работал, как ему было известно в Тинекастловском реабилитационном центре, и попросил для начала прислать хотя бы старые атлетические тренажеры.
Как ни странно, лучшее, чем он мог на первых парах завлечь молодёжь, были танцы. В холе было пианино, а Криден был когда-то первой скрипкой. Он прикрепил объявление на входной двери управления шахты и когда наступил четверг, он потратил свой капитал на гору пирожных, фрукты и лимонад.
Успех вечера после затруднительного начала превзошёл его самыё лучшие ожидания, многие возвращались к танцам, особенно их национальному лансье восемь раз. Многие из парней не имели ботинок, и они танцевали в уличной обуви. Между танцами они сидели на скамейках подле стен краснощёкие и счастливые, а девушки ходили в буфет освежиться. Когда они кружились в вальсе, то припев пели хором. Маленькие группы шахтёров выходили по очереди наружу, свет газового фонаря освещал их белые зубы на запачканном углем лице. Перед окончанием вечере они объединились в пении, и один или двое парней плеснули спиртное в печку, чем вызвали яркую вспышку света во время танца. Это был восхитительный вечер.
Френсис стоял в дверях с приятным вечерним звоном в ушах и думал с возрастающей радостью: «Они начали оживать. Мой дорогой Господь я делаю первые шаги».
На следующее утро отец Кезер вышел к завтраку в сильнейшей злобе.
«Что это я слышу? Неслыханное дело. Прямо королевский пример. Тебе должно быть стыдно перед самим собой».
Френсис поднял глаза в изумлении. «Что на земле вы предлагаете мне делать?»
«Вы знаете, что я предлагаю! Какое дьявольское семя ты посеял прошлой ночью».
«Вы дали мне благословение – всего неделю назад».
Отец Кезер закричал в бешенстве: «Я не давал благословения на начало дьявольского шабаша топот, которого был слышен в церкви. Мне стоило большого труда удержать моих непорочных девочек от твоего влияния и твоего нахальства, скакать и бить копытом.
«Прошедший вечер был совершенно не порочным».
«Непорочным! – Побойся господа, который над нами!» Отец Кезер стал темно-красным от злости. Ты не знаешь, до чего доводят отношения такого рода – ты бедный болван – касались и обнимались, и телами, и ногами? Это рождает грешные мысли, которые разлагают разум молодых людей. Это ведёт к похоти, чувственности и страсти по греховному телу.
Френсис стал очень бледным, его глаза сверкали негодованием.
«Не путайте вожделение и секс?»
«Святой Иосиф в этом есть разница?»
«Очень большая, как между болезнью и здоровьем».
Отец Кезер в конвульсиях махал руками. «Как ты можешь так говорить о таких грязных отношениях?»
Сдерживаемая в течении двух месяцев горечь, хлынула из Френсиса неудержимым потоком. «Вы не можете сдерживать природу. Если вы будете делать так, это обернётся против вас и раздавит вас. Это заложено природой, хорошо и для мужчин, и для женщин соединяться вместе и танцевать вместе. Это природное желание ухаживать и жениться. Вы не можете спрятать сексуальные отношения под грязное одеяло, как зловонный труп. Это и есть то самое начало насмешек и похотливых глумлений. Мы должны учить, просвещать сексуальным отношениям, объяснять их, а не душить их как адского змия. Если вы постараетесь, и не будете бояться неудачи, то мерзкая греховность превратиться во что-то чистое и прекрасное».
Наступила ужасная тишина. Вены на шее отца Казера вздулись и побагровели. - «Ты нечестивый щенок! Я не хочу, чтобы мои молодые прихожане совокуплялись в танце!»
«Тогда вы поведёте их парами – как вы называете это – по тайным тропкам в поля».
«Вы лгун», отец Кезер закашлялся «Я буду блюсти порядочность прихода выше всего. Я знаю, как это делать».
«Не сомневаюсь» ответил Френсис горько. «Правда в том, по статистике в Шалесли самый высокий процент незаконнорожденных во всей епархии».
Некоторое время казалось, священника должен хватить удар. Он хаотично всплескивал руками, так словно заболел чем-то странным. Бросив взгляд на собственные ноги, он как бы увидел свой палец начал указывать им Френсису.
«Статистики будут показывать другие данные. Ни одного такого клуба на расстоянии пяти миль не будет здесь никогда. Ваша прекрасная затея закончилась, катастрофа произошла. Я это говорю! А в этом случае моё слово последнее!» Он плюхнул собственное тело за стол и начал неистово завтракать.
Френсис быстро закончил и выскочил в собственную комнату бледный и возбуждённый. Над запылёнными филёнками, он мог видеть первую комнату-мечту, с упакованными боксёрскими перчатками, которые вчера прислал доктор Тулоч, и индейскими клубами во многих местах, всё это насильственно запрещено сейчас. Тяжелое потрясение охватило его. Он думал решительно: «Я не могу продолжать покоряться, Бог не может одобрять такое раболепство, я должен бороться, бороться, с волей отца Казера, бороться не за себя, но за этот плачевный, разрушенный приход. Он был готов платить охватившей его любовью, всем этим бедным людям и помогать им во всём, он воспринимал свершившееся, как первое задание Бога.
В течение следующих нескольких дней, он безропотно исполнял всё необходимое в приходе и лихорадочно искал возможность снять запрет-проклятие с его клуба. Было такое впечатление, что клуб был символом независимости прихожан. Но чем больше он старался для возобновления клуба, тем более непримиримой становилась позиции отца Казера.
Делая собственные выводы по поводу смирения Френсиса, старый священник показывал своё больное торжество и ликование. Он был один, желающий укротить всех, и прибрать этих молокососов к рукам. Бишоп должен знать, как посылать ему этих сосунков одного за другим. Его мрачная усмешка становилась всё более зловещей.
Как-то раз Френсиса осенила идея. Это наполнило его новой силой и надеждой, слабый шанс, но может быть, он принесёт успех. Его бледное лицо оживилось, он почти закричал от радости. Большим усилием он успокоил себя. Он думал: «Я буду стараться, я должен стараться…только бы дожить до приезда тёти Поли.

Он просил тётю Поли и Джуди приехать в Шалесли на каникулы в последнюю неделю июня. Шалесли было не курортное место. Но из-за того, что расположен на возвышенности, воздух был свежим и чистым. Сочная зелень весны скрашивала унылую и мимолётную красоту. Френсис был убежден, что Поли должна отдохнуть, она вполне достойна этого.
Зима была очень трудной для неё и физически, и материально. Тадеуш Гилфоил был, по её собственным словам, разрушителем союза таверн, пропивал больше чем зарабатывал, скрывал выручку, стараясь прибрать остатки дела, в свои собственные руки. Хроническая болезнь Неда прогрессировала, за последние двенадцать месяцев ноги его совсем ослабели, он совсем отдалился от дел. Оставаясь в кресле для инвалидов, он становился всё более неразумным и непоследовательным. У него были абсурдные иллюзии, он говорил глупости, потакал Тадеушу в его паровой яхте, и личном пивном заводе в Дублине. Однажды, находясь под присмотром Сканти, он совершил необыкновенный моцион по Крермонтским магазинам и приобрёл для себя две громадных шляпы. Доктор Тулоч, по просьбе Френсиса, сообщал, состояние Неда не критическое, но опухоль мозга это серьёзно. Тулоч был тот самый человек, который обеспечивал уход за Недом и медицинских сестёр всем необходимым, а сейчас он был под присмотром Поли.
Френсис чувствовал себя в долгу перед Джуди и тётей Поли, отчасти поэтому заказал гостевую комнату в Пресбитери – кроме этого заветной его мечтой было стать самому приходским священником, где Поли должна была быть домоправительницей, а Джуди его личной делопроизводительницей. Но отца Казер вопрос о гостеприимстве не волновал. Френсис заказал комфортабельные апартаменты для них у миссис Морисон. 21 июня тётя Поли и Джуди приехали.
Радушно встретив их на станции, он почувствовал вдруг боль в сердце. Поли со своей стройной и сухой фигурой, вышла из вагона, ведя за руку, как когда-то Нору, маленького с тёмными кудрями ребёнка.
«Поли, дорогая Поли». Повторял он про себя. Она почти не изменилась, стала, возможно, более худощавой, и её впалые щёки запали ещё больше. Она была в том же самом пальто, перчатках и шляпке. Она не тратила на себя ни пенни, всё только на других. Она заботилась, как о себе самой, о Норе, о Неде, а теперь о Джуди. Она была совершенно бескорыстна, грудь её была закрыта. Он шагнул вперёд и обнял её.
«Поли я так рад видеть Тебя…ты…ты…ты божественна».
«О дорогой». Она полезла в свою сумочку за платком. «Здесь так ветрено. Что-то попало в мой глаз».
Он взял за руку её и Джуди и повёл их к месту жительства.
Он готов был сделать всё возможное для их счастья. Вечером он долго говорил с тётей. Она гордилась им и тем, кем он стал, закончив учёбу. Она светилась от волнения. Но поделилась своей тревогой - с Джуди были проблемы.
Ребёнок десяти лет отроду, проводящий день в школе Клермонта была напичкана странными привычками. На первый взгляд она казалась открытой и простой, но на самом деле была подозрительной и скрытной. Она припрятывала всевозможные мелочи и остатки в собственной спальне и с гневом разбрасывала их, когда была не довольна. Она вдруг впадала в сильное возбуждение, которое быстро спадало. В спокойном состоянии она была робкой и неуверенной. Она могла просто признать собственную ошибку, а могла, когда не хотела чтобы её обвиняли, долго скрывать её. Намёк, на то что она лжёт, вызывал поток слёз.
Когда Френсис столкнулся с этим, то постарался уладить отношения с ней. Он часто представлял её в Пресбитери, и постарался, чтобы это юное создание чувствовало себя здесь, как дома. Часто он наблюдал её в комнате отца Казера, лежащей на диване, играющей его трубками, или преспапье. Это смущало Френсиса, но настоятель не возражал и он перестал сдерживать ребёнка
В последний день их коротких каникул, когда тётя Поли вернулась с продолжительной заключительной прогулки с Джуди и та расположилась в углу комнаты Френсиса, рассматривая книгу с картинками, раздался стук в дверь. Это была мисс Каферти. Она обратилась к Френсису.
«Его преподобие просят вас немедленно зайти».
Брови Френсиса поползли вверх от такой необычной просьбы. Что-то нехорошее звучало в словах и интонации домоправительницы. Он медленно встал.
Отец Казер стоял, ожидая его в своей комнате. Впервые за последнее время он смотрел на Френсиса в упор.
«Этот ребёнок вор».
Френсис ничего не ответил. Он вдруг почувствовал пустоту в животе.
«Я верил ей и позволял играть везде. Я думал она приятная, маленькая девочка и даже более того» – Казер бросил всё это злобно.
«Что она взяла?» спросил Френсис. Его губы были сжаты.
«Что обычно берут воры?» Отец Казер повернулся к каминной доске, где стоял ряд маленьких столбиков каждый состоял из 12 пенни завернутых в белую бумагу его собственными руками. Он поднял один столбик. «Она украла коллекционные монеты. Это больше чем воровство. Это равносильно воровству у Бога. Посмотрите на это».
Френсис осмотрел пакет. Он был открыт, и был ниже, чем другие. Три монеты исчезли.
«Что заставляет вас думать, что это сделала Джуди?»
«Я не дурак», отец Кезер продолжил. «Я наблюдал за этими монетами всю неделю. Каждая монета в этих пакетах помечена.
Не говоря ни слова, Френсис вернулся в свою комнату. Настоятель прихода следовал за ним.
«Джуди, покажи мне пожалуйста твой кошелёк».
Джуди посмотрела так, словно была испугана. Но быстро оправилась.
«Я отдала его миссис Морисон».
«Нет, он здесь». Френсис шагнул вперёд и взял кошелёк из внутреннего кармана её платья. Это был маленький кожаный кошелек, который тётя Поли подарила ей перед каникулами. Френсис открыл его с замиранием сердца. Внутри оказались три старинные монеты. Каждая имела метку на одной стороне. Хмурый взгляд отца Кезера засветился торжеством. «Что я вам говорил? Да! Ваш негодный, зловредный ребёнок ворует у Бога!» Он глянул на Френсиса. «Она должна быть наказана за это. Если бы она была под моей опекой, я бы её сдал в полицию».
«Нет, нет». Джуди облилась слезами. «Я хотела их положить назад, правда я хотела».
Френсис был бледен как полотно. Ситуация была ужасной для него. Он взял себя в руки всей своей выдержкой.
«Очень хорошо», сказал он спокойно. «Мы спустимся в полицию и сдадим её туда, сержанту Хамильтону, и он быстро распорядится».
От горя с Джуди началась истерика. Отец Кезер презрительно ухмыльнулся: «Мне нравится смотреть на вас».
Френсис надел свою шляпу, и взял Джуди за руку.
«Пошли, нечего тянуть Джуди. Ты должна быть мужественной. Мы спустимся к сержанту Хамильтону и скажем, что отец Кезер сдаёт тебя в полицию за воровство трёх медных монет».
Френсис подтолкнул ребёнка к двери, конфузясь и одновременно приходя к мрачному предчувствию, которое горело в глазах отца Кезера. Священник хотел, чтобы язык его улетел, куда-нибудь вместе с ним. Сержант Хамильтон член Ирландской партии не был его другом, они часто конфликтовали в прошлом. И сейчас…это маленькое происшествие…он видел себя униженным всей деревней. Внезапно он произнёс.
«Нет нужды никуда ходить!»
Френсис не поверил собственным ушам.
«Остановитесь!» Крикнул отец Кезер. Он отбросил своё самолюбие и собственную гордыню: «Мы…мы забудем об этом. Это останется между нами».
Он вылетел из комнаты, кипя от ярости.
Когда тётя Поли и Джуди вернулись в Тинекастл, Френсис ощутил в себе перелом, он хотел объяснить и принести свои сожаления по поводу мелкого воровства Джуди. Но отец Кезер отнёсся к нему холодно. Состояние сближения было прервано, усилившейся неприязнью зрелого человека. Кроме того, вскоре он должен был отбыть в свой отпуск. Он хотел назначить викария, на своё место, прежде чем покинет приход.
Он игнорировал Френсиса угрюмым видом и сжатым ртом. По договорённости с мисс Каферти, он принимал пищу один, или в то время когда молодой священник служил мессу. В воскресение перед собственным отъездом, он прочитал проникновенную проповедь, каждое слово которой ранило Френсиса, обвиняя его в нарушении седьмой божьей заповеди. «Вы не препятствуете воровству».
Проповедь расстроила Френсиса. Немедленно, как только служба была окончена, он отправился непосредственно в дом Дональда Кили, управляющий был дома, они беседовали с ним продолжительно и обстоятельно. Мало-помалу выражение добра покинуло лицо Кили, было не ясно по какому поводу, но надежда появилась. В заключении он вымолвил: «Я не надеюсь на благополучный исход. Но сделаю всё что смогу». Два человека пожали друг другу руки.
В понедельник утром отец Кезер отправился в Харогейт, где ему предстояло пробыть шесть недель и пить там минеральные воды. Накануне мисс Каферти отправилась в свой родной Рослар. А во вторник рано утром Френсис встретил Дональда Кили на вокзале, как они и договаривались. У Кили был портфель, полный бумаг и брошюр, недавно изданных для такого большого угольного района в Нотингеме. Он был одет в свою лучшую одежду, и невозможно было определить, кто из них более решителен. Они сели на одиннадцати часовой поезд из Шалесли.
День тянулся очень медленно, они не возвращались до позднего вечера. Они появились на дороге вместе и в молчании; каждый смотрел в своё будущее, Френсис выглядел усталым, его предчувствия ничего не обещали. Ещё более добавляли сомнений озабоченность, с которой они простились с управляющим, «Спокойной ночи».
Следующие четыре дня прошли спокойно. Но далее без видимых причин, начался какой-то странный период активности.
Активность началась вокруг угольной копи, не в том смысле, что она была причиной, нет, она была просто центром всего района. Френсис находился здесь, успешно совмещая собственную работу в приходе, консультации с Дональдом Кили, изучение архитектуры на чертежах и наблюдениями за работой мужской бригады. Это было совершено удивительно, как быстро происходило строительство здания. За последние две недели стройка приобрела очертания вполне определённого здания. Затем пришли столяры и кровельщики. Звуки стучащих молотков, пели в ушах Френсиса. Он чу3вствовал запах свежего смолистого дерева. Иногда он останавливался и работал с простыми рабочими. Он им нравился. Он унаследовал от своего отца умение работать собственными руками.
Одинокий в Пресбитери, исключая ежедневные визиты миссис Морисон, его временной домоправительницы, свободный от упрёков его старшего коллеги, его энтузиазм не знал предела, бело-розовый румянец горел на его щеках. Он чувствовал себя закрытым от людей, с разбитыми мечтами и отупевшими от нищеты жизнями, с потухшими взглядами, в которых порой мелькал жизненный огонёк. Это была яркая неожиданность, цель и её достижение слились в единое целое, когда в окружении бедности и безысходности он переживал и жалость, и высокое чувство нежности под покровительством незримого Господа.
За пять дней до возвращения отца Кезера Френсис написал письмо, следующего содержания.

Шалесли. Сентябрь 15. 1897.
Дорогой Георг.

Новый развлекательный центр, который вы так просто подарили деревне Шалесли уже практически готов. Это должно принести полезные изменения в культурную жизнь не только вашим шахтёрам, работникам копей и их семьям, но и каждому кто живёт в этом промышленном районе независимо от его общественного положения и вероисповедания. Давно уже не тайна темы лекций и дискуссий, которые мы планируем для обсуждения в этом месте. Из ваших набросков я узнал, какими вы желаете видеть наши зимние программы развлечений: бокс, фехтование, физическая гимнастика, первая помощь до прибытия врача и каждую неделю танцы по четвергам.
Когда я убедился, с какой решимостью вы встретили неуверенные и не проработанные предложения от мистера Кили и меня, я был поражён. Всякие слова благодарности, которые я могу произнести будут бесцветны и пусты. Ваше реальное участие в организации отдыха, которое вы принесли нашим рабочим из Шалесли, послужат лучшему общению людей и укреплению их единства.
Мы планируем церемонию открытия на 21 сентября. Если вы согласитесь осчастливить открытие вашим присутствием, то это было бы очень приятно для всех нас.

С искренним уважением и доверием Френсис Чишольм
викарий церкви Иисуса Христа.


Он отослал письмо с необычной для него улыбкой. Слова письма были от души и сердца. Но ноги его дрожали.
В середине дня девятнадцатого июня, на день позже возвращения домоправительницы, объявился отец Кезер. Ободрённый минеральными водами, он излучал энергию – по его собственным словам: - «Сгораю от желания ухватиться за вожжи. Пасмурный Пресбитери наполнился его громовым голосом и его черной, волосатой сущностью с выражением радости при виде мисс Каферти и требованием настоящей пищи. Он сразу бросился к письмам. Но заторопился полдничать, засучив рукава. На его тарелке лежал конверт. Он разрезал его и оттуда выпала отпечатанная карточка.
«Что это?»
Френсис сжал свои сухие губы, стараясь собрать всё своё мужество. «Это, скорее всего приглашение на открытие нового вечернего Атлетического и оздоровительного клуба. Я получил такое же».
«Оздоровительный клуб. Каким боком это нас касается!» Продолжая рассматривать карточку более внимательно. «Что это значит?»
«Прекрасный новый центр. Вы можете увидеть его из окна». Френсис указал направление, продолжая дрожать. «Подарок сера Георга Реншоу».
«Сера Георга…» Кезер отбросил карточку, оцепенел, затем шагнул к окну. Он долго смотрел в окно, складывалось впечатление, он не знал, как себя вести. Затем он вернулся к столу сел и медленно начал есть. Его аппетит не показал, что он был голоден. Он скрытно бросал на Френсиса взгляд своих маленьких холодных глаз. Его молчание заполнило комнату. Помедлив, Френсис заговорил с неловкой и принуждённой свободой. «Вы должны решить святой отец. Вы можете наложить проклятие на танцы и на все другие развлечения. С другой стороны, если наши люди не смогут общаться, остракизм клуба и запрещение танцев, могут привести сера Георга в очень сильную обиду». Френсис не поднимал глаз от собственной тарелки. - «Он приедет сам в четверг на открытие».
Отец Кезер кушать уже не мог. Толстый сочный бифштекс мог оказаться на скатерти. Он внезапно вскочил, скомкав пригласительный билет с необычайной силой в своём кулаке. «Мы не пойдём на это ужасное дружеское открытие. Мы нет. Вы слышите меня? Я говорю это раз и навсегда!» Он вылетел из комнаты.
В четверг вечером, чисто выбритый, в своей лучшей чёрной сутане, с лицом полным борьбы радости и недовольства, отец Кезер ступил на церемонию открытия. Френсис следовал за ним.
Новый зал был тёплым, хорошо освещённым и наполнен волнением и чувством сопричастности с обществом рабочих людей. На некотором возвышении, за отдельными столами сидели, Дональд Кили с женой, шахтинский врач, управляющий школьным образованием, и два важных церковных лица. Как только Френсис и отец Кезер заняли свои места, радостный процесс продолжился свистками в дудки и громким смехом. Зубы отца Кезера скрипели от напряжения.
Звук приехавшего автомобиля раздался сквозь невообразимый шум, через минуту разразилась овация, сер Георг появился на возвышении. Это был средней упитанности мужчина, около шестидесяти лет, с блестящей лысиной обрамлённой седыми волосами. Усы были тоже серебристого цвета, а щёки горели румянцем. У него была природная добропорядочная внешность, несмотря на преклонный возраст. Это выглядело нелепо, что один скромно одетый и тихо ведущий себя человек может управлять людьми с такой энергией.
Он слушал, подчиняясь церемонии, длительные похвалы в собственный адрес от мистера Кили, затем сказал сам несколько слов. И закончил дружелюбно: - «Должен признаться, в основном разработка и претворение этого проекта в жизнь прямая и главная заслуга отца Френсиса Чишольма».
Аплодисменты были ему наградой, Френсис покраснел, потупленные и прикрытые глаза скрывали его действительную радость. Отец Кезер хлопнул беззвучно своими ладонями раза два, с болезненным и мучительным видом. Позже, когда начались простые танцы, он стоял, наблюдая, как сер Георг плыл вокруг зала с юной Ненси Кили. Расстроенный, он ушёл рано. Скрипичная музыка преследовала его.
Френсис вернулся поздно, но он увидел настоятеля прихода, который сидел в гостиной, в полной темноте, опустив руки на колени.
Отец Кезер выглядел почти отрешённым. Вся его строптивость как будто вышла из него. В последние десять лет он вышвырнул из прихода больше молодых священников, чем Генри восьмой имел жён. Но этот кюре пробил и вывел его из себя. Он произнес безразлично: «Я напишу о вас рапорт Бишопу!»
Френсис почувствовал, как сердце переворачивается в его груди. Но он не дрогнул. Нет, ничего вроде бы не случилось, но авторитет отца Кезера пошатнулся. Старый настоятель продолжил спокойно: «Возможно, вам будет лучше переменить место служения. Бишоп может решить. Декану Фитцджеральду необходим ещё один кюре в Тинекастле… ваш друг Милей служит там, не так ли?»
Френсис молчал. Он не хотел покидать этот бедный разбуженный приход. Теперь оттого что он сделал, его последователю будет легче. Клуб продолжит работу. Это было начало. Другие изменения тоже последуют. Сам он не радовался, но спокойно почти осязаемо надеялся. Он сказал тихим голосом: «Прошу меня простить отец, если я огорчил вас. Поверьте мне, я старался только помочь…нашим прихожанам и ничего больше».
Глаза двух священников встретились, отец Кезер отвёл взгляд первым.

2

Однажды в пятницу в конце великого поста в трапезной церкви святого Доминика Френсис и отец Слукас уже сидели за столом готовые есть варёную вяленую рыбу и ржаные без масла сухари, разложенные на столовом Викторианском серебре и голубом фарфоре из Китая, когда отец Милей вернулся после раннего необычного вызова. Зная его скрытный характер, его привычку заботиться только о себе, Френсис понял, Ансельм что-то узнал. Декан Фитцджеральд в это время давал обед в верхнем этаже церкви, и трое молодых священников были одни. Отец Милей жевал без аппетита, его вялая бесцветная кожа отвисла, он ел молча, до конца трапезы. Только когда Лизаниан стряхнул крошки со своей бороды, потянулся и распрямился, напряжение растаяло. Он вдохнул глубоко и продолжительно.
«Френсис! Я хочу, чтобы ты пошёл со мной после обеда. У тебя же нет дел?»
«Нет…я свободен до четырёх часов».
«Тогда ты обязан пойти со мной. Я люблю тебя, как друга, как молодого священника, который был первым…» Он остановился, не находя в себе силы продолжить, понимая важность этих слов.
Уже два года Френсис был вторым кюре в церкви святого Доминика, где Джеральд Фитцджеральд, он же декан Фитцджеральд руководил с Ансельмом его главным ассистентом и Слукасом, и всем приходом. Отец Лизаниан был необходим, потому что большое число польских эмигрантов собирались в Тинекастле.
Перевод из глухого Шалестли, в этот особый городской приход, в котором служение выглядело, как обычная почасовая работа, и церковь была по-настоящему элегантной, всё это произвело на Френсиса определённое впечатление. Он был счастлив, потому что находился около тёти Поли, видел глаза Неда и Джуди, встречался с Тулочами, Вили и его сестрой один, два раза в неделю. Он чувствовал странное утешение и необъяснимую поддержку, в постоянном присутствии монсеньора Макнаба из Сан Моралес, они здесь были епархией Бишопа. Тревожное состояние совершеннолетия, упрямое выражение глаз, ухудшение здоровье свидетельствовало о том, что перемещение далось ему нелёгко.
Декан Фитцджеральд был утончённый, цивильный следящий за собой джентльмен, полная противоположность отцу Кезеру. Он старался быть беспристрастным, временами это ему удавалось. Он тепло опекал Ансельма – он был его любимчиком – и упорно не замечал отца Слукаса, который игнорировал английский стол и этикет. Слукас не закрывал бороду салфеткой на каждой трапезе, носил скаковую кепку, когда был в сутане и выглядел как оглобля в кепке, из-за собственного высокого роста. Ко всем остальным кюре декан относился с холодной осторожностью. Френсис вскоре понял его скромное происхождение, его близость к объединению таверн, его участие в трагедии Банонов, могут стать препятствием в его карьере. Он пришёл к такому неудовлетворительному мнению с самого начала. Уставая от протёртых до дыр пошлостей, однообразно повторяемых проповедей, в которых повторялись одни и те же слова, в воскресные дни Френсис решился на рискованное предприятие, сразу после своего прибытия в приход. Он решился прочитать простую проповедь, свежую и оригинальную, свои собственные мысли о персональной честности. Увы, декан Фитцджеральд решительно осудил опасные новации. В следующее воскресение по его собственному распоряжению Ансельм поднялся на кафедру и проповедовал противоядие: многозначительная речь «Звезда моря», в которой олени-самцы, изнывая от жажды, пересекли отмель, не начав пить, чем сохранили себе жизнь; закончив, он драматически раскинул руки, умоляя, призывая к любви, и предостерегая - «Грядёт!» Все присутствующие женщины прихода были в слезах. Позднее, когда Ансельм поглощал свой завтрак из баранины, декан остроумно поздравил его. - «Это, отец Милей, было великолепно. Я слышал, наш опытный Бишоп, читал практически такую же проповедь лет двадцать назад».
Возможно, такое противоположное отношение к молитвам, стало основой из расхождений: месяцами позже Френсис не мог не отметить собственного равнодушия к достижениям Ансельма. Отец Милей был авторитетом в приходе, всегда живой и даже весёлый, всегда готовый посмеяться и дружелюбно похлопать по спине любого, кто был в тревоге. Он много с большим усердием работал, таская маленькие книги с собственными пометками в карманах жилета, никогда не отказывался от выступлений на собраниях и послеобеденных разговорах. Он редактировал газету церкви святого Доминика: раздел сплетен и маленьких смешных историй. Он уходил порой от хороших затей, но никто не мог его назвать снобом, хотя порой он пил чай в самых известных домах. Всякий раз, когда известный священник проповедовал в городе, Ансельм старался присутствовать, устраивался возле его ног и смотрел на него с восхищением. Позже он посылал письмо, прекрасно составленное, наполненное духовным смыслом, почерпнутым из отчётов. Он приобрёл себе много влиятельных друзей, через эту духовность.
Конечно, имелись границы его способности работать. Пока он энергично исполнял обязанности почтового секретаря Епархиальной миссии иностранного центра Тинекастла – заветный проект Бишопа – и работал непосредственно под его руководством, он был обязан с неохотой наставлять и направлять Френсиса, и дополнительно руководить Рабочим детским клубом на имбирной улице.
Условия на имбирной улице были самыми плохими в городе, низкие убогие дома, сеть трущоб и всё это по существу по молчаливому согласию обозначалось, как участок Френсиса. Здесь его работа выглядела бессмысленной и ничтожной, но он делал её постоянно. Он приучал себя видеть нищету в глазах, не уменьшая всёго многообразия жизни, поддерживая постоянную иронию к бедности. Это были не общественные святые, которые поклонялись ему, а общественные грешники, которые вызывали в нём такую жалость, которая порой доводила его до слёз.
«Не говори, что ты спишь сорок мгновений», говорил Ансельм укоризненно.
Почти с самого начала, Френсис расстался со своей мечтой, застать отца Милея ожидающим его, он был в шляпе и с посохом, или за обеденным столом. Он улыбался и выражал согласие на всё.
Однажды после обеда было свежо и прекрасно, дул ласковый, неугомонный ветерок, Ансельм шёл по улице энергичной походкой; чистый, честный и здоровый, грубовато приветствующий собственных прихожан. Его популярность среди прихожан церкви святого Доминика была ему не безразлична. Приятная характеристика от наибольшего числа поклонников была дорогой, по которой он хотел сделать карьеру.
Вскоре Френсис увидел, они шли по новым предместьям, которые недавно влились в их приход. Вдали от границ центра города, жилое строительство велось оживлённо, захватывая парковую зону страны. Рабочий люд двигался с тележками и лотками. Френсис подсознательно отметил большой белый плакат: «Закрытое поместье обращаться к Малкому Глину адвокату». Но Ансельм энергично поднялся на пригорок, миновал несколько зелёных полей, затем спустился по тропинке налево. Это было приятное сельское местечко растянутое прямо к заводским трубам.
Внезапно отец Милей остановился, как гончая собака почуявшая след.
«Вы знаете, где мы находимся Френсис? Вы слышали об этом месте?»
«Конечно».
Френсис часто ходил сюда, маленькая ложбина среди раскиданных камней, покрытая жёлтыми цветами, редким кустарником и буковыми деревьями. Это было самое красивое место на много миль вокруг. Он часто удивлялся, почему оно было известно, как «Родник», более того «Родник Марии». Бассейн был сух, уже лет пятьдесят.
«Смотри!» Указывая собственной рукой, отец Милей увлекал его вперёд. Из-под сухих камней струился прозрачный ручеёк. Наступила тишина изумления, сложив ладони чашечкой, Милей набрал в неё эту святую воду.
«Попробуй её Френсис. Мы должны быть счастливы испить эту воду первыми».
Френсис наклонился и выпил. Вода была сладкой и холодной. Он улыбнулся. «Она действительно хороша».
Милей согласился, с видом прощения, и одновременно не без снисхождения. «Мой дорогой юноша, я могу назвать это небесным глотком».
«Но как давно он течёт?»
«Это случилось вчера на заходе солнца».
Френсис засмеялся, - «Взаправду Ансельм, ты сегодня Дельфийский оракул – полный знамений и предсказаний. Пошли, разъясни мне эту историю. Кто рассказал тебе об этом?»
Отец Милей тряхнул своей головой. «Я не могу…пока».
«Но вы уже итак показали мне много любопытного».
Довольный Ансельм, улыбнулся. Затем его поведение вернулось к церемонному. «Пока я не могу раскрыть эту тайну, Френсис. Я должен встретиться с деканом Фитцджеральдом. Только он может разобраться с этим. Конечно, я верю тебе…я знаю, ты сохранишь мою тайну».
Френсис знал своего компаньона очень хорошо и ослабил натиск.
После их возвращения в Тинекастл, Френсис оставил своего молодого кюре и пошёл на Гленвилстрит навестить больного. Один из членов его клуба мальчик по имени Овен Варен был поранен в ногу, когда играл в футбол несколько недель назад. Мальчик был из бедных, недоедал и был неосторожно ранен. Когда доктор для бедных был наконец приглашён, процесс дошёл до страшной язвы на голени. Процесс расстроил Френсиса ещё более, когда доктор Тулоч подтвердил неутешительный прогноз. А предыдущим вечером его усилия принесли некоторое облегчение мальчику и его обеспокоенной матери, посещение после обеда, было просто инициативой самого Френсиса.
На следующее утро громкий и грозный вызов раздался от декана Джеральда Фитцджеральда с требованием немедленно прибыть к нему. Пост был смертельным испытанием для Декана. Он был только мужчина и он постился. Но пост не отразился на его элегантной фигуре, благодаря привычке выпивать большой количество питательных соков. Весьма жесткий в привычках и характере, он продолжал ходить в Пресбитери всё в том же надвинутом на глаза капюшоне и каждую ночь намечал следующий визит в календаре.
Несмотря на то что отец Милей стоял на очень высоком счету у Фитцджеральда, это требовало приличной изобретательности, приблизить себя к декану в такое время и Френсис слышал голос Ансельма полный убедительности и защиты против Деканской вспыльчивости и резкости. В конце мягкий голос торжествовал – как удары капель воды. Френсис подумал, стирается гранит терпением и смирением.
Часом позже в очень плохом настроении Декан вышел из собственной комнаты. Отец Милей ожидал его в вестибюле. Они погрузились в кеб и отправились в центр города. Они отсутствовали три часа. Когда они вернулись, было время ленча, впервые Декан изменил собственному правилу. Он сел за стол простых священников. Но он ничего не ел, выпил большую чашку французского кофе, это показало его слабость во время самоограничения. Сидя в стороне со скрещенными ногами, элегантный и ухоженный, он отпивал кофе маленькими глотками, автоматически помешивая его, он искрился чувством теплоты и даже дружелюбия, словно излечился от болезни, переживая подъём и волнение. Он сказал, задумчиво обращаясь к Френсису и Слукасу польскому священнику, которого он никогда не замечал дружелюбно:
«Да, мы можем благодарить отца Милея за его настойчивость,…хотя я не верил в его затею. Реально это мой долг подвергать сомнению даже очевидные… явления. Но я никогда не видел, я никогда не надеялся увидеть, такой пример в моём собственном приходе». Он отвернулся, поднял чашку кофе и сделал величественный жест, направленный в сторону кюре. «Лучше если это будет рассказано вами святой отец».
Такое выступление заставило покраснеть отца Милея. Он прокашлялся и начал охотно и убедительно, словно это был случай, которого он ждал для проявления собственного ораторского искусства. «Одна из наших прихожан, юная женщина, воспитываемая длительное время, пошла гулять в понедельник, на этой неделе. День, в который всё это случилось, чтобы быть точным 15 марта, а время половина четвёртого пополудни. Результат её прогулки не был бесполезен, эта девочка человек набожный, и её страстная душа не подвержена легкомыслию и праздношатанию. Она прогуливалась по настоянию собственного доктора, он прописал свежий воздух, это доктор Вильям Брайн, живущий на Боил Крисцент 42, которого мы все знаем, как доктора с безупречной репутацией, и я могу добавить, величайшей честности. Да!» Отец Милей отпил глоток воды и продолжил. «Как только она возвратилась с прогулки, шепча молитву, которую мы знаем, как «Богородица радуйся. Уже был закат, последние лучи солнца пронизывали пространство, заставляя его светиться необыкновенным светом. Эта юная девица, остановилась отдышаться и полюбоваться, вдруг неожиданно, в собственном удивлении, она увидела стоящую перед ней женщину в белых одеждах и голубым омофором и диадемой из драгоценных камней на её короне. Подчиняясь святому инстинкту, наша девочка, истинная католичка сразу упала на колени. Женщина улыбнулась ей с неописуемой нежностью и сказала. «Дитя моё, не смотря на то, что ты больна, одна ты достойна, быть избранной!» Затем слегка кивнула головой и, обращаясь к благоговейно обомлевшей девочке, продолжила: - «Не печально ли, что родник, который носит моё имя высох? Помни! Это для тебя и для таких, как ты, всё случится!». И с прекрасной улыбкой она исчезла. И в этом момент родник чистейшей воды забил вновь из-под дикого камня».
Воцарилось молчание, когда отец Милей закончил.
Через мгновение декан заключил: - «Я могу добавить, наше исследование по этому деликатному случаю было сделано с величайшей тщательностью и пристрастием. Мы не полагаем, что чудеса ждут нас под каждым капустным кочаном. Юная девушка естественно натура романтичная. А начало истечения просто случайное стечение обстоятельств. Тем не менее» Тон его голоса стал глубже и проникновеннее. - «Я могу только предложить Отцу Милею и доктору Брайну длительное наблюдение за девочкой по этому вопросу. Как вы можете представить, духовное впечатления от видения было большим шоком для неё. Она сразу слегла в постель после этого и остаётся там до сих пор». Он стал говорить медленнее, с какой-то безмерной значимостью. - «Несмотря на то, что она счастлива, в своём уме и хорошо сложена, в последние пять дней она не съела ни крошки еды, не выпила ни капли воды». Он сделал паузу, чтобы все оценили важность этого сообщения. «Кроме того…более того, я говорил, она показала отчётливо, безошибочно и неопровержимо знаки распятия!» Он перешёл на торжественный тон: «Пока об этом ещё рано говорить, должно всё окончательно проясниться. У меня сильнейшее предчувствие, переходящее в почти твёрдую уверенность, мы в этом приходе имеем благодать Всемогущего Господа, мы оказались свидетелями несравненного чуда, возможно более необыкновенного, чем те, которые дали нашей святой религии вновь открытая Пещера Дигби и уже давно известная Гробница Лоурдес».
Это всё было невероятно, речь не могла оставить равнодушным никого.
«Кто эта девочка?» спросил Френсис.
«Это Шарлота Нели!»
Френсис пристально смотрел на Декана. Он открыл рот, чтобы сказать, но закрыл его. Молчание было впечатляющим.

Следующие несколько дней принесли растущее волнение в Пресбитери. Никто так не был подготовлен к разного рода волнения, как Декан Джеральд Фитцджеральд. Мужчина духовно набожный, он был мудр и в мирских делах. Продолжительный и трудный период работы в районной школьной комиссии и церковных советах дал ему опыт постигать суть быстротекущих событий. Не было новостей и событий, которые прошли мимо, слухи, чудеса и события приходских коридоров. Декан все это знал и держал под контролем. Он подключался в управление процессом только тогда, когда был готов.

Случай, так чудотворно непредсказуемый, был дыханием новой жизни для него. Много лет он не испытывал такого внутреннего удовлетворения: как в духовной, так и в материальных сферах. Он испытывал странную смесь пиетета и амбиций. Необычные потребности души и тела, которые были свойственны ему, от природы, развивались и в Церкви. И он продолжительное время пылко служил ей, как мог, пока не пришло осознание, Небесная Церковь должна и ему отплатить. Пытливый студент современной истории, он нравился себе, часто представляя себя Новым человеком. Он заслужил высокое положение. Он оставался настоятелем церкви святого Доминика. Что давало ему продвижение по служебной лестнице, награда за двадцать лет самоотверженного служения - должность Декана. Редкий титул в католической церкви, который заставлял путешествовать и находиться вдали от города, оценивать Англиканскую церковь, которая и так заставляла его порой необоснованно негодовать.
Возможно, он понял, хотя и восхищался теми, кому служил, но не любил этого. С каждым прожитым днём он становился всё более и более разочарованным человеком. Он подумывал об отставке. Однако когда он склонил свою голову и сказал: «О Господи, пусть будет на то воля твоя!» глубоко склонившись в смирении, он подумал, как в огне: «Но сейчас они должны дать мне свободу».
Сейчас всё изменилось. Придётся сохранить за ним церковь святого Доминика. Он должен сделать Святого Доминика местом святого поклонения. Святыня была его достижением, и во времени и в пространстве, недавний выдающийся пример Дигби Мидландс, где обнаружили чудесные пещеры с большим количеством достоверных чудес, что превратило захолустную деревушку в популярный город и одновременно превратило неизвестный приход в приход национального значения.
Декан погрузился в чудные видения нового города, прекрасная церковь, громадный алтарь, представил себя входящим и одетым в роскошные одежды,…затем резко взял себя в руки и внимательно просмотрел денежные обязательства. Его первым действием было пригласить монахиню Доминиканского монастыря Сестру Терезу, надёжную и здравомыслящую и поселить её в доме Шарлоты Нели. Заверенные ею, безукоризненные отчёты, дадут этому делу законный статус.
Это была судьба, Маривелл и вся земля в округе принадлежала старому и доброму роду Холис. Несмотря на то, что они не были католиками, капитан Холис был единожды женат на сестре сэра Георга Реншоу. Он был дружелюбен и общителен. Он и его секретарь Малком Глин договорились об аудиенции на следующие дни, для длительных переговоров за хересом и бисквитом. Прекрасные и дружелюбные переговоры были плодотворными и рабочими. У Декана не было заинтересованности в деньгах. Он осуждал их с презрением, как греховный мусор. Но мысли, что деньги могут покупать были очень важными, и он должен был застраховать будущее своего блестящего проекта. Никакой дурак не должен был помешать тому, чтобы эта земля принадлежала небу.
На следующий день после переговоров Френсис вбежал к Глинам в верхний коридор. Откровенно, он был удивлён, увидев Малкома занимающимся делами Холис. Но секретарь, быстро оправился, искусно ввел себя в старый образ, который он приобрёл благодаря деньгам собственной жены и спокойно пользовался им в жизни.
«Ты Мальком!» Френсис протянул ему руку. «Рад видеть тебя снова».
Глин тряс руки с вынужденной радостью.
«Но я изумлён», Френсис улыбнулся, «Увидеть тебя в доме Пламенной женщины!»
В ответ, улыбка секретаря была жалкой. Он пробормотал: «Я свободный человек, Френсис…кроме того обязан собирать деньги».
Наступило молчание. Френсис часто думал, как возобновить свои отношения с Глинами. Но новость о смерти Даниеля вновь разубедила его, а неожиданное столкновение с миссис Глин в Тинекастле, когда он переходил улицу и приветствовал её, но она в ответ глянула на него мельком и заспешила прочь, словно от дьявола, подтвердила его решение.
Он сказал: «Это было очень печально услышать о смерти твоего отца».
«Да, да! Мы конечно, скорбим о нём. Но старый человек был таким неудачником».
«Это великая удача обрести покой на небесах», пошутил Френсис.
«Да, конечно я надеюсь, он там обрёл покой». Глин неуверенно перебирал брелоки на цепочке собственных часов. Он был в раннем среднем возрасте, с мешковатой фигурой, с плечами обсыпанными перхотью и тонкими волосами, которые свисали сосульками, обрамляя голую лысину. Его глаза, хотя и бесцветные, но хитрые смотрели остро. Он двинулся вперёд к лестнице, всем своим видом, показывая равнодушие.
«Навещай нас, когда будет время. Я женился, как тебе известно – две семьи – мама ещё живёт с нами».
Малком Глин имел свой собственный интерес в возрождении родника Шарлоты Нели. С самых юных лет он был болезненным, а это был случай поправить здоровье. Он унаследовал от собственной матери патологическую жадность, но одновременно чутьё и пронырливость. Он чувствовал запах денег в этой невероятной римской схеме. Это уникально подходило ему по способностям. Выигрыш был здесь, как висящий созревший плод. Такой случай может никогда снова не представится, никогда за всю жизнь.
Работая на своего клиента, Малком помнил, что мог запомнить каждый, и старался этого не забыть. Тайно и достаточно дорого, он проводил дополнительно геологические изыскания. Пока он был уверен, что не подозревается. Струя воды в собственности, забившая в заброшенном месте, обновит и возродит поместье.
Малком не был богатым. Ещё не был. Но то, как он распоряжался собственными сбережениями, закладывал свой дом и вёл дела, ему достаточно трёх месяцев, чтобы завладеть участком. Он знал, что делать с этой артезианской скважиной. Этой скважиной никогда не управляли. Но товар должен быть управляем, об этом позже, он должен отвести опасность от источника, который должен сделать Малкома Глина владельцем земли.
Ну а пока вода ещё бежала чистая и сладкая. Шарлота Нели сохраняла собственную репутацию, знаки распятия на руках (стигматы) и ещё жила без пропитания. А Френсис молился о даровании ему веры.
Если бы он мог поверить, как Ансельм, который без борьбы, ласково, улыбчиво принял всё от Адамова ребра, до путешествия Ионы во чреве кита! Он может поверить, может, может…но не в мелочах, только в глубинах…только при поддержке любви, не отворачивая свой нос от трущоб, вытряхивая в пустую ванну блох из собственной одежды…никогда, никогда не бояться трудностей…исключением может быть только серьёзная болезнь, хромота от ранения или полный паралич. Безжалостность такого отношения, такой несправедливости к себе, разрушали его нервы, но приносили радость от молитвы.
Причиной была сама девочка, которая взбудоражила его и всех. Несомненно, он был необъективен: он мог не учитывать тот факт, что мать Шарлоты была сестрой Тадеуша Гилфоила. А у её отца был вздорный и ветреный характер, религиозный и вдобавок склонный к лени, он каждый день служил молебны вдали от собственного свечного заводика, зажигая свечи перед алтарём во благо собственного мелкого производства. Шарлота была подготовлена к церкви своим отцом. Но Френсиса беспокоило подозрение, что видения были придуманы ею, запахи ладана, свечного воска, которые в темноте с тайной исповеди воздействовали на её психику. Он не отвергал её безукоризненную чистоту, и постоянство, с которым она исполняла свой долг верующей. Но против были её небрежная чистота и тошнотворное дыхание.
На следующую субботу Френсис спускался вниз по Глинвилстрит, чувствуя необъяснимую депрессию, он увидел доктора Тулоча, который шёл от дома 143 Овен Варен. Френсис окликнул, тот остановился, обернулся и двинулся навстречу своему другу.
Вили располнел за эти годы, но на самом деле мало изменился. Медлительный, упрямый и хитрый, преданный своим друзьям и непримиримый к противникам, он возмужал, был честен, как его отец, немного походил на него манерами и совершенно не такой во взглядах. Его лицо с крупным носом красное и невозмутимое, было покрыто шапкой непокорных волос. От него исходил дух врождённой, неторопливой вежливости. Его карьера в медицине не была блестящей, но он получал удовлетворение и любил её. Он был довольно высокомерным и имел высокие цели. Однако порой он отправлялся «повидать мир», пускаясь в приключения в далёкие романтические земли, но возвращался на свою бедную Родину, которая, по большому счёту, не была отвратительна и враждебна, а давала ему возможность часто говорить то, что он думал. Подверженный хандре в действительной реальной жизни, он просто жил день за днём. Его жалование было не большим, но большую часть его он тратил на виски.
Всегда безразличный к собственному внешнему виду, в это утро он не побрился. Его глубоко посаженные глаза были угрюмыми, его поведение было необычно вызывающим: словно он злился на весь мир. Он быстро определил, что мальчику Варен стало хуже. Он то и дело иссекал отмирающие ткани во время патологического исследования, очищая рану.
Они продолжили свой путь по улице, в согласии и молчании. Вдруг, подчиняясь какому-то бессознательному импульсу, Френсис поведал доктору историю Шарлоты Нели.
Лицо Тулоча не изменило своего выражения, он с трудом передвигал ноги, пряча кулаки в глубоких карманах пальто, подняв воротник и втянув в него голову.
«Да», сказал он помолчав. «Маленькая птичка рассказала мне»
«Что ты думаешь об этом?»
«Почему ты меня об этом спрашиваешь?»
«Потому что вы честный человек».
Тулоч настороженно посмотрел на Френсиса. Для него всегда сдержанного, глубоко осознающего собственную умственную ограниченность, мнение доктора о мифе Господнем имело большое значение, и влияло положительно. «Религия не моё призвание. Я более склонен провозглашать себя атеистом,…который в анатомичке более уместен. Но если ты искренне желаешь услышать моё стариковское мнение, у меня есть сомнения. Хотя, смотри сюда! Почему бы нам не навестить её? Мы совсем рядом от её дома. Пойдём туда вместе».
«Не нанесёт ли это обиду доктору Брайну?»
«Нет. Я могу завтра согласовать это с Селти. В делах с моими коллегами, я могу договориться после содеянного». Он одарил Френсиса необыкновенной улыбкой. «Неужели вы боитесь субординации?»
Френсис покраснел, но задумался, прежде чем ответить. Он сказал минутой позже: «Да я боюсь, но мы навестим её».
Воистину их приход был неожиданным. Миссис Нели измученная ночным дежурством спала. Нели в это время был занят собственными делами. Сестра Тереза низенькая, спокойная и дружелюбная открыла дверь. С тех пор, как она покинула Тинекастл, она не знала Тулоча, но она знала и узнала Френсиса сразу. Она провела их в ухоженную, приятную, опрятную комнату, где на безупречно чистых подушках лежала Шарлота, умытая и одетая в совершенно белую, ночную сорочку, в кровати с блестящими латунными набалдашниками. Сестра Тереза наклонилась над девочкой, не скрывая гордости за её рукоделия.
«Шарлота, дорогая. Отец Чишольм пришёл навестить тебя. И привёл с собой доктора большого друга врача Брайна».
Шарлота Нели улыбнулась. Улыбка была застенчивой, слабо выраженной, но какой-то чудной и любопытной. Она озарила бледность, почти светящегося лица покоящегося на подушках. Это произвело глубокое впечатление. Френсис почувствовал укол угрызений совести. Не было сомнений в том, что-то здесь происходит, в этой белой комнате, изолированной от внешнего мира.
«Ты не будешь возражать, если я осмотрю тебя Шарлота?» Произнёс Тулоч приветливо.
От его тона улыбка задержалась на её лице. Она не двигалась. Своим молчанием она доверяла себя тому, кто её осматривал, кто знал, что она под наблюдением, совершенно не тревожась, подвергнуться такому внезапному осмотру. Осознание божественной силы, умиротворение, мечтательность и некая возвышенность различных состояний позволяли ей вести себя свободно среди посетителей. Её бледные веки задрожали. Её голос почти не было слышно.
«Почему я должна возражать доктор? Я только рада. Я не предполагала быть избранной в качестве Божьего сосуда,…но если так вышло, то я радуюсь всему».
Она согласилась, чтобы Тулоч осмотрел её.
«Ты что-нибудь ешь?»
«Нет, доктор».
«У тебя нет аппетита?»
«Я никогда не думаю о еде. Я от неё испытываю болезненное состояние».
Сестра Тереза добавила спокойно «Я могу заверить вас, она ни кусочка не съела, с тех пор пока я в этом доме».
В тихой, белой комнате установилось молчание. Доктор выпрямился, взъерошил свои необыкновенные волосы и сказал просто: «Благодарю вас Шарлота, благодарю вас сестра Тереза. Я признателен вам за добрый приём». Он двинулся к двери. Френсис решил последовать за доктором, но тень недовольства пробежала по лицу Шарлоты.
«Вы не хотите осмотреть меня святой отец? Смотрите…мои руки! Мои ноги такие же».
Она протянула ему обе руки, бережно и жертвенно. На её бледных ладонях совершенно чётко видны были кровоточащие следы гвоздей.
На дворе доктор Тулоч не спешил высказать собственные впечатления. Он хранил молчание, пока они не дошли до конца улицы. Но в точке, где их дороги должны были разойтись, он внезапно произнёс: «Надеюсь, вы хотите услышать моё мнение. Вот оно. Пограничный случай – более подробно: маниакальная депрессия в стадии величия. Возможны истерические кровопускания. Если ею и далее будут управлять сумасшедшие, то она, возможно, будет канонизирована!» Его спокойствие и совершенные манеры покинули его. Его красное широкое лицо побагровело. Его слова потрясли Френсиса. Пошли они все в ад!» Когда я думаю о её возвышенности, о её притворной святости, как худосочного ангела в мешке с мукой – мне видится Овни Варен на заброшенном, грязном чердаке, с болезнью страшнее адского огня, о его гангренозных ногах и угрозе злокачественной саркомы, я способен только взрываться. Помните об этом, когда творите ваши молитвы. Ты, может быть, вернёшься сказать им это сейчас. Ну а я пойду домой, необходимо выпить. Он быстро пошёл прочь, прежде чем Френсис сумел ему ответить.
В этот же вечер, когда Френсис вернулся из просфорной, на доске в вестибюле Пресбирети висел вызов для него. С тяжёлым предчувствием он поднялся в аудиторию. Декан не скрывал своего неудовольствия и мерил своими короткими шагами ковёр в раздражённом состоянии.
«Отец Чишольм! Я вдвойне возмущён и раздражён. Действительно мне хочется услышать всё это от вас. Думать, что вы могли привести – с улицы – доктора атеиста – я сильно этим возмущён!»
«Я извиняюсь», ответил Френсис с трудом. «Это только – ну, он является моим другом».
«Это само по себе очень предосудительно. Я нахожу это крайне неуместным, что мои викарии могут быть союзниками с такими типами, как доктор Тулоч».
«Мы…мы в детстве росли вместе».
«Это не оправдание. Я глубоко разочарован. Я чрезвычайно разгневан. С самого начала ваше отношение к этому великому событию было прохладным и сомнительным. Я предполагаю, вы завидуете, что честь открытия принадлежит старшему викарию. Или имеется более глубокое основание для демонстрации вашего антагонизма?»
Дух несчастья закружился вокруг Френсиса. Он почувствовал, что Декан прав. Он пробормотал: «Я глубоко сожалею. Но я не предавал. Это последнее состояние в жизни, кем я не хотел быть. Но согласен, я был равнодушен. Это потому что я был в колебаниях. Именно поэтому я и взял доктора Тулоча с собой сегодня. Я был в сомнениях».
«Сомнениях! Ты отвергаешь чудеса Господа?»
«Нет, нет. Они безупречны. Подтверждены докторами всех наук».
«Тогда почему противодействуешь нашему желанию воздвигнуть ещё один монумент веры. – здесь – на нашей земле?» Декан насупил брови. «Если вы не согласны с духовными проявлениями, налицо имеются физические». Он презрительно усмехнулся. «Вы наивно полагаете, что юная девушка может обходиться девять дней без еды, или воды – и оставаться в хорошем самочувствии, по-настоящему хорошем – бесспорно она использует другие средства существования?»
«Какие средства?»
«Духовную пищу». Декан передохнул. «Не пользовалась ли святая Екатерина из Сиены духовным мистическим питиём, которое наполняет всю земную пищу. Такое необычное сомнение! Может вы думаете, я потерял свою веру?»
Френсис поднял свою голову. «Святой Томас сомневался в существовании всех апостолов. Даже указывал своими перстами, что мы не правы в Боге. Но, ни разу не терял своей веры». Наступила удивительная тишина. Декан побледнел, затем пришёл в себя. Он наклонился над своим столом, перелистал несколько листочков, не глядя на Френсиса, и произнёс спокойным тоном:
«Не первый раз вы получаете порицание. Вы выбрали для себя очень плохой путь в епархии. Можете идти».
Френсис покинул кабинет в отвратительном состоянии духа почти без чувств. Он вдруг почувствовал внезапный порыв рассказать о своих сомнениях Макнабу Бишопу. Но он удивился этому. Расти Мак был очень далеко. Он должно быть тоже полон забот, по благоустройству своего нового офиса, оберегая себя от мучений бедного викария.
На следующий день в одиннадцать часов, в течение главной мессы, декан Фитцджеральд внёс новинки в утонченную проповедь, которую он сам проповедовал.
Сенсация была неожиданной и потрясающей. Все прихожане стояли вокруг церкви и обсуждали новость приглушёнными голосами, не торопясь расходится. Сформировалась спонтанная процессия и, отделившись от общего столпотворения, под руководством Отца Милея, отправилась к источнику Маривел. После обеда толпы народа собрались под окнами Нели. Группа молодых женщин, принадлежащих к тому же религиозному братству, стояла на улице коленопреклонённо, повторяя молитвы.
Вечером Декан согласился дать интервью высшей церковной прессе. Он представил себя с достоинством и уважением. Достаточно уважаемый в городе, проявивший себя, как публичный духовник и священник, он производил внушительное впечатление. На следующее утро газеты отдали ему основные полосы. Он был на первой странице «Трибюн» и на главном внутреннем развороте «Глоб». Эназе Дигби объявил об этом в Нортумберленд Херальд. Йоркширское Эхо описало, «Чудотворный грот принёс надежду для тысяч страждущих». Еженедельник Хай Англикан написал злорадно, «Мы подождём дальнейших событий». Но лондонская «Таймс» разразилась роскошной общеобразовательной статьёй теологического направления по истории развития источников. Вели к Аиду и святому Вельзевулу. Декан не скрывал собственного удовлетворения, отец Милей отказался от завтрака, Малком Глин не скрывал собственной радости.
Восемь дней спустя Френсис отправился вечером с визитом в маленькую квартиру к Поли в Клермонте на северной окраине города. Он был очень усталым в очень подавленном состоянии после целого дня визитов в ветхие многоквартирные дома своего района. После обеда он получил от Доктора Тулоча подтверждение о смертельной болезни юного Варена. Окончательный диагноз - скоротечная саркома ноги. Для мальчика не было никакой надежды, ему осталось жить не больше месяца.
В Крермонте Поли была такой же неудержимой, Нед возможно выглядел более беспомощным, чем обычно. Скрюченный в своём передвижном кресле, укрытый пледом выше колен, он говорил глупости больше обычного. Некоторые его последние высказывания были связаны с отсуживанием у Гилфоила остатков материальных интересов Неда в Союзе Таверн. Ничтожная сумма. Но Нед хвастал этим так, словно от этого зависела вся его судьба. В результате его заболевания, язык становился больше и больше, отчего стало страдать его произношение.
Когда Френсис пришёл, Джуди уже спала, но Поли в своей манере и не намёком не обмолвилась о том, что ребёнок за плохое поведение отослан спать раньше. Эта мысль опечалила его.
Часы пробили одиннадцать, когда он покинул их. Последний трамвай в Тинекастл уже ушёл. Шагая пешком, наклонившись вперёд он почувствовал полное своё бессилие, когда ступил на Глинвил-Стрит. Оказавшись напротив дома Нели, он обратил внимание, что двойное окно Шарлоты на первом этаже, было ещё освещено. Он двинулся прочь, но неясное движение людских фигур обозначилось в свете окна.
Острое раскаяние пронзило его. Подавленный проявлением собственного упрямства, он вдруг захотел увидеть семейство Нели и покаяться. Желание покаяния было настолько сильным, что он пересёк улицу и подняться на три входные ступени. Он поднял руку, чтобы постучать, но передумал и повернул старую ручку на двери. Он прочувствовал возможность, общую для священников и врачей, навещать своих больных без оповещения.
Спальня стала видна из маленького коридора, освещённая газовым фонарём. Он осторожно подошёл к дверному проёму, вошёл в комнату, и окаменел от неожиданности. Шарлота сидела в кровати, перед овальным подносом с жареным цыпленком, пирожным с кремом и наполняла себя едой. Мисс Нели одетая в заношенное платье, заботливо наклонилась, переливая что-то в полной тишине.
Мать первой увидела Френсиса. Захваченная врасплох, она закричала от ужаса. Её рука поднялась к горлу, уронила стакан, содержимое которого пролилось на кровать.
Шарлота подняла свой взор из-за подноса. Её бесцветные глаза стали расширяться. Она посмотрела на мать, её рот открылся, она начала хныкать. Она стала сползать в кровать, закрывая собственное лицо. Поднос упал на пол. Никто не вымолвил ни слова. Мисс Нели конвульсивно глотнула. Она глупо пыталась спрятать бутылку в складках своего платья. Наконец она заговорила: «Я пыталась хоть как-то поддержать её силы…всё время она была без…это напиток для больных.
Но её взгляд испуганный и виноватый, говорил обратное. Это причинило ему боль. Он чувствовал разочарованность и досаду. Ему было трудно подобрать слова.
«Я предполагаю, вы кормили её каждую ночь,…когда Сестра уходила, и вы убеждались, что она спит?»
«Нет, Отец! Бог свидетель!» Она сделала последнюю безнадёжную попытку отречения, бросилась на колени, полностью теряя разум. «Что мне было делать? Я не могла видеть, как моё бедное дитя умирает от голода, никому не было дела. Но дорогой Святой Иосиф…я никогда не заставляла её делать это, если бы знала, что случится так…с толпами…с газетами…Я рада расстаться со всем этим…пощадите,…пощадите нас, святой отец».
Он сказал хриплым голосом: «Я пришёл не судить вас мисс Нели».
Она зарыдала.
Он вежливо подождал, пока её рыдания утихнут, сел в кресло возле двери и уставился удивлённо на собственную шляпу, которая оказалась в его руках. Глупость того, что она сделала, никчемность всей человеческой жизни в этот момент привели его в смятение. Когда обе женщины успокоились, он сказал: «Расскажите мне обо всём».
Она прочитала как-то приятную книгу, из церковной библиотеки о блаженном Бернарде. Однажды, когда она прогуливалась возле Маривела, это было её любимым местом, она увидела бегущую воду. Это прекрасно подумала она. Такое совпадение между источником, Бернардом и ею потрясло её. Это был шок. С ней происходило тоже самое, в мечтах, что и с блаженной Виржинией. Когда она вернулась домой, то чем больше она думала об этом, тем больше убеждалась, она достойна стать святой. Это дало основание верить. Она стала вся бледная и дрожала, она слегла в постель и послала за отцом Милеем. И прежде чем осознала, где оказалась, она рассказала ему всю эту историю.
Всю ночь она пролежала в состояние некого экстаза, её тело стало напряжённым, негнущимся, как доска. На следующее утро, когда она проснулась, стигматы уже были здесь. Она всегда набивала себе ужасные синяки, но это были другие.
Всё это убедило её. Весь этот день, когда я предлагала поесть, она отказывалась, и только отмахивалась от еды. Известно, что достаточное число святых, жили без еды. Эта мысль зафиксировалась в её голове. Когда отец Милей и Декан услышали, что она желает походить на Грейс – а возможно и быть такой – это было восхитительное чувство. Внимание было приковано к ней, она была как новобрачная. Но конечно после такого поворота, она обрекла себя на голод. Она не могла разочаровать отца Милея и Декана: особенно отца Милея, который и указал ей этот возвышенный путь. Она только рассказала об этом собственной матери. Но события зашли так далеко, что матери пришлось помогать ей. Иногда она ела два раз за ночь.
Но затем, ох, дорогой Отец, события зашли ещё дальше. Первое время, я говорю вам, как на духу, это было прекрасно. Лучше всего было, когда девочки из её братства молились под окном! Но когда газеты начали описывать всё это, она действительно испугалась. Она обратилась к Господу, хотя никогда не делала этого. Сестра Тереза напряглась, шерсть кончилась, прясть было нечем. «Отметины на её руках тускнели, и чем большая поднималась шумиха вокруг, тем грустнее становилась она, вернулась депрессия…»
Последняя вспышка рыданий, закончила набожные откровения – со стены кричало невежество. Трагичнее всего этого, была идиотская гуманность в нём самом.
Мать прервала размышления.
«Вы не расскажете о нас декану Фитцджеральду, молю вас святой отец?
Френсис злился не долго, только досада и неожиданное сочувствие пронзили его. Если бы это несчастное дело не зашло так далеко. Он огляделся.
«Я не хочу говорить ему миссис Нели. Я не скажу ни слова. Но - » Он замолчал. «Я уверен, вы должны»
Ужас вновь появился в её глазах. «Нет, нет,…сжальтесь, ради всего святого нет, отец». Он начал спокойно объяснять, почему они должны открыться, программа, задуманная Деканом, не должна строится на лжи, тем более эта лож скоро станет явной. Он успокоил их, через девять дней всё станет затихать и вскоре забудется совсем.
Он ушёл от них через час, почти заверенный их обещаниями, что они последуют его совету. Так он и ступал по пустым улицам сопровождаемый эхом шагов, которые гулко отдавались среди домов, его душа болела за декана Джеральда Фитцджеральда.
Пришёл следующий день. Он потратил много времени на визиты и не видел декана. Но странная отчуждённость, вид какого-то настороженного ожидания, незримо присутствовал во всём Пресбитери. Он вдыхал эту атмосферу. Он чувствовал это явно.
В одиннадцать часов утра Малком Глин влетел в его комнату.
«Френсис! Ты должен помочь мне. Он не хочет идти на это. Во имя Господа пойди и поговори с ним».
Глин был совершенно разбит. Он был бледен, его губы дрожали, ужас был в его глазах. Он запинался:
«Я не знаю, что с ним стряслось. Он должно быть совсем выжил из ума. Такой прекрасный случай. Это будет прекрасно - »
«Я не имею влияния на него»
«Но ты имеешь – он думает, что тебя уважают. И ты настоящий священник. Ты сумеешь убедить своих прихожан. Это будет хорошо для всех католиков - »
«Это интересует только тебя Малком».
«Но это так,» промямлил Глин. «Я свободный человек. Я в восторге от католиков. Это прекрасная религия. Я часто прошу – О, во имя Господа, Френсис пошли быстрее пока не станет поздно совсем».
«Я извиняюсь Малком. Это печально для всех нас» Он отвернулся и стал смотреть в окно.
В этот момент Глин полностью потерял контроль над собой. Он ловил руки Френсиса, умоляя. Он плакал и ныл.
«Не отвергай меня, Френсис. Ты один из нас. Я купил маленький надел земли, вложил в это все мои сбережения, это всё пропадет, если проект рухнет. Не разрушай мою семью нищетой. Моя бедная старая мать! Подумай, как она будет потрясена этим, Френсис. Пожалуйста, пожалуйста, убеди его. Неужели я не заслужил этого. Я даже стану католиком, таким как ты!» Френсис продолжал смотреть в окно, сжимая руками занавеску, его взгляд остановился на фронтоне церкви, заканчивающимся серым каменным крестом. Вялая мысль пронзила его сознание. «Что человек может сделать ради денег? Всё. Даже продаёт свою бессмертную душу».
Глин полностью себя исчерпал. Убедившись, в конце концов, что он ничего не добьётся от Френсиса, он приложил усилия, чтобы сохранить остатки достоинства. Его поведение изменилось.
«И так, ты не хочешь помочь мне. Ну, я припомню тебе это». Он двинулся к двери. «Я отомщу тебе за всё это. Если ты не сделаешь, как я прошу, я отомщу».
Он замолчал, прежде чем отправился вон, его бледное лицо налилось злобой. «Теперь я знаю, ты кусаешь руку, которая кормила тебя. Что ещё можно ожидать от вполне грязного церковника!
Он вышел, хлопнув дверью.
Пересуды продолжались в пределах Пресбитери: но уже наблюдался некий вакуум, в котором люди потеряли интерес к этой теме, она стала не существенной, эфемерной. Слуги ходили на цыпочках, словно в доме покойника. Отец Лициниан выглядел крайне смущённым. Отец Милей ходил с опущенными глазами. Он выражал скорбную печаль. Но он хранил молчание, которое в данной ситуации было вполне приличным. Он говорил на другие темы. Он беззаветно занимал себя работой в иностранном отделе конторы.
Чуть более, чем через неделю после инцидента с Глином, Френсис имел встречу с Фитцджеральдом. Тогда, утром он вошёл в ризницу и обнаружил там легко одетого декана. Мальчики из алтаря вышли, и они оказались вдвоём одни.
Несмотря на своё персональное унижение, контроль над ситуацией декан осуществлял виртуозно. В его руках она казалась не такой уж катастрофической. Капитан Холис охотно расторг договоры. Временно для семейства Нели было найдено место в другом городе, первый шаг, который уберёг семью от неприятностей. Громкие статьи в журналах исчезли. В воскресенье декан снова появился на кафедре. Стоя перед молчавшими прихожанами, он проповедовал следующее: «О, вы маловеры!» Спокойно с присущей ему глубиной он развил это утверждение:
«В каких дополнительных чудесах нуждается церковь? Имея вполне обоснованное непреходящее чудо сама в себе? Её фундамент сделан монолитно, по всей площади, основан на чудесах Христовых. Это было приятно, без малейшего сомнения встретить появление такого источника Марии. Они имели всё, включая и заботу о себе во всех местах, даже вдали. Но не трезвое размышление, почему все эти крики о единичном чуде преуспели, когда цветок небес существует здесь в церкви, непосредственно перед глазами? Были они так слабы, так малодушны в их вере, им требовалось дополнительное материальное свидетельство? Как могли они забыть святые слова: «Блаженны не видевшие, и уверовавшие?» Это был верх достижения в ораторском искусстве. Это превзошло триумф его проповеди в предыдущее воскресение. Только Декан Джеральд Фитцджеральд знал, чего ему это стоило.
Вначале, в ризнице декан выглядел и держался в своей несгибаемой манере. Но когда он был готов покинуть ризницу в своём чёрном одеянии, накинутом на плечи, он вдруг повернулся. В светлом помещении ризницы, Френсис в испуге видел глубокие морщины на его красивом лице и усталость в больших серых глазах.
«Не только ложь, Отец, но паутина лжи. Господь всё управит!» Он помолчал. «Ты хороший парень, Чишольм. Стоит только сожалеть, что ты и я не совместимы». Он решительно вышел из ризницы.
В конце Пасхи все события были почти забыты. Аккуратная белая ограда, которая была установлена по первому распоряжению Декана, ещё стояла, но маленькие входные ворота оставались открытыми, болтались и даже жалостно скрипели на лёгком весеннем ветерке. Несколько приятных человек, приходили, время от времени помолиться и освятить себя искрящейся прохладной водой.
Френсис, захваченный бурной работой в приходе, радовался собственной увлечённости. Отвратительное впечатление основательно стёрлось из памяти. Какие-то остатки неприятных воспоминаний всплывали в памяти, но он быстро подавлял их в себе, и вскоре они исчезли полностью. Его идея о новой игровой площадке для детей и молодых прихожан начала обретать реальные очертания. Он предполагал использовать для этого узкий кусок Публичного парка. Декан был согласен на это. В настоящее время он занимался составлением каталогов.
Накануне Вознесения он получил срочный вызов к Овену Варрену. Его лицо было мрачным. Удар крокетным молотком по колену перешёл в воспаление. Давно, уже несколько недель думая об этом визите, он решил его выполнить. Он быстро пошёл в церковь, и, с атрибутами для исповеди своего прихожанина, быстро пробирался сквозь заполненный людьми город к Гленвил-Стрит.
Его продвижение было печально прервано, когда он увидел доктора Тулоча выходящего из дома Варрена. Тулоч был привязан к Овену тоже. Он был глубоко огорчён, как показалось Френсису.
«Могу ли я навестить больного?» спросил Френсис.
«Да, проходите!» Далее после размышления: «Вчера в главной артерии образовался тромб. Теперь всё бесполезно – даже ампутация».
«Я тоже опоздал?»
«Нет». Тулоч был в подавленном состоянии, которое не было ему привычно. Он резко толкнул Френсиса в плечо. «Я был у мальчика три раза, пока ты бегал вокруг. Иди, проклятые церковники…если можешь что-то сделать вообще».
Френсис поднялся по ступеням. Миссис Варрен открыла дверь. Это была полная женщина лет пятидесяти, истощённая многонедельными тревогами, в простом сером платье. Он увидел, что её лицо было мокрым от слёз. Он с удовольствием пожал её руку.
«Я извиняюсь, миссис Варрен».
Она засмеялась - мучительно и болезненно.
«Входите в комнату, Отец!»
Он был потрясён. Он подумал, это горе быстро помутило ей рассудок. И вошёл в комнату.
Овен лежал поверх покрывала на своей кровати. Его ноги не были перевязаны, они были обнажены. Они были очень тонкими, что подтверждало изнурительность болезни. Но выглядели здоровыми без недостатков.
Изумлённый Френсис наблюдал, как доктор Тулоч поднял правую ногу и прощупал своей рукой всю её до самой голени, которая вчера была наполнена гнойными массами. Не находя ответа в изумлённых глазах доктора, он быстро повернулся к миссис Варрен и увидел что слёзы в её глазах были слезами радости. Она кивала радостно сквозь эти слёзы.
«Я обмыла сегодня утром его старые раны тёплом, пока никого не было. Мы не могли отказаться от этого, Овен и я. Он всегда верил,…если сможет только дойти до источника Марии…Мы молились и окунали его ногу в воду,…Когда мы вернулись,…Овен сам сбросил повязки вон!»
В комнате воцарилась абсолютная тишина. До тех пор пока Овен не бросил, в конце концов.
«Отец, не забудьте включить меня в новую крокетную команду».
На улице Вили Тулоч непрерывно и настойчиво смотрел на своего друга.
Этому феномену должно быть научное объяснение именно в границах нынешних знаний. Неизлечимая болезнь излечивается – психологическим восстановлением отшельниками». Он на мгновение остановился, его большая ладонь дрожала в руке Френсиса. «О Господи! – если это воля Господа! - давайте все хранить наши кровавые рты на замке!»
Этой ночью Френсис не мог отдохнуть. Он смотрел своими бессонными глазами в темноту и не мог заснуть. Чудо веры. Да собственная вера и была чудом. Воды Иордана, Лоурдеса или источника Маривел – они не верили ни на йоту. Любое грязно болото может ответить, если оно было зеркалом для божьего лица.
Моментально в глубинах его души вскипали и осознавались потрясения: проблеск представления о непостижимости Господа. Он горячо молился. Дорогой Боже, мы не знаем даже начала. Мы как мелкие муравьи в бездонной пропасти, накрытой миллионом хлопковых и шерстяных нитей стараемся,…стараемся увидеть небо... О Боже…дорогой Господь, дай мне смирение…и дай мне веру!

3

Это случилось тремя месяцами позже, когда пришла повестка от Бишопа. Френсис ожидал этого всё время, но по-настоящему осознал это после этого вызова. Сильный дождь начался, как только он стал подниматься на холм, на котором стоял особняк, и только благодаря собственной скорости и маленькому расстоянию он не промок насквозь. Запыхавшийся, мокрый и забрызганный грязью он чувствовал, что его прибытие должно быть радостным и достойным. Постепенно его беспокойство возрастало и он присел, слегка дрожа, в неуютной приёмной, в своих промокших ботинках, такими нелепыми на громадном красном ковре.
Через некоторое время появился секретарь Бишопа, попросил его подняться, по мраморным ступеням и молча указал на дверь тёмно красного дерева. Френсис постучал и вошёл внутрь.
Его светлость сидели за столом, не отрываясь от работы он отдыхал, опираясь щекой на руку, а другая рука свободно лежала на подлокотнике кожаного кресла. Тусклый свет, пробивался со стороны высоких окон завешанных вельветовыми портерами, окрашивая пространство в фиолетовый цвет и скрывая лицо светлейшего.
Френсис помолчал в замешательстве, смущённый этой бесстрастной персоной, спрашивая себя, действительно ли это тот самый старый друг по Холивелу и Сан Моралис. Стояла необыкновенная тишина, слышно только как тикали бронзовые часы на каминной доске. Затем строгий голос произнёс:
«Ну, святой отец, какие чудеса произошли сегодня ночью? Да, между прочим, пока я не забыл, танцевальный кружок для деловых людей работает сейчас?»
Френсис почувствовал ком в горле, он готов был кричать, лишь бы почувствовать облегчение. Его светлость продолжили собственное наблюдение за краснеющей персоной, которая оказалась на этом широком ковре. «Должен признаться, моим старым глазам необходимо привыкнуть к тому, чтобы видеть приходского священника такого необеспеченного как вы. Обычно они приходят сюда, как успешные предприниматели. Этот ужасный костюм, в который вы одеты – страшные ботинки!» Он медленно поднялся и направился к Френсису. «Мой дорогой мальчик. Я так рад видеть тебя. Но ты ужасно худой». Он положил руки на плечи Френсису. «Боже мой, к тому же ужасно мокрый!»
«Я попал под дождь, ваша светлость».
«Что! У тебя нет зонта! Подойди к огню. Мы должны дать тебе немного тепла». Покинув Френсиса, он пошёл в маленькую келью и принёс графин и два стакана. «Я ещё не привык к моему новому назначению. Я должен звонить и командовать, чтобы принесли самое лучшее вино, все Бишопы только читали об этом. Здесь только Глинтвейн, но его хватит на две порции». От всей души, он подал Френсису крошечный стакан лёгкого вина, проследил, как тот выпил и только после этого выпил свой. Он сел по другую, рядом с ним. «Рассказывай подробно и не смотри на меня так испуганно. Я сейчас высокое лицо – согласен. Но пристальный анализ выявит во мне, того же кто переходил вброд Стинчер!»
«Да, Ваша светлость» Френсис покраснел.
Помолчали, затем Его Светлость прямо и спокойно сказали: «У тебя было довольно много времени с тех пор, как ты покинул Сан Моралес».
С грусть в голосе Френсис ответил. «Я был довольно неудачлив».
«В самом деле?»
«Да, я чувствую, это не проходит…эти замечания по дисциплине. Я знаю, что с самого начала не нравился декану Фитцджеральду.
«Об этом может судить только Всемогущий Бог, не так ли?»
«Нет, нет, я действительно стыжусь и неудовлетворён собой. Это моя неисправимая, бунтующая натура». Наступило молчание.
«Ваше наиболее сильное прегрешение выразилось в том, что вы уклонялись от организации банкета в честь Альдермана Шанда,…а он пожертвовал пятьсот фунтов на устройство нового алтаря. Может быть, ты не одобряешь такого хорошего человека, как Альдерман. Почему? Говорил - он слегка безбожен в своих действиях, в принадлежащих ему на правах собственности трущобах в Шланд Стрит?»
«Да…Френсис запнулся в смущёнии. «Я не знаю. Я был не прав, когда не пришёл туда. Декан Фитцджеральд предупреждал нас, что мы должны присутствовать…он придавал очень важное значение этому. Но есть что-то ещё неожиданное…»
«Ох?» Бишоп подумал.
«Я был вызван увидеть одного человека после обеда». Френсис говорил с большой неохотой. «Вы может помните Эдуарда Банона… мыслимо ли помнить его сейчас, в его болезни парализованный, бессвязно говорящий, карикатура на человека сотворённого господом. Когда наступало время мне уходить, он ловил мою руку и умолял не покидать его. Сам я не мог помочь…или уменьшить его ужасные страдания… нелепо, умирающий бродяга. Он впадал в забытьё, бормоча Иисус отец, Иисус сын, Иисус святой дух слюна бежала по его небритому подбородку, а он не отпускал мою руку,…я пробыл у него до самого утра».
Наступила долгая пауза. «Не удивительно, декан досадовал, вы предпочитаете грешника святому».
Френсис поднял голову. «Я досадовал на себя. Я старался делать лучше. Странно, когда я был мальчиком, я полагал, что священники все были совершенно непогрешимыми и хорошими…»
«А сейчас вы открываете, какие мы ужасные, смертные. Да это страшно, что вы «бунтарская натура» должны принимать меня с радостью, но я нахожу это прекрасным противоядием монотонному благочестию, которому тоже подвержен. Ты Френсис блуждающий кот, который забрался на церковную стену, а все зевающие от монотонной проповеди всё своё внимание переключили на тебя. Это не плохая метафора – чтобы тебе находится в церкви, даже если ты не соответствуешь тем, кто служит в ней по хорошо известным правилам. Я не обольщаюсь, когда говорю, я возможно единственное духовное лицо, которое реально понимает тебя. Это счастье, что я сейчас здесь, твой Бишоп».
«Я знаю это ваша светлость».
«Мне», Его светлость задумался, «ты не неудачник, но уныло успешен. Ты можешь служить немного задорнее – на будущее попробуй, рискни, приподнять собственное уважение к себе. Ты удовлетворишь собственную любознательность и получишь в ответ доброту. Ты разумно разграничишь размышления и сомнения. Ты не один из наших церковных модников, у которых всё что необходимо разложено в ближние карманы и выхватывается оттуда в нужный момент. Мне очень приятно думать о тебе, мой дорогой мальчик –что ты не имеешь собственной гордыни, основанной на догме больше чем на вере».
Они помолчали. Френсис чувствовал теплоту в сердце к этому старому человеку. Он опустил глаза. Спокойный голос зазвучал вновь.
«Конечно, всё что мы делаем, надеемся, будет развиваться успешно. Если мы выходим в свет с дубиной, то будут много разбитых голов, включая и собственную. О да я знаю, ты не боишься. Но я боюсь. Ты тоже дорогой можешь быть съеденным львами. Поэтому я пытаюсь кое-что разъяснить тебе».
Френсис быстро поднял голову, встретился взглядом со Светлостью, который смотрел на него пристально и любовно. Бишоп улыбнулся.
«Ты не представляешь, я могу оказать тебе покровительство, как старший товарищ, но хотел ли ты сделать кое-что для меня!
«Всё…» Френсис запнулся на полуслове.
Наступила долгая пауза. Лицо Бишопа было настороженно рассеянным. «О большом деле спросить…большие перемены предлагаю,…если это тебе подходит,…ты должен сказать мне. Но я думаю это как раз то, что тебе крайне необходимо». После паузы. «Наша зарубежная общественная миссия просит викария для Китая. Когда все формальности будут соблюдены и ты будешь подготовлен, то отправишься туда, как наш первый беспринципный искатель приключений».
Френсис воспринял это с полным немым удивлением. Стены закачались вокруг него. Предложение было таким неожиданным и потрясающим, что он еле выдохнул из себя воздух. Покинуть родину, своих друзей и ехать в полную неизвестность… Он не мог думать. Но медленно, таинственно странное состояние оживления возвратилось к нему. Он ответил неуверенно: «Да я поеду».
Расти Мак наклонился к нему, взял руку Френсиса в свою. Его глаза были влажными и полны горечи. «Я думаю, ты сможешь дорогой мальчик. И я знаю, ты оправдаешь моё доверие. Но ты не будешь ловить там лососей, уверяю тебя».

открыть: Глава 4. Китайские происшествия