| назад | главная |

перевод: Миронов Валерий Михайлович


Ключи от Рая

Кронин Арчибалд Джозеф (1896 – 1981)



Глава 2. Странное призвание

1

Ранним весенним утром, за завтраком на тёмной закопченной кухне, с ногами в носках, протянутыми к огню, запахами горящих дров и горячих лепешек, которые делали его голодным, он был счастлив, несмотря на то, что шёл дождь, но было Воскресение и наступило время ловли лосося.
Его мать закончила свою проворную деятельность с дровами и прочими делами, поставила блюдо в голубой горошек с гороховой похлёбкой, на выскобленный стол между ним и отцом и присела сама. Он взял свою изогнутую ложку, окунул её в блюдо, и подвинул чашку со сливками к себе. Он крутил языком над гладкой золотой поверхностью гороховой похлёбки, и делал это виртуозно, не касаясь пищи, несмотря на темноту.
Его отец в тёплом голубом свитере и заштопанных рыбацких гольфах, сидел напротив. Его, большой, как арка, рот двигался в молчании, сопровождаемый медленным движением красных пальцев. Его мать стряхнула последнюю лепешку со сковороды, на своем краю стола, села напротив того же блюда и придвинула чашку чая. Желтое масло таяло на овсяной лепёшке, которую она взяла. В кухне стояло дружественное молчание, сдабриваемое огнём за каминной решёткой и трубкой, которую курил отец. Ему было девять лет отроду, и он ходил с отцом на путину.
Он был известен здесь – мальчуган Алекса Чишольма. Он принимался мужчинами в шерстяных свитерах и высоких кожаных сапогах приветливым кивком головы, или ещё лучше молчаливым одобрением. Мальчуган этим тайно гордился, особенно когда шёл с ними, по широкой равнине со старыми, разбитыми бочками, причудливыми валунами, и неводом, умело уложенным отцом. Днище на корме скрежетало, скользя по мокрым камням, но мужчины толкали лодки вперёд, низко наклонившись против ветра, некоторые были в жёлтых морских шляпах накрывающих их плечи, другие пыхтели жаром из глиняных трубок. Он стоял рядом со своим отцом. Алекс Чишольм был главным человеком, смотритель Твидовской Рыболовной станции №3. Не разговаривая, обдуваемые ветром, они стояли рядом, наблюдая за всеми круглыми поплавками, танцующими под ударами волн в устье реки, которая впадала в море. Частенько на волне, в ярких лучах солнца, его голова кружилась. Но он сопротивлялся головокружению. Они не поймали даже половины того, что необходимо было поймать. Так тяжело, как в эти дни, рыба никогда не ловилась, здесь вдали от знаменитого лондонского рынка Биллингсгейт, они продавали улов рыбной компании в лучшем случае по кроне за фунт. Высокая фигура его отца, была освещена солнцем. Голова, маленькая на его широких плечах, с острым профилем в старой кепке и прекрасно развитой челюстью выдавала тревогу и напряжение. Время от времени в его сознании смешивались запахи развалин Бургос Клок с карканьем ворон от Дорхамских камней. В окружении молчаливого рыболовного товарищества пропитанного морской влагой, глаза мальчика время от времени слипались.
Вдруг его отец закричал. Френсис, как ни старался, никогда не мог определить первым поклёвку на поплавке; не мог отличить её от колебаний набегавшей волны, которые иногда заставляли его, по дурости, тянуть попусту, но шнур медленно пошёл в глубину, подтверждая, пришёл большой косяк рыбы. От внезапного пронзительного крика разговоры мгновенно прекратились, и команда бросилась к лебёдке, которая тянула сеть. Этот момент никогда не мог стать привычным, хотя мужчины имели собственную прибыль от ловли, о деньгах в эти мгновения никто не думал, глубокое возбуждение пробудилось в них из далёких времён. С выходящей медленно из воды сети, капала вода, пучки водорослей перевили веревки и ложились слоями на деревянный барабан. Подъём окончен, мотня невода искрилась от отборного лосося.
В ту памятную субботу, они сорок раз забрасывали сеть... Множество сверкающих тел билось и изгибалось, пытаясь прорвать сеть, перескакивая обратно в реку через низкую кромку сети. Френсис со всеми загонял рыбу к берегу, оглушая самую живучую и большую. Они закругляли сеть и поднимали её выше, рыбы становилось больше, и вся эта конструкция казалась настоящим монстром, готовым поглотить всю рыбу. Возвращаясь домой, в этот вечер, его рука была в отцовской, а их шаги гулко отдавались в вечерних сумерках. Они шагали молча, по направлению к Барли на Центральную улицу, поесть там дешёвых устриц с мятой приготовленных по особому рецепту. Их друзья шли за ними следом.
По воскресеньям после мессы, они брали свои удочки и осторожно, чтобы не выпачкать цивильную одежду – по заброшенной дороге от городской Синагоги, спускались в зелёную долину Витадер. В жестяной банке Френсиса были вонючие опарыши, собранные накануне вечером, на заднем дворе Милия. Когда день был не непогожий, с признаками шторма и запахом лабазника отец показывал ему любимые заводи, с малиново-пестрой форелью, которая извивалась на серой гальке дна. Его отец умело ловил эту рыбу, разводил огонь – не было ничего лучше хрустящей, сладковатой приготовленной на огне рыбы…
В другое время года они ходили за брусникой, земляникой или жёлтой малиной, из которых получалось прекрасное варенье. Порой мама отправлялась с ними. Его отец знал все самые урожайные места, заводил их в самые дебри, где они набирали много лесных ягод.
Когда выпадал снег и земля промерзала, они пробирались между замерзшими деревьями через границу имения Дерхмана на охоту. Его дыхание парило перед ним, его кожу покрывали мурашки от свистков сторожа. Он мог слышать, как бьётся в голове его собственное сердце, когда они проверяли свои ловушки, которые стояли почти под окнами хозяйского дома, затем домой, домой с тяжёлым ягдташём. Его глаза смеялись, в его памяти всплывал аромат заячьего пирога. Его мама была искусным поваром, женщина научилась всему своим собственным трудом – с её бережливостью, сноровкой и искусством управлять домашним хозяйством, она получала высшие похвалы от всей шотландской общины: Элизабет Чишольм великолепная хозяйка.
Сейчас, в конце собственного жизненного пути, он вспоминал, что она говорила за завтраком, сидя напротив его отца.
«Ты будешь дома пораньше, Алекс, после Бургеса»
Далее наступало молчание. Он мог видеть, как его отец был озабочен: возможно, половодьем на реке и неудачным для ловли лосося сезоном, или вынужденной формальной поездка в Бургесский Союз, которую он должен был совершить в этот вечер.
«Не собираешься ли ты к женщинам?» Спросила она с улыбкой.
Она внезапно покраснела; А Френсис недоумевал, что заставляет её так беспокоиться. «Это не единственная мысль, которая преследует меня в этом году. Для всех вас Бургес это город. И…и для тебя лучше оставаться здесь со своей семьёй и своими друзьями».
Его задумчивая улыбка осветила детство – это была улыбка Френсиса, означавшая победу или смерть. «Это очевидно Элизабет, мы должны объединиться» Он всегда не любил Бургес, как не любил чайные чашки, тугие воротнички и свои скрипучие воскресные ботинки. Но он любил и эту женщину, хотя она удерживала его. «Я полагаюсь на тебя Алекс. Ты знаешь», она произнесла это, стараясь случайно не повысить голос. «Я просила Поли и Нору приехать из Тинекастла, к сожалению Нед не может отлучаться далеко». Она помолчала. «Ты мог бы послать кого-нибудь другого в Иттал с отчётом».
Он выпрямился, и взглянул на неё так, словно хотёл пронзить взглядом, и узнать к чему она клонит по-настоящему. На первый взгляд в её россказнях Френсис ничего не заметил. Сестра его отца умерла, она была замужем за Недом Баноном, который был владельцем Объединения Таверн в Тинекастле, расположенных в шумном центре около шестидесяти мил на юг. Поли, сестра Неда и Нора десятилетняя сирота от его сестры были не в очень хороших отношениях. Но, во всяком случае, ему, их визит всегда приносил неожиданную радость.
Вдруг он услышал, как отец сказал спокойным голосом: «Я вынужден поехать в Иттал как можно скорее».
Наступило острое тревожное молчание. Френсис видел, что его мать побледнела.
«Ничего не случится, если ты возьмёшь с собой Сема Мирлиса, или кого другого из мужчин, они рады будут помочь тебе».
Он не ответил, только глянул пронзительно и быстро, внимательно изучая её. Его достоинство было уязвлено. Но она продолжала настаивать. Она приводила все возможные доводы, подалась вперед и положила свои нервно дрожащие пальцы на его рукав.
«Послушай меня Алекс. Ты знаешь, что произошло совсем недавно. Ситуация опять тревожная, очень тревожная, я слышала».
Он положил свою большую ладонь поверх её, тепло успокаивая.
«Ты не должна удерживать меня, неужели ты не понимаешь, женщина?»
Он улыбнулся и продолжил веско. «Я выйду рано и вернусь назад пораньше… время пробежит незаметно для тебя и для наших легкомысленных друзей, и ваш нерушимый союз укрепиться».
Она была побеждена, это отразилось на её лице. Она молча наблюдала, как он натягивает ботинки. Френсис похолодел и опечалился, почувствовал, что может произойти нечто ужасное. И действительно, когда его отец выпрямился и обратил взор к нему, он принял это спокойно, с некоторым раскаянием.
«Прекрати думать об этом, мой мальчик, тебе лучше остаться сегодня дома. Твоя мама нуждается в твоей помощи. Вы не успеете оглянуться, как я вернусь». Френсис нашёл в себе силы не возражать. Он почувствовал, как мамины пальцы впились ему в плечи.
Его отец постоял немного у двери, с глубокой грустью в глазах, и молча вышел.
Дождь к полудню перестал, но часы тянулись уныло и мрачно. Стараясь не обращать внимания на беспокойство матери, он всё равно мучился от неопределённости ситуации. Здесь, в этом спокойном городке им было известно, где они, и что с ними происходит, и они сохраняли спокойствие, не докучая, друг другу сочувствием. Но в Иттале, торговом центре в сорока милях от них, где находилось Правление Рыбного союза, и куда отец ездил каждый месяц отчитываться за пойманную рыбу, отношения к нему были различными. Сто лет назад Итталские торфяники расцветали красным кровяным ковром; а сейчас после бурных жизненных баталий были голыми и безжизненными. Под руководством новой протестантской церкви всё изменилось. Конвент был сформирован, народ приветствовал его на площади, популярность была необыкновенная. Когда волнение толпы улеглось, несколько католиков были затравлены собаками прямо в их домах, все остальные в ближайших районах, боялись показываться на итталских улицах. Вера его отца не согласовывалась с этими злодействами, и ему грозило особое проклятие. В прошлом месяце, была борьба, в которой здоровый представитель ловли лососей, дал собственный отчёт, о том, что происходит на рыбной ловле. Сейчас, не смотря на возобновлённые угрозы, и заботу о том чтобы оставаться, дома, он снова пошёл на ловлю… Френсис вздрагивал от собственных мыслей и время от времени его кулаки сжимались. Почему люди не могут жить мирно друг с другом? Его отец и мать не той веры, что другие, но они живут вместе, поддерживая друг друга в постоянном согласии. Его отец был хороший человек, самый лучший во всём мире,… почему они должны причинить ему зло. Как клинок погружается в масло, так в его жизнь вошёл страх, испуг от слова «религия». Холод недоумения охватывал его, почему люди ненавидят друг друга за поклонение одному и тому же Богу, только разными молитвами.
Возвращались со станции в 4 часа, сильно загребая вёслами. Нора, его двоюродная сестра, весело толкалась, мешая ему грести…его мама с тётей Поли, которая приехала в плаще, спокойно себя чувствовали на корме, - Френсиса преследовало предчувствие беды. Непоседливость Норы, опрятность её нового коричневого обшитого тесьмой платья, её демонстрация привязанности к нему, подкупала и настораживала одновременно.
Осторожно он подходил к своему дому. Это был низкий, опрятный из серого камня дом, с видом на Каналгейт, с палисадником из низко подстриженного кустарника, где летом его отец выращивал астры и бегонии. Всё остальное были владения его матери, сверкающие чистотой. От медных ручек до порожков у дверей, всё было без единого пятнышка. На подоконнике позади безупречно чистых занавесок пламенели алым цветом три герани.
Однако Нора была возбуждена, часто дышала, её голубые глаза искрились радостью. Она находилась в настроение смелости, шалости и веселья. Тем временем они подошли к дому с задней стороны, там был сад, где с материнского разрешения, они иногда играли до полдника с Ансельмом Милеем. Она наклонялась и закрывала Френсису уши, так что он чувствовал её волосы, которые обрамляли её тонкое лицо, а она что-то шептала ему на ухо. Лужи были едва видны, влажная от дождя земля побуждала их к осторожности и изворотливости.
Вначале Френсис не мог слушать – удивляясь, что при Норином присутствии, он обычно волновался, оказывая ей внимание и поклонение. Маленький и молчаливый, он видимо её опасался.
«Я знаю, он придёт», утверждала она. «Он всегда хочет играть в живого священника. Пойдём Френсис, Давай сделаем это, как ты умеешь. Давай..».
Вымученная улыбка тронула его сжатые губы. Почти бессознательно он взял лопату, лейку, старые газеты из маленького ящика для инструментов в конце сада. Следуя за Норой, он копал двух футовые борозды между лавровыми кустами, поливал их и затем оборачивал старыми газетами. Нора артистично зарывала обёрнутые кусты сухой землёй. Они только перешли на другую грядку, как появился Ансельм Милей, одетый в прекрасный белый морской мундир. Нора бросила на Френсиса взгляд полный бешеной радости.
«Привет Ансельм» она светилась приветливостью. «Что за прекрасный новый костюм. Мы ждали и надеялись на тебя. Во что мы будем играть?»
Ансельм Милей воспринял вопрос благосклонно. Это был большой мальчик одиннадцати лет, вполне упитанный с розовыми щёчками. Его волосы были рыжими и кудрявыми глаза серыми. Он был единственный сын богатых и знатных родителей. Его отец владелец прибыльной фабрики костной муки, которая работала на другой стороне реки. Судьба его была уже определена, собственным выбором и выбором его набожной матери. Поступить в Холливел, известный католический колледж в Северной Шотландии, и стать священником. С Френсисом они прислуживали в церкви Святого Колумба. Обычно на литургии, он стоял на коленях, с глазами полными слёз. Присутствующие монашки гладили его по голове. Он был известен, как хороший и набожный мальчик.
«Мы идём на литургию», сказал он. «В собор Святой Джулии. Сегодня её святой день».
Нора хлопнула в ладоши. «Возьми для её прославления несколько лавровых кустов. Ты же для этого так оделся?»
«Нет». Ансельм отрицательно покачал головой. «Мы молимся, а не играем. Представьте, я одет в церковную одежду и выношу дароносицу. Ты белая Картезианская сестра. А Френсис мой прислужник. Ну а сейчас вы все готовы?»
Внезапно он поднял руки над головой Френсиса. Они не был в том возрасте, когда анализируют отношения между собой. Френсис знал только, что Ансельм относится к нему, как к лучшему другу, а его различные затеи вызывали у него улыбку одобрения. По отношению к Богу он имел безоговорочную веру. Это было чувство неосознанной защищённости неизвестно почему, и на самом деле существовало, как нежное чувство глубоко в нём запрятанное. Когда Ансельм пылко декларировал на Христианском уроке, «Я люблю и верю нашему спасителю, до глубины своего сердца», Френсис, перебирая в своём кармане мраморные шарики, покрытые ярко красной краской, ушёл молча из школы домой и растворил окно.
На следующее утро, когда Ансельм уже готовый к визиту благотворительности пришёл в школу с поджаренным цыпленком, для старой жены рыбака Мег Пакстон, страдающей циррозом печени и гастритом кишечника, субботние ночные скандалы, которой были слышны в устье реки. Френсис одержимый любопытством, что же там в пакете, пробрался в гардероб пока шёл урок, раскрыл пакет с жертвенной птицей и уничтожил её со своими соратниками. После этого, положил на её место головы трески. Слёзы Ансельма, истошные крики Мег Пакстон, долго приносили ему какое-то дьявольское удовольствие.
Сейчас, он смущался, играя в другого мальчика, избежавшего тот случай. Он сказал медленно: «Кто пойдёт первым?»
«Конечно я», произнёс Ансельм. Он всегда поддерживал собственную позицию лидера. «Пой Нора: Отче наш».
Под звуки визгливого Нориного пения процессия двинулась в путь. Так они и двигались вдоль лавровых кустов, Ансельм время от времени поднимал руки к небесам. В следующее мгновение, он переступил через канаву и, споткнувшись, растянулся во весть рост в садовой грязи.
Следующие несколько секунд никто не двигался. Далее раздался вой Ансельма, с желанием встать, и чтобы Норы здесь не было. Пока Милей гнусил в грязи, «Это грех, это грех!» Она хохотала и прыгала вокруг него, повторяя. «Борись Ансельм борись. Почему только тебе унижать Френсиса?»
Я не хочу. Я не хочу», завывал Ансельм. «Я подставлю другую щёку».
Он помчался домой. Нора прильнула к Френсису обессиленная от смеха со слезами, которые текли по щекам. Но Френсис не смеялся. Он стоял в глубоком молчании на садовой земле. Почему он не прекратил заниматься такими глупостями, в то время как его отец идёт в этот враждебный Иттал трудной дорогой? Он молчал до тех пор, пока они не пошли пить чай.

В уютной передней комнате, стол был уже накрыт для главного ритуала по Шотландским обычаям, с самым лучшим китайским разрисованным чайником. Мать Френсиса села с тётей Поли, её открытое серьёзное лицо, изредка освещалось камином, её скорбная фигура, показывала трагичность переживаемого момента.
Сейчас после напряжённого дня, который в равной мере был полон сомнений и надежд, – когда она говорила себе, какими глупыми были её страхи, её уши постоянно прислушивались, не проявятся ли шаги мужа, состояние ожидания было бесконечным для неё. Она была дочерью Даниела Глинни, маленького несчастного пекаря, выбранного открытым голосованием проповедником их собственного Христианского братства в Даррове. Это город кораблестроителей, необыкновенно унылый, расположенный в двадцати милях от Тинекастла. Ей было восемнадцать, когда она в течение недельных каникул, считая кексы за конторкой родителя, воспылала внезапной любовью к молодому Твидсайдовскому рыбаку, Александру Чишольму, и быстро вышла за него замуж.
Теоретически, несовместимость и недолговечность такого союза предсказывалась. В жизни такие действия редко имели успех. Чишольм не был фанатиком веры, спокойный, легко увлекающийся, он не имел желания спорить с женой по вопросам её веры. А она со своей стороны, безусловно верившая в Бога, основы веры были заложены отцом, относилась терпимо к своему мужу и не тянула его в свою епархию.
Даже когда однажды перевозки стали затихать, она знала удача придёт. Он был, по её словам, очень уютный, близкий и чувствующий. Никогда не отказывал в помощи по хозяйству, ухаживал за птицей, чистил пчелиные ульи и перегонял мёд. Его астры были самыми лучшими в Твидсайде, его шутки были лучшими на праздниках, он прекратил свои занятия голубятней, когда увидел, что Френсис проявляет интерес к ремеслу. Длинными, зимними вечерами, она порой вязала возле камина, рядом с кроватью Френсиса. Ветер носился и свистел вокруг их маленького дома, чайник шумел на полке камина, а её долговязый Алекс тихо возился на кухне в носках, пока она не откладывало своё рукоделие, поворачивалась к нему, и нежно произносила, - «Мужчина, я без ума от тебя».
Она порой нервно поглядывала на часы, - "Да уже поздно, обычно в это время он уже был дома». На дворе клубились облака, становясь всё темнее, вновь тяжёлые капли дождя забарабанили в оконное стекло. Внезапно Нора и Френсис вбежали в дом. Она собралась, стараясь, что бы сын не увидел тревоги в её глазах.
«Так дети!» Провозгласила тётя Поли со своего стула, свободно и вопросительно всплёскивая руками над головой. - «Вы хорошо поиграли? Это приятно. Надеюсь, ты вымыла руки. Нора? Френсис сегодня вечером ты впервые увидишь концерт. Я люблю мелодию. Храни вас Господь, девочка стань смирно. И забудь свои уличные привычки, не забывай моя леди, мы идём пить чай».
Невозможно отказаться от такого предложения. В полном удивлении от происходящего, потому что она ничего не знала, Элизабет покраснела.
«Мы не можем ждать Алекса так долго. Мы сейчас начнём». Она выжала из себя жизнерадостную улыбку. «Он прибудет с минуты на минуту».
Чай был восхитительным, как и прекрасные ячменные, пресные лепёшки с вареньем, приготовленным руками Элизабет. Но над столом витало тяжелое предчувствие беды. Тётя Поли не позволяла себе пустых замечаний, которые обычно смешили Френсиса. Все сидели смирно, прижав локти к туловищу, и отставляли маленький палец, когда пили из чашки. Старая дева около сорока лет, с уже увядающим, продолговатым, угодливым лицом, добавляющим что-то непонятное в её пышный и величественный наряд, совершенно не сочетающийся с её манерой поведения. Она выглядела, как модель, сознающая свою аристократичность. Её кружевная шейная косынка, прикрывала впалую грудь от декольте, её нос красный от горячего чая, птичка на её шляпке, наводили на ироничные размышления.
«Давай думать Элизабет» - она тактично помолчала. «Они должны иметь снисхождение к мальчику. Милей - Нед знает его отца. Прекрасная вакансия выпала Ансельму» она, совершенно не двигая головой, окинула Френсиса своими добрыми все понимающими глазами. «Мы хотим тоже послать тебя в Холивел, молодой человек. Элизабет тебе понравится видеть твоего мальчика проповедующим с кафедры».
«Нет, только не мой сын».
«Чрезвычайно люблю только эти занятия». Сказала тётя Поли проникновенно.
Элизабет даже не улыбнулась. Её сын должен стать великим человеком, она была уверена, известным юристом, возможно хирургом, она не могла думать о нём, как о живущем в нищете, винясь перед ним, за собственную тяжёлую жизнь. Возвращаясь к своим дальнейшим уговорам, она объявила: «Я надеюсь, Алекс поддержит это предложение. Это… это должно произойти обязательно. Он должен будет воспользоваться таким случаем, чтобы не жалеть потом».
«Может быть, это не его путь, но это то что надо». Заключила тётя Поли решительно.
Элизабет покраснела болезненно, выходя из задумчивости. «Он должен уже давно возвратиться из этих лачуг … он всегда приходил сюда из Иттала. Не скрываясь, она постаралась вытереть слёзы. «Я не должна думать, будто бы он забыл про всех нас. Он очень рассеянный человек». Она помолчала. «Мы дадим ему ещё пять минут до следующей чашки чая тётя Поли?»
Но чай уже кончился, и незачем было его продолжать. Стояло настороженное молчание. «Что могло с ним случиться?»… Должно быть, он уже никогда не вернётся?». Боль и слабость не могли захватить Элизабет надолго. Последний взгляд в свете камина изменился, она вся собралась. «Извините меня тётя Поли, я сбегаю пока вниз и посмотрю, что там произошло с ним. Я не надолго».
Френсис страдал от неизвестности все это время, скрывая свой страх, он смотрел в узкое окно. В темноте было не видно его страдающее лицо и смущение, его отец неописуемо сильный, борющийся … повален толпой … болезненно стонет и бьётся головой по булыжной мостовой. Необъяснимый страх охватывал его. «Я пойду с мамой», сказал он.
«Это невозможно мальчик». Она улыбнулась приветливо. «Ты останешься дома, и встретишь наших гостей»
Неожиданно, тётя Поли затрясла головой. До сих пор она не осознавала и не поддавалась растущей тревоге. Она, как бы отсутствовала, в настоящем. Но с решительной прозорливостью она заметила: Возьми мальчика с собой Элизабет, Нора и я прекрасно управимся сами.
Наступила пауза, в течение которой он умолял мать глазами.
«Хорошо … ты можешь собираться».
Его мать подала ему его тонкое пальто, накинула на него плед, взяла за руку и вывела из тёплой светлой комнаты.

На улице стояла бурная и тёмная ночь. Дождь поливал булыжную мостовую и сливался вниз по придорожным канавам. Они продвигались вверх по Меркат Винд подальше от площади и освещённого Бургес Холла. Снова страх надвигающейся темноты охватил Френсиса. Он старался победить его, сжав губы и попадая в нарастающий темп шагов матери.
Через десять минут они пересекли реку по мосту Бордер Бридж и продолжили свой путь вдоль болотистого берега к хижине №3. Здесь его мать остановилась в испуге. Хижина была заперта и казалась покинутой уже давно. Она оглянулась в недоумении, затем вдруг увидела слабый огонь маяка, который чуть теплился в дождливой темноте за милю вверх по реке. Это была хижина №5, где жил Сем Мирлес, смотритель маяка. Хотя он уже ни на что не годился, беспробудный пьяница, но он мог сообщить им какие-то новости. Она вновь двинулась вперёд, медленно продвигаясь через затопленную пойму, спотыкаясь о невидимые островки травы, заборы и канавы. Френсис, защищённый ею, мог чувствовать её тревогу, которая росла с каждым шагом.
Наконец они пришли к этой хижине, деревянная хибара из ящичных досок, одиноко стояла на берегу реки, позади большого валуна, в окружении сетей. Френсис не мог это долго переносить. Задерживая прерывистое дыхание, он попробовал отворить дверь. И в завершении всего этого дневного страха, он закричал громко от ощущения боли, его зрачки расширились от шока.
Его отец был здесь с Семом Мирлисом, как бы развалившись на скамейке, его лицо было бледным и в крови, одна рука была приподнята и небрежно перевязана, большая глубокая рана пересекала лоб. Оба мужика были в своих свитерах и рыбацких башмаках, стаканы и выпивка стояли около них на столе, грязно красные тампоны валялись вперемешку с черпаком и прочим хламом. Ветер качал лампу и бросал слабый жёлтый свет на всё это, поочерёдно освещая то дальние иссиня тёмные углы, то ветхий потолок.
Его мать бросилась вперёд и стала на колени, возле скамейки. «Алекс … Алекс тебе плохо?»
Не смотря на то, что его глаза были закрыты, он улыбнулся, или постарался улыбнуться, своими бледными засохшими губами.
Не так плохо, не так просто убить меня женщина».
Слёзы брызнули из её глаз, рождённые его упрямством и её любовью к нему, слёзы ненависти к тем, кто бросил его здесь умирать.
«Когда я пришёл, всё уже было сделано», попытался неуверенно вмешаться Мирлис. «Но я успел влить в него глоток или два спирта»
Она обратила внимание на другого человека, пьяного как в обычный субботний вечер. Она почувствовала пробуждение гнева, за то что этот алкаш пытался поддерживать Алекса выпивкой при такой ране, вместо того чтобы помочь ему по настоящему. Она увидела - он потерял большое количество крови … но она ничем не могла помочь ему в этом состоянии … она должна как можно скорее унести его отсюда ... как можно скорее». Она прошептала решительно:
«Можешь пойти со мной домой Алекс?»
«Я думаю смогу, женщина… если ты поможешь мне немного».
Она думала быстро, подавляя собственную панику, и собственную нерешительность. Весь её инстинкт самосохранения был обращён на него, заботой, светом и уходом. Она видела, что ему очень плохо, в ране у виска белела кость, необходимо было остановить кровь. Она обратилась к сыну.
«Беги быстрей назад Френсис. Скажи Поли, чтобы она подготовилась к встрече с нами. И затем немедленно беги за доктором»
Френсис действовал как в лихорадке, совершенно ослеплённый, он пытался хоть что-нибудь понять. Бросив последний взгляд на своего отца, он наклонил голову, вышел вон, и побежал, что есть силы вдоль болотистого берега.
«Напрягись Алекс … дай мне твою руку». Резко оттолкнув Мирлиса, от которого она знала будет больше вреда, чем пользы, она помогала своему мужу подняться. Он, покачиваясь, медленно опёрся на свои ноги. Он был катастрофически слаб, и почти не осознавал, что делает. «Сем, я ненадолго уйду», произнёс он заикаясь. «Спокойной ночи».
Она прикусила губы в нечеловеческом усилии и упорстве, вывела его наружу навстречу сплошной стене дождя. Как только дверь за ними захлопнулась, и он оказался бессильный и неуправляемый в этой непогоде, она ужаснулась, что ей предстояло пережить при возвращении через затопленные поля с беспомощным мужиком в охапке. Но внезапно, спасительная мысль охватила её. Почему она не пришла к ней раньше? Если она пойдёт короткой дорогой через Тайлвокский мост, она сократит путь не меньше чем на милю, и уложит его в постель раньше на полчаса, час. Она взяла его решительно под руку. Под проливным дождём, поддерживая его изо всех сил, они направилась вверх по реке к мосту.

Сперва она даже не представляла всей трудности собственной затеи, но вдруг до его слуха дошёл рокот бурлящей воды и он остановился.
«Какой дорогой мы идём, Лиза? Мы не сможем пересечь Тайлвокский мост через Твид в такой ливень.
«Помолчи Алекс … не трать силы на разговоры». Она ласково толкала его вперёд.
Они подошли к мосту, вода совсем чуть-чуть не достигала пролёта, набранный из деревянных планок связанных верёвками, он был построен в самом узком месте реки, стоял шум текущей воды, он редко использовался, так как Тайлвокский мост был закрыт много лет назад. Несмотря на это Элизабет ступила на это ветхое сооружение, темнота, близость ревущей воды, разрывали её душу сомнениями и дурными предчувствиями. Она остановилась в нерешительности, потому что это была уже не комната, где она знала каждый уголок. Оглянувшись назад, в испуге и отупении, она вдруг увидела фигуру собственного мужа, раскачивающегося от слабости и готовую ей помочь.
«Можешь ты держаться за верёвочные перила?»
«Да я держусь за них».
Она отчётливо увидела, что толстая перильная верёвка зажата в его большом кулаке. Обезумевшая, задерживая дыхание и почти в бреду, она не могла повернуть назад. «Старайся следовать за мной». Она огляделась и ступила на мост.
Они начали переходить мост. На половине пути его ноги поскользнулись на мокрых досках. Это было опасно и в спокойную ночь. В эту было крайне опасно, вода в Твиде прибывала и достигала уже его настила. Временами она была до колен. Он боролся с ветром и давлением воды. Но они были измучены борьбой, а он ещё и тем, что было с ним в Иттале. Его другая нога тоже заскользила, сапоги-заброды были полны воды и казались наполнены свинцом.
От его крика она обернулась и с визгом схватила его ещё крепче. Река вырвала поручни из его сжатых кулаков, она своими руками обхватила его; прижалась вплотную, безнадёжно, вплоть до смерти поддерживать его. Через мгновение вода и шум потока смыл их вниз.
Всю эту ночь Френсис ждал их. Но они не пришли. На следующее утро их нашли в объятиях друг друга, вниз по течению, в спокойной воде на песчаном пляже.

2

Однажды в четверг вечером, в сентябре, четыре года спустя, когда Френсис Чишольм заканчивал собственный путь из Даррелла, вдоль привычного поворота с потрескавшейся вывеской пекарни Глина, он пришёл к важнейшему решению. Он с трудом дотащился до присыпанного мукой проезда, отделяющего пекарню от магазина. Его щуплая фигура, странно выглядела из-за большой грубой одежды с чужого плеча, в которую он был одет. Его лицо несло выражение униженности, большее, чем у тех, кому подают с чёрного хода; он и прошёл через чёрный ход, поставив свое пустое ведро возле бочки, которая служила для сбора дождевой воды, его тёмные глаза были полны печали и устремлённости.
На кухне Малком Глин сидел за столом – как всегда застеленным грязной скатертью с немытой посудой, развалясь в любимом кресле, доставшемся по наследству, с довольно глупым выражением лица для своих семнадцати лет. Одной рукой он теребил свои грязные чёрные волосы, перхоть из которых засыпала всю одежду, другой поглощал сладкие пирожки, которые пожарила его мать, по случаю его приезда из Колледжа Армстронга. Френсис взял свой ужин из духовки, маленький кусок хлеба с кусочками подгоревшего картофеля, это всё что ему давали на ночь, очистил место возле себя, напротив грязной застеклённой витрины, за которой миссис Глин обслуживала с недовольным видом своих постоянных покупателей. «Ты можешь не шуметь, когда я учусь? О Боже! Что за руки! Когда ты научишься их мыть перед едой?» В упорном молчании, это его лучшая оборона, Френсис взял в свои огрубевшие от реки пальцы нож и вилку.
Внутренняя дверь заскрипела и открылась и миссис Глин, осторожно шаркая ногами, вошла. «Ты ещё не поел дорогой Малком? Я приготовила наилучший сливочный крем на свежих яйцах и молоке, это то что ты любишь»
На что он проворчал: «Я был голоден весь день». Глотая и глубоко пыхтя от пресыщения, он выдохнул и с издёвкой заметил. «Слушать надо и делать так, как я говорю».
«Это тоже учёба сынок, сразу не усвоишь». Она мгновенно перевела разговор. «Но это сохранит ваше достоинство… только надо стараться делать это, поверь мне».
Он отодвинул свою пустую тарелку, чтобы она её забрала и перед ним появилось глубокое блюдо со сливочными пирожными. Он начал бросать их в себя, она наблюдала за ним заботливо, радуясь каждому его глотку, её согнутая фигура в разорванном корсете, в ветхой одежде и перекошенной юбке надоели ему. Её сморщенное лицо с длинным тонким носом и тонкими губами было полно материнской любви.
Она прошептала заботливо: «Я так рада, что ты вернулся ещё до вечера, сынок". Твой отец на собрании».
«О нет!» Малком приподнялся с трудом в отрицательном восклицании. «В Церковном собрании?»
Она закивала своей маленькой головкой. «На открытом воздухе. На поляне».
«Нам туда обязательно?»
Она ответила со странными нотками недовольства и гордости: «Это только желание вашего отца, и не нам её обсуждать Малком. А пока он на проповеди, мы лучше тоже поедим».
Он гневно запротестовал. «Ты мама можешь любить это. Но это мне не по силам вынести, оставаться здесь, с отцом и его прихожанами и детскими возгласами «Холи Дан». Это было не так плохо в детстве, но сейчас, когда я уже почти адвокат!» Он внезапно остановился, так как внешняя дверь вдруг отворилась, и его отец Даниель Глин медленно вошёл в комнату.
Холи Дан приблизился к столу, невозмутимо отрезал себе пласт сыра, налил стакан молока и, продолжая стоять, начал есть эту простую еду. Освободившись от своей рабочей одежды, в стоптанных войлочных тапочках, он стал ещё меньше со своей сгорбленной фигурой, в засаленных чёрных штанах, старом затёртом пиджаке тесном и коротком, с пластмассовой манишкой и чёрным галстуком. Манжеты тоже были пластмассовыми, сохраняя чистоту, они были треснуты, ботинки были латаны-перелатаны. Он был явно сутулым. Его взгляд обычно беспокойный, часто восторженно отчуждённый, был сейчас задумчивым и добрым, из-за очков в стальной оправе. Продолжая жевать, он задержал своё внимание на Френсисе.
«Ты выглядишь усталым», сын мой. Ты уже пообедал?»
Френсис кивнул. В комнате посветлело после его прихода. Взгляд, обращённый на него, напомнил ему взгляд матери.
«Имеется ещё кусок вишнёвого торта, я только что вытащила его из духовки. Ты можешь взять кусочек, если есть желание, на верхней полке».
От бессмысленного расточительства миссис Глин засопела: рассматривая его доброту так, словно он сделает их банкротами или нищими. Её голова склонилась в великой скорби.
«Когда ты думаешь уходить? Если мы выйдем сейчас, я закрою магазин».
Он достал свои большие серебряные часы с жёлтой цепочкой. «Да закрывай сейчас, мать, Божье время работы прошло. Кроме того, не так много у нас покупателей по вечерам».
Пока она опускала вниз рол ставни, которые закрывали довольно чёрствую выпечку, он стоял, отрешённо, обдумывая предстоящее времяпровождение в грядущую ночь. Затем произнёс. «Поехали Малком!» И к Френсису: «Позаботься о себе сын мой. Не опаздывай к завтраку!»
Мальком перевёл дыхание, закрыл книгу и одел собственную шляпу. Он с недовольным видом последовал за своим отцом. Миссис Глин с трудом натянула ещё детские перчатки, приняла с видом мученицы приветливое выражение лица. «Не забудь убрать тарелки сейчас». Она обратилась к Френсису вымученной улыбкой. «К сожалению, ты не едешь с нами!»

Когда они наконец ушли, он предпочёл положить свою голову на стол. Его новое героическое решение захватило его, он думал о Вили Тулочи, представив его героический образ. Побросав грязные тарелки в лохань, он начал их мыть, быстро проверяя чистоту и нахмурив от усердия брови.
Яркое состояние милости вошло в его душу в тот момент, перед похоронами, когда Даниель, яростно сказал Поли Банон: «Я возьму сына Элизабет. Мы последние его родственники. Он должен быть с нами!»
Такая поспешная щедрость одного, не имела продолжения для него. И это подтвердилось, когда позже миссис Глин в грязной сцене, пыталась заграбастать малые деньги, которые остались от его отца, и те что были получены при распродаже; Поли была обманута, хотя имела все права на опеку и на наследство.
Такой беспредел жадности внезапно прекратил все контакты между Банонами, болезненно отразился и на Френсисе, так словно он невольно был виноват в этом: Поли униженная и оскорблённая, за всё то, что она сделала хорошего, могла спокойно выкинуть его из собственной памяти.
На его прибытие в семью пекаря, всеми было воспринято, как необычное событие, он прибыл с новым ранцем за спиной прямо в Даровскую академию: в сопровождении Малкома, вымытый и ухоженный. Миссис Глин, наблюдала, за уходящим школяром, из двери магазина с неясным привкусом собственности в воздухе.
Увы. Благотворительный пыл вскоре угас. Даниель Глин был христианин, добрый благородный, который посылал собственные трактаты им сочинённые со своими пирогами и каждую субботу вечером он на своей единственной лошади следовал через весь город с большим плакатом по бокам скотины. «Люби соседа своего как самого себя». Но жил он в блаженных мечтах, из которых он периодически выходил, озабоченный до холодного пота при встречах с кредиторами. Работая сосредоточенно, надеясь на покровительство Авраама, его ноги месили тесто в огромной кадке, как могли, что он забывал даже про собственного сына. Когда вспоминал, то мог взять маленького мальчика за руку на задний двор с куском хлеба кормить воробьёв.
Убогая, неумелая и жадная, принимающая собственного мужа, как развивающегося неудачника, которого грабили грузчики, продавщицы, покрывающие друг друга, постепенно приводя в упадок и бедность, разворовывая от мелочи до более крупных сумм, миссис Глин открыла во Френсисе причину всех их неудач, злого гения. Привлекательность суммы в 70 фунтов, которые она получила с ним, быстро погасла, из-за дорогих покупок. Даже не предаваясь экономии, её расходы на его одежду, его пищу, на учёбу в школе были выше Голгофских мук. Она попрекала его каждым куском. Когда его брюки износились, она достала из подвала старый зелёный костюм Даниеля, реликт юности её мужа, такой устаревший и неприглядный по форме и цвету, это пришлось ему носить, глотая слёзы обиды на улице, защищаясь от насмешек более бедных мальчишек. Кроме этого, Малкомовские оплаты за Академию всегда приносили страдания, она обычно забывала платить за обучение Френсиса, пока ужасная бледность унижения, уличающая его, как неплательщика перед классом, не заставляла его униженно просить её оплатить обучение.
Затем она изображала отдышку, страдала от сердечного приступа, хватала себя за грудь, считая каждый потраченный шиллинг, как будто это были её капли крови.
С момента его рождения это было самое сильное испытание для него. Испытывать одиночество… одиночество было ужасным для маленького мальчика. Чтобы не сойти с ума, он предпринимал длительные прогулки в том районе, где жил, здесь были стремительные реки и водилась форель. Он провожал взглядом уходящие корабли, полный тоски, сжимал козырёк своей фуражки зубами, чтобы подавить отчаяние. Находясь, всё время в конфликте и в преследовании, он не осознавал, где он находился, его радость и внутренняя энергия увядали, его лицо было мрачным. Состояние счастья приходило по ночам, только когда Малкома и миссис Глин не было дома. Когда он сидел напротив Даниеля возле огня на кухне, наблюдая, как маленький пекарь переворачивает страницы Библии в совершенном молчании и с видом неописуемой радости.
Даниель спокойный, но несгибаемый в вере, не вмешивался в религию мальчика. Как он мог, когда он проповедовал непомерное терпение! Было это добавлением и даже побуждало к действию только миссис Глин. Для Христиан таких как она, которые только копили, напоминание о её материнском долге, была анафема. Это подтверждали и соседские разговоры.
Кризис наступил в конце восемнадцатого месяца, когда Френсис неблагодарным умом, совершил плохую выходку по отношению к Малкому, победил его в открытых испытаниях в школе. Это невозможно было вытерпеть. Неделями нытьё преследовало пекаря везде. Он был на пороге другого краха. Было принято решение, образование Френсиса закончено. Притворно улыбаясь, словно за все месяцы, которые были до этого, миссис Глин, провозгласила, он уже маленький мужчина и ему уже пора оплачивать свой ночлег, в противном случае, ему придётся взять собственные манатки и катиться куда подальше. Он ушёл работать в Даров Шипярд, как помощник клёпальщика, в двенадцать лет, за три шиллинга и шесть пенсов в неделю.
Пятнадцать минут восьмого он закончил свой ужин. С большой проворностью, привёл себя в порядок перед маленьким зеркалом и вышел. Ещё было светло, но вечерний воздух заставил его закашлять. Он затянул своё пальто потуже, и поспешил на Хай Стрит, по направлению к Даровскому духовному собору, пробежав расстояние до докторской лавки на углу с двумя похожими на луковицу красным и зелёным пузырьками на витрине и большой латунной пластиной. Доктор Сазерленд Тулоч терапевт и хирург. Губы Френсиса пересохли от страха, когда он вошёл.
Магазин был слабо освещён и наполнен ароматами алое и других лекарственных растений и настойками на корнях. Полки тёмно зелёных бутылок заполняли всю стену и в конце три деревянные ступени давали доступ к месту, где доктор Тулоч производил свои консультации. Позади длинного прилавка уставленного лекарствами на мраморной крышке, забрызганной красноватым воском, стоял старший сын доктора крепкий веснушчатый парень шестнадцати лет с большими руками песочного цвета и молча улыбался.
Он улыбнулся сильнее, так как был рад Френсису. Затем двое парней посмотрели друг на друга и по сторонам, как бы проверяя обстановку и снова стали смотреть друг на друга.
«Я опоздал, Вили!» Френсис невольно остановил свой взгляд на углу прилавка.
«Я тоже опоздал, готовил лекарства для отца, я помогаю ему». В настоящее время Вилли начал своё обучение в Армстронг колледже. Доктор Тулоч шутливо назвал его своим ассистентом.
Наступило молчание. Старший мальчик внимательно и пытливо осмотрел своего товарища.
«Ну что ты принял решение?»
Взгляд Френсиса был неуверен и направлен в сторону. Он задумчиво кивнул и обронил.
«Да».
«Ты прав Френсис». Вили одобрил и поддержал планы и решение Френсиса на будущее.
«Я не могу здесь так долго оставаться».
«Я не могу … больше…» пробормотал Френсис, «никому не нужен, исключая …только… моего дедушку и тебя». Его худое юное лицо сморщилось в гримасе, ярко покраснело, и последние слова застряли в горле от волнения.
С полной симпатией и пониманием Вилли успокоил: «Я поищу работу для тебя. Каждую субботу в шесть тридцать пять отсюда уходит поезд на Алстид … Спокойно. Здесь отец». Он отошёл в сторону с независимым видом. Дверь в хирургическую отворилась и появился доктор Тулоч, провожающий своего последнего пациента. Далее доктор обернулся к мальчикам, энергичная, бородатая с тёмной кожей фигура в тёмно сером твидовом костюме, с густыми и блестящими волосами, представляли его, как человека наполненного жизнью. Он один имел репутацию вольнодумца, открыто поддерживал Роберта Ингерсола и профессора Дарвина, имел необыкновенное обаяние и слыл самым грамотным доктором в округе. Так как впалые щёки Френсиса, делали его похожим на мертвеца, то доктор, как всегда, по-доброму пошутил. «Ну, мой мальчик, не нашёлся видать убийца для тебя! О да ты ещё не умер! Видать уже скоро! Такой приятный молодой человек покинет большую семью». Улыбка юноши была приятна этому человеку. Доктор взбодрился, глаза его заблестели от радости, он привёл себя в мальчишеское состояние: «Выше голову маленький кормилец – это всё не будет продолжаться столетие». Прежде чем Френсис мог ответить, доктор жизнерадостно засмеялся, натянул свою огромную шляпу на затылок и начал натягивать свои походные перчатки. Направляясь к выходу к своей двуколке, он бросил не оборачиваясь: «Не вздумай кормить его Вилли. Горячая синильная кислота как всегда в девять»

Час спустя, в полном согласии, два мальчика шли в дружеском молчании к дому Вилли, к большому уже ветшавшему дому, смотрящему на Зелёную улицу. Порой они разговаривали в полголоса, обсуждая планы назавтра и поднимая настроение Френсиса. Жизнь не казалась отвратительной в компании Вилли Тулоча. Их отношения ещё не испортились разногласиями. Однажды они, весело резвясь, спускались с одноклассниками по Кастл Стрит, взгляд Вилли остановился на католической церкви, мрачный, но безобидный в свете газового фонаря. «Пошли», он предложил это в каком-то почти животном духе. «Я получил шесть пенсов. Давай войдём и исповедаемся в наших грехах и получим прощение!» Затем, оглянувшись вокруг, он посмотрел на Френсиса в окружении учеников. Он покраснел, от благородного волнения. Он не предполагал глупого выпада, который мог последовать от Малкома Глина, который ухватился за это предложение и ловко спровоцировал их на драку.
Возбуждённые верой и неверием, Френсис и Вили боролись до крови, которая не заставила их остановиться. Это была справедливая драка, показавшая безрассудную храбрость, и когда темнота остановила её, никто не одержал победу, но каждый получил то, что заслуживал. Но зрители не согласились с окончанием драки и предложили продолжить её после отдыха. Следующим вечером, после школы, противники вновь оказались вместе, распаляя и подзадоривая друг друга, они начали драку вновь, но уже били по голове. Снова кровь, усталость, ещё большая решимость, но никто не одержал победу. На протяжении этой страшной недели они дрались как бойцовые петухи, превращая в спорт свою юношескую ненависть. Нечеловеческий конфликт, необоснованный и бесконечный стал для каждого навязчивой идеей. Затем в субботу они оказались один на один в совершенном одиночестве. Критический момент наступил, земля разверзлась, небо померкло, каждый обхватил шею другого смертельной хваткой. Вили прохрипел: «Я не хочу драться с тобой, я люблю настоящего мужчину! Френсис протёр свои наполненные слезами глаза от рыданий и бросил в ответ: «Вили, я люблю тебя больше всех в Дарроу!»
Они уже пересекли наполовину Грин, многолюдное, открытое место, покрытое засохшей травой, с ветхой эстрадой посередине, ржавым железным туалетом в дальнем конце, несколькими скамейками в основном без спинок, где бледнолицые дети и бездельники курили и шумно спорили, когда внезапно Френсис увидел, с мурашками по всей коже, что они двигаются прямо навстречу его деду. В самом дальнем конце из маленькой, ржавой, кабины туалета, на которой были написаны слова «Мир на земле и добрые пожелания мужикам». Напротив туалета с надписью стоял раскладной вполне приличный старый стол со стулом, на котором сидела миссис Глин, всем своим видом показывая собственную жертвенность, вместе Малкомом, угрюмо прижимающим к себе книгу песнопений. Между объявлением и диковинным сидением, на низком деревянном помосте стоял тридцатилетний Холи Дан.
Пока дети добрались до этого места, Даниель уже завершал свою открытую молитву, с непокрытой головой. Оказалось, они поспели как раз к началу его обращения. Это была благородная и прекрасная церемония. Всё исходило из Даниеля, как послание его ясной, простой души. Его молитва была основана на братстве, любви к ближнему и богу. Мужчины должны помогать молодым людям, нести мир и добрую волю всей земле. Если бы он мог принести человечеству эту простую мысль! Он не спорил с церковью, но проповедовал мягко. Это не было формой имеющей значение, но основой были гуманность и милосердие. Да и терпение! Это был не плохой тезис, но звучал сентиментально, потому что не имел применения в жизни.
Френсис неоднократно слышал своего деда и ранее, чувствовал волнение и невольную симпатию к таким взглядам, которые заставляли смеяться на Холи Даном половину города. Сейчас взволнованный своими собственными намерениями, его сердце прониклось пониманием и уверенностью в стремлении к мировой свободе от жестокости и ненависти. Внезапно, в то время как он стоял и слушал, он увидел Джо Моира, с судоверфи, который незаметно распределял свою команду захвата вокруг собрания. Сопровождающая Джо команда, состояла из людей, околачивающихся возле Даровских подвалов, они были с кирпичами в руках, гнилыми фруктами, и промасленными тряпками, которые выбрасывались из котельной. Моир был туповатый, привлекательный великан, который когда выпивал весело гонял всех, пока они не прятались в общественных местах или за парадными дверями. Он размахивал руками, разбрасывал мелкие камни и кричал: «Эй! Дан! Прими нас в свою компанию потанцевать и попеть!»
Глаза Френсиса засверкали на бледном лице. Они были готовы защитить собрание! Он уже видел, как миссис Глин выпутывала из своих седых волос расплющенные помидоры. Испуганное лицо Малкома, закрывающего свое искажённое лицо, обрывками промасленной тряпки. Он был охвачен каким-то диким, звериным ликованием.
Затем он увидел лицо Даниеля: ещё не осознающего опасность, в каком-то странном порыве, каждое слово рождалось пульсацией духа, из глубины его души.
Он двинулся вперёд. Совершенно не осознавая, как или почему, он увидел себя стоящим в Моирской толпе, ощущая локти противников и сдерживая собственное дыхание: «Не делай этого Джо! Пожалуйста не делай! Мы с тобой друзья, не так ли?»
«Ну!» Моир бросил взгляд вниз, его пьяный свирепый вид превратился в дружелюбный. «Во имя Христа, Френсис!» Затем медленно. «Я забыл, он был нашим дедушкой». Наступило тревожное молчание. Затем повелительно к своим последователям: «Двинули отсюда братва, нам надо подняться на Площадь и пусть они поют здесь свой Аллилуйя!»
Они побрели прочь со своими привычными шутками и прибаутками. Никто и даже Вили Тулоч не знал, почему трагедия миновала.
Некоторое время спустя, входя в собственный дом, Вили спросил, ещё переживая происшедшее. «Почему ты это сделал Френсис?»
Френсис ответил возбуждённо: «Я не знаю…» И чтобы хоть как-то разъяснить «Я достаточно жил в страхе последние четыре года. Если бы мои отец и мать не утонули, они бы остановили этих людей…». Он отвернулся, так как не мог говорить от волнения.
Молча Вили отправился в гостиную, которая после уличных сумерек, казалась наполненной светом и звуком, поражала своим комфортом и покоем. Это была большая, с высоким потолком комната для приёма гостей, обклеенная обоями, отделанная красным довольно потрёпанным плюшем, старыми стульями, треснутыми вазами, висячим звонком, маленькими пузырьками с этикетками, коробочками из-под пилюль, на полочках, игрушками, книгами для детей, потёртыми рукописями здесь и там. Несмотря на то, что было уже около девяти вечера, никто из Тулочей не был в постели. Семеро Вилиных братьев и сестёр: Джин, Том, Ричард, - казались абсолютно похожими друг на друга. Даже их отец порой не мог их различить. Все были погружены в различные занятия, кто читал, кто писал, кто рисовал, кто боролся и дул на горячий ужин из хлеба и молока. Их мать Агнесс Тулоч, сонная, пышная женщина, с наполовину распущенными волосами и распахнутой грудью, которой она кормила ребёнка лежащего у неё на руках, слегка шевельнулась и прикрылась полотенцем, а ребёнок продолжал безмятежно сосать, восстановив после беспокойства своё занятие, полный малыш поглощающий свою еду с упорным сопением.
Она улыбнулась им, как бы приглашая войти, особенно Френсиса. «Здесь тебе будет так же как им, моим мальчикам. Джин убери тарелки и ложки, Ричард оставь в покое Софью. Джин дорогой, подай чистую пелёнку для Сазерленд из стопки! А также посмотри, не вскипел ли чайник для пунша вашего отца. Что за прекрасная погода стоит сейчас у нас. Доктор Тулоч говорит, это позор не замечать этого. Присядьте Френсис. Томас, неужели тебе отец не говорил, чтобы ты не мешал другим!» Доктор всегда вносил в дом ещё больший беспорядок: корь раз в месяц, и ветрянка вдобавок. Сейчас Томас, шести лет отроду, был очередной жертвой. Его голова была острижена и пахла карболкой, но он был счастлив в этой семье, не смотря на стригущий лишай.
Стеснённый всей этой толпой, он присел на диван возле Джин, четырнадцатилетняя девочка точная копия матери, с такой же кремовой кожей, с такой же приветливой улыбкой. Френсис получил свой ужин - хлеб с горячим молоком приправленный корицей. Он ещё не вышел из внезапного состояния злости: у него в груди ещё горел огонь и поэтому он ещё стеснялся своего состояния. Здесь появилась другая проблема для его неокрепшего разума. Почему эти люди были так добры, счастливы и довольны? Подчиняясь импульсу рационализма, отвергать, или игнорировать существование Бога, они уже были прокляты, адский огонь уже горел под их пятками.
В четверть десятого шум «собачьей» упряжки, был услышан по шуршанию гравия. Доктор Тулоч стремительно вошёл, хлопнув входной дверью, и оказался в центре атакующей его толпы. Когда шум и гам утихли, доктор сердечно поцеловал свою жену, плюхнулся на свой стул со стаканом пунша в руке, окунул ноги в свои старые тапочки, маленький Сазерленд заквохтал на его коленях, поймав взгляд Френсиса, он перевёл свою бурную энергию в дружескую насмешку.
«Не я ли говорил вам, что спиртное настоящий яд! Крепкая выпивка это бомба, именно бомба, не так ли Френсис?»
Наблюдая своего отца в весёлом и юморном состоянии, Вили испытал искушение и пересказал историю молитвенного собрания. Доктор похлопал его по бедру, и посмеялся над Френсисом. «Тебе повезло мой маленький Романтик Вольтер. Я никогда не соглашусь умереть, за то что ты защищал и говорил, и буду бороться, не жалея собственной жизни за то что считаю правильным только я! Джин прекрати строить заспанные глаза этому бедному мальчику. Я думаю, что ты хочешь быть медсестрой! Но тебе необходимо прежде сделать меня дедушкой пока мне не стукнуло сорок. Ну а…» Он вдруг встрепенулся, оглядывая собственную жену. « Мы никогда не будем на небесах, женщина - а мы получим наконец нашу еду и выпивку здесь».
Позже возле входной двери, Вили тряс руку Френсиса.
«Всего тебе хорошего…Пиши мне, когда доберёшься до места».
В пять утра на следующий день, когда вокруг было ещё темно, низко и печально загудел гудок Судостроительного завода, над дремавшим и невзрачным Даровом. Наполовину ещё во сне, Френсис вскочил с кровати, влез в свои полотняные шаровары и скатился вниз по ступеням. Холодное утро, с грязным туманом, встретило его своеобразным потрясением, так как пришлось идти в гуще молчаливых людей, спешащими с опущенными головами и низко пущенными плечами к воротам судоверфи.
Поверх вантового моста, позади маленького смотрового окна на воротах… Виднелись, как призраки, длинные силуэты кораблей на стапелях, они заполняли всё пространство вокруг. Внутри, скелета причудливой формы, наполовину покрытого бронёй, команда Джо Моира работала вовсю: Джо и его помощник, приладили броневую пластину с двумя другими мальчишками, которые продолжали держать
Джо добавил древесный уголь в огонь и начал раздувать его горном. Молча, автоматически, как во сне вся команда заставляла себя работать. Моир поднял свой молот, звон ударов разносился вокруг, заполняя этим шумом всю судоверфь.
Заклёпки загонялись в метал, белыми от нагрева, который они получили в жаровне. Френсис проскользнул вверх по лестнице, и просочился быстро сквозь закрепляемую арку, где как раз и клёпали громадные листы металла до плотного прилегания друг к другу, лист за листом. Постепенно всё это принимало форму корабля. Работа была горячая: нагревались возле жаровен и замерзали на лестницах. Мужчинам платили за эту работу от количества клёпок. Они хотели клепать быстро, быстрее, чем мальчики, которые подавали заклёпки на место. И заклёпки должны оставаться белыми от температуры. Если они были недостаточно пластичны, мужчины отправляли их с мальчишками назад. Они носились вверх-вниз по лестнице, то в огонь, то в холод, в согнутом состоянии, в дыму, со слезами на глазах, чумазые и потные. Френсис снабжал клёпальщиков на протяжении всего дня.
После обеда работа шла быстрее, мужчины становились небрежными, более нервными, и беспощадными к самим себе. Время окончания работы, наступало неожиданно, взрывая барабанные перепонки финальной сиреной.
В конце концов, это происходило. Этот счастливый миг наступил! Френсис стоял смирно, прикусив растрескавшиеся губы, оглохший от всего этого грохота. По дороге домой, чумазый и потный, превозмогая усталость, он думал: Завтра…завтра. Это ужасная преисподняя повториться с ним опять, и его плечи сжались ознобом.
Этой же ночью он вытащил свой тайный деревянный ящик из укромного места, давно не топленой духовки и пересчитал свои денежные накопления из серебра и меди, мрачно убедился, что их всего полтора соверена. Золотая монета, запрятанная глубоко в его брючном кармане возбуждала его. Со странным приливом вежливости, он попросил миссис Глин нитку и иголку. Она отказала ему, затем вдруг передумала и пристально посмотрела на него.
«Обожди! Здесь где-то в верхнем ящике комода была шпулька ниток, а в картонке иголки. Ты можешь их взять». Она наблюдала за ним, пока он не вышел.
В своей крошечной и убогой каморке, над пекарней он завернул золотой в бумагу и эту таблетку зашил за подкладку своей куртки. Он испытал тайную радость, когда после своей работы возвратил нитки тётке.
На следующий день была суббота, Судоверфь закрылась в двенадцать. Мысль, что может быть, он никогда больше не войдёт в эти ворота, так завладела им, что за обедом он почти не ел; он чувствовал прилив нетерпения, этого было достаточно, чтобы не обращать внимания на расспросы миссис Глин. Как только это стало возможным, он вышел из-за стола, торопливо покинул дом, и поспешил вниз по Ист-Стрит, прихватив свои пожитки.
За городом он почувствовал себя свободнее. Его сердце пело независимо от него. Это было общее состояние радости: время свободного полёта, которое он не испытывал за всё своё несчастное детство. Перед ним расстилалась дорога свободы. Однажды он был в Манчестере, он сможет там найти работу на ткацкой фабрике, он был уверен на сто процентов. Он преодолел пятнадцать миль до железной дороги в Джинстоне за четыре часа. Было около шести часов, когда он вошёл в Алстидский вокзал.
Сидя под фонарём на продуваемой ветром безлюдной платформе, он достал свой перочинный нож, разрезал подкладку своей куртки, развернул бумажную таблетку и достал оттуда золотую монету. Носильщик появился на платформе, помогая редким пассажирам, через некоторое время касса открылась.
Он поднялся со своего места, наклонился к решётке и попросил билет.
«Девять шиллингов и шесть пенсов», сказал кассир, отрывая зелёную карточку от специальной билетной кассеты.
Френсис задохнулся от волнения, у него не было столько, после всех его огненных усилий. Он протянул свою монету сквозь решётчатое окно.
Далее воцарилось молчание. - «Что за шутки? Я сказал девять шиллингов и шесть центов».
«Я даю вам полсоверена».
«О, вы даёте! Попытаешься ещё раз повторить это, юный мошенник, и я сделаю всё, чтобы ты убежал». Кассир в негодовании швырнул монету обратно.
Это было не пол соверена, это был блестящий новенький фартинг.
Он оцепенел от страдания, Френсис видел, как поезд прибыл к платформе, его загрузили, и он исчез в ночи, издав гудок. Затем его ум вяло начал понимать что произошло, в тревожном состоянии, он понимал эту загадку. Штопка, когда он её делал, была небрежной, а эта была не его, она была умелой стежок к стежку. В этот несчастный момент, он узнал, кто взял его монету: миссис Глин.
В половине десятого, в стороне от угольной копи деревни Сандерстон, в кромешной темноте от влажного тумана, который глушил свет одинокого фонаря, мужчина в двуколке почти скакал за одинокой фигурой, которая виднелась на дороге. Только одному человеку нравилось ездить в таком месте в такое время. Доктор Тулоч, укутанный в свой красный шарф, несся вперёд, вниз сквозь туман, его страшные ругательства внезапно прекратились.
«Великий Лорд Гиппократ! Это ты. Вставай. Быстро, ты жив, пошли быстрее пока мои руки не вытянули все твои сбережения». Тулоч завернул в одеяло своего пассажира, не задавая больше вопросов, он знал, что молчание более полезно для здоровья.
Не позднее половины одиннадцатого Френсис напился горячего бульона перед камином в гостиной доктора, совершенно не понимая, как он здесь очутился, да ещё рядом с котом, который мирно дремал на том же одеяле. Через мгновение вошла миссис Тулоч, с заплетённой косой, в халате до пола, всё это говорило о том, что она готовилась ко сну. Она стояла со своим мужем, рассматривая измученного мальчика, который, казалось, не осознавал своего состояния. Их тревожный разговор перешёл в неслышный шёпот. Мысленно он пытался улыбнуться, но не успел, доктор решительно шагнул вперёд, достал стетоскоп, как всегда с шуткой. «Держу пари на мои ботинки, что этот кашель результат твоей деятельности». Он не протестовал, расстегнул рубаху, давая возможность доктору прослушать собственную грудь.
Серьёзное лицо Тулоча было сосредоточено, он перестал быть похожим на себя. Его природное чувство юмора, как бы покинуло его. Он бросил взгляд на свою жену, пошевелил своими полными губами, и внезапно пнул кота.
«Пошёл к чёрту!» выкрикнул он. «Мы заставляем наших детей строить военные корабли. Мы морим их в наших угольных шахтах и на наших ткацких фабриках. Мы христианская страна. Это ясно! Но я предпочитаю быть атеистом» Он обернулся внезапно к Френсису, и продолжил со спокойной свирепостью. - «Посмотри сюда, мальчик, кого из этой толпы ты знаешь в Тинекастле? Какой это ужас? Это союз трактирщиков. Быстро иди домой и ложись в постель, пока не началась крупозное воспаление лёгких».
Френсис пришёл домой, подавляя собственное сопротивление. Всю следующую неделю миссис Глин, выглядела хмурой страдалицей, а Малком красовался в новом пуховом жилете, купленном на те полсоверена, что Глин украла.

Это была ужасная неделя для Френсиса. Вся левая сторона его груди болела, особенно когда он кашлял, он с трудом заставлял себя работать. Он смутно осознавал, что его дед дрался и воевал за него. Но Даниель давно повержен и проиграл всё. Всё, что мог предложить маленький пекарь тайно, это немного вишнёвого пирога, который Френсис не мог проглотить.
Когда в субботу после обеда он пришёл после работы домой, у него не было сил выйти снова. Он лежал наверху в своей спальне, глядя безнадёжно и грустно в окно.
Вдруг он встрепенулся, его сердце застучало от радостного волнения и неожиданности. Внизу на улице, медленно приближаясь, как шлюпка в какой-то нереальной воде, плыла шляпа, память говорила ему, что он не мог ошибиться. Да, Да: зонтик с золотой ручкой, плотно сложенный, короткий из тюленей кожи жакет с бубонами на шнурках. Он кричал беззвучно, бледными губами: «Тётя Поли!»
Дверь магазина внизу заскрипела. Осторожно ступая и придерживая подол платья с чувством собственного достоинства, но трепеща, она вошла в полуоткрытую дверь. Поли остановилась посреди комнаты, в напряжении, её губы дрожали от волнения, она, оценивающим взглядом, придирчиво и внимательно осмотрела магазин. Миссис Глин насторожилась и наблюдала за ней в пол глаза, праздно стоя около прилавка, с полуоткрытым ртом, Малком смотрел то на мать, то на гостью.
Визит Поли оказался неожиданным для жены пекаря. «Миссис Глин если я не ошибаюсь!»
Миссис Глин была в самом плохом своём состоянии: ещё спросонья, одетая в свою грязную для домашней работы одежду, блуза, распахнутая на шее, небрежно висела не заправленная в юбку.
«Что вы хотите?»
Тётя Поли взглянула на неё удивлённо. «Я пришла навестить Френсиса Чишольма».
«Его здесь нет».
«Неужели! Тогда я буду ждать его здесь, пока он не придёт». Поли села на стул возле прилавка так, словно действительно была готова ждать его весь день.
Наступило томительное молчание. Лицо миссис Глин побагровело. Она бросила в сторону: «Малком сбегай в пекарню и позови своего отца».
Малком с готовностью ответил: «Он ушёл в церковь пять минут назад. И вернётся только к чаю».
Поли перевела свой взгляд с потолка на Малкома и осмотрела критически этого неуклюжего ребёнка. Она улыбнулась ему приветливо, увидев, что он покраснел, затем, подумав, перевела взгляд проч.
В первые мгновения, миссис Глин охватило беспокойство. Она отошла от потрясения и злобно заговорила: «Мы здесь все занятые люди, и не можем себе позволить сидеть целый день без дела. Я сказала вам, что мальчик ушёл. А он как всегда, неизвестно когда вернётся, он водится со всякими подозрительными личностями. Он постоянно беспокоит нас своими поздними возвращениями и вредными привычками. Разве не так Малком?»
Малком согласно закивал.
«Вы видите, я права!» Продолжила миссис Глин. «Если я расскажу всё, что он творит, вы будете изумлены. Мы не делаем для него различий, мы христиане и смотрим за ним, как за родным. Поверьте моим словам, ему у нас хорошо и он по-настоящему счастлив».
«Я рада это слышать», Сказала Поли миролюбиво, вежливо закрывая перчаткой непроизвольный зевок, «но я пришла забрать его к себе».
«Что! Забрать совсем?». Миссис Глин схватила воротник своей блузы, шея её покраснела, а лицо стало бледнеть.
«У меня есть заключение доктора», тётя Поли заговорила чётко, почти магически, резко и понятно формулируя фразы, «о том, что ребёнок истощён, замучен работой и болен плевритом».
«Это не правда».
Поли достала письмо из собственной муфты, освободила руку от зонтика, что был в её руке. «Вы можете читать по-английски?»
«Это ложь, чудовищная лож. Он ухожен и обласкан, как мой собственный сын!»
Последовала пауза. Френсис стоял по другую строну двери, стараясь устоять из последних сил. Он слышал всё, что происходило в комнате. Дверь плавно отворилась, он вошёл прямо в центр магазина. Наступила тишина.
Удивлению тёти Поли не было границ. Входи скорей мой мальчик. И перестань дрожать. Ты хочешь остаться здесь?»
«Нет, не хочу»
Поли бросила свой взгляд на потолок.
«Тогда иди и собирай свои вещи».
«А мне нечего собирать».
Поли медленно встала, натягивая перчатки. «Тогда нас здесь ничто не держит».
Миссис Глин шагнула вперёд белая от гнева. «Вы не можете переступить через меня. Я найду на вас управу».
«Продолжайте в том же духе милая женщина». Поли многозначительно спрятала письмо в муфту. «Тогда может быть, мы узнаем, какое количество денег и ценных вещей, что остались от бедняжки Элизабет, были потрачены на её сына, а сколько на вас».
Снова воцарилось напряжённое молчание. Жена пекаря стояла бледная, злая и поверженная, одной рукой закрывающая грудь.
«Пусть они уходят мама», Промычал Малком жалобно. «Это будет хорошая уборка»
Тётя Поли раскачивала зонтик, который упирался остриём в её модный туфель.
«Молодой человек, вы дурак!» Она повернулось на 180 градусов прямо к миссис Глин. «Ну а вы женщина», она оглядела её презрительно с ног до головы, « дура следующая».
Взяв Френсиса, с видом победителя, за плечо, она повернула его от прилавка и, с гордо поднятой головой, они вышли из магазина.
Они проследовали с торжественным видом на станцию, её рука держала его полотняный пиджак очень крепко, так словно он был взят в плен, и мог сбежать в любой момент. Не доходя до станции, не говоря ни слова, она купила ему коробку Абернетских бисквитов, пилюли от кашля, и настоящую мужскую шляпу. Сидя напротив него, в вагоне они были одни, спокойно, но настойчиво она угощала его сухими бисквитами, которые увлажнялись его слезами благодарности. Он прикрывался от смущения новой шляпой, которая была великовата и опиралась ему на уши, а она сказала, прикрыв глаза от справедливого гнева: - «Я всегда знала, это существо не леди, я могла видеть это на её лице. Вы сделали величайшую ошибку, позволив ей заботиться о себе. Френсис дорогой, следующее, что мы сделаем с тобой, это подстрижёмся.

3

Это восхитительно, морозным утром лежать в тёплой постели и ждать пока тётя Поли не принёсёт завтрак, большую тарелку яичницы с ветчиной, ещё шипящей от жара, горячий чёрный чай и груду тостов, всё это на овальном металлическом подносе фирмы Олгуд Олд Эйл. Иногда он просыпался рано в страхе недоброго предчувствия; затем приходило осознание счастья, в котором он нуждался так долго под страхом и нуждой. Когда слёзы возвращались, он зарывался поглубже, в своё тёплое жёлтое одеяло, в его уютной спальне, оклеенной обоями с вьющимся сладким горошком, с паркетным полом и ковром на нём. С гравюрами фирмы Олгуд Прайз, «Лошадь во дворе пивоваренного завода» на одной стене, портретом Священника Грегори на другой и маленьким китайским сосудом возле двери, со святой водой и пасхальной пальмовой веткой, наклонённой в сторону двери. Болезнь отступила, он редко кашлял, его щёки округлились. От отдыха он получал странное удовольствие, мысли о будущем не пугали его, он принимал это с радостью.
В это прекрасное утро в последний день октября тётя Поли присела на край его кровати, предлагая ему поесть. «Лежи мой мальчик! Вставать тебе вредно!» На тарелке лежали три яйца, бекон был с хрустящей корочкой, он давно забыл, что пища может быть такой вкусной.
Он старался устоять на коленях, он почувствовал необычность её сегодняшнего поведения. И вскоре она разъяснила эту загадку.
«У меня есть новости для тебя, если ты в состоянии встать для этого».
«Какие новости, тётя Поли?»
«Маленькие волнения тебе не повредят, после месяца скуки со мной и Недом». Она скупо улыбнулась на его быстрый протест, который увидела в его глазах. «Ты не можешь угадать что это?»
Он изучал её с глубокой любовью, которая проснулась в нём, благодаря её доброте и душевности. Домашнее ангельское лицо довольно худощавое, длинная верхняя губа с пушком волос на ней, покрытые волосами родинки на щеках, сейчас были привычными и прекрасными.
«Я не знаю, что и думать тётя Поли».
Её лицо тронула улыбка, короткая улыбка удовлетворения, показывающая, что её задумка достигла такого успеха.
«Что произошло с тобой мальчик? Мне кажется, что длительный сон лишил тебя разума».
Он улыбнулся счастливо, с взаимопониманием. Это было правдой, обычный режим выздоровления, до сих пор был спокойный. Ободрённый тётей Поли, которая боялась за его лёгкие, тем более что она боялась туберкулёза, который преследовал её семью, он обычно валялся в кровати до десяти. Одевшись, он сопровождал её в походах по магазинам, она величаво вышагивала по главным улицам Тинекастла, с тех пор как Нед стал кушать или много или ничего, но самое лучшее, причём предпочитал птицу и фыркал на мясо. Эти прогулки были показушными. Он мог видеть, что тёте Поли доставляет удовольствие «быть на виду» в общественном мнении с самой лучшей стороны. Она могла ждать, непринуждённо и терпеливо, пока её любимый продавец будет в состоянии обслужить её. Прежде всего, она была леди. Это слово было для неё камнем преткновения, критерием всех её поступков, что даже платья, сделанные местной модисткой, были такого ужасного вкуса, что иногда вызывали скрытые насмешки по своей вульгарности. На улице она раскланивалась со всеми, с кем была знакома. Быть признанной, поприветствовать некоторых важных местных персон: землемер, санитарный инспектор или главный полицейский доставляло ей радость, которую она тщательно скрывала, но была этому очень рада. Оживлённая, птичка на её шляпе постоянно прыгала, она то и дело шептала Френсису: «Это мистер Аустин, менеджер трамвайной конторы, друг твоего дяди, прекрасный человек». Высшую степень её восторг достигал, когда отец Джеральд Фитцджеральд, настоятель прихода Святого Доминика, оказывал ей, проходя мимо, своё мимолётное дежурное внимание. Каждый вечер они были обязаны приходить в церковь и становиться на колени. Френсис должен был наблюдать сосредоточенный профиль тёти Поли, беззвучно шевелящиеся губы и её молитвенно сложенные руки. После всего этого она покупала ему что-нибудь, пару башмаков, книгу, пакет анисового гороха. Когда он протестовал, часто со слезами на глазах, в моменты, когда она доставала свой потёртый кошелёк, она просто отводила его руку и укоризненно качала головой. - «Твой дядя никогда не говорил, нет». Она была торжественно горда своими отношениями с Недом и её связями с Объединением Трактиров.
Объединение находилось рядом с доком на углу Канала и Дик-Стрит, с прекрасным видом на соседние дома, угольные баржи и конечную станцию конки. Коричневый художественно оштукатуренный дом, был из двух исторических эпох, а Баноны жили над таверной. Каждое утро в половине восьмого Меги Магун уборщица открывала салон и начинала чистить его, разговаривая сама с собой. В восемь, как обычно, Нед Банон спускался вниз в подтяжках, но чисто выбритый, с набриолинеными волосами, он посыпал пол опилками из ящика, который находился позади бара. В этом не было необходимости, но это был обычай. Далее он продолжал свой утренний контроль, брал молоко и пересекал задний двор кормить гончих. У него их было тринадцать, он не был суеверным.
Вскоре первые постоянные посетители начинали заходить, Сканти Магун был одним из первых, прихрамывая на свою кожаную культю, он садился в свой любимый угол. Далее заскакивали несколько докеров, один, два водителя трамвая после ночной смены. Эти работающие мужчины надолго не задерживались, им хватало перевести дух стаканом хереса или пинтой пива. Сканти был постоянный посетитель, добрый, преданный, сторожевой пёс, наблюдающий умиротворённо, как Нед непринуждённо и вежливо стоял за стойкой бара с тёмной надписью в деревянной рамке: «Джентльмены ведите себя пристойно».
Нед, пятидесяти лет, был большой полный мужчина. Его лицо было круглым, жёлтоватого цвета, с выпуклыми глазами, торжественно спокойное, это подчёркивалось его тёмной одеждой. Он не был слишком умным, но не был и вульгарным, пользовался популярностью, как необходимый атрибут для публики. Он имел репутацию ироничного спокойного человека. Он дорожил своей репутацией и собственным предприятием. Его родители прибыли из Ирландии во времена неурожая картофеля, ему с детства были известны трудности и лишения, но он добился успеха непостижимым образом. Он жил в собственном доме, построенном по индивидуальному проекту, имел пивоварню и много влиятельных друзей. Он говорил многозначительно: - «Торговля спиртным достойное занятие и я делаю это». Он наблюдал за пьющими молодыми людьми и отказывался грубо обслуживать некоторых женщин, которым за сорок, потому что они не были членами семейного совета «Объединения таверн». Он прекращал любой скандал, при первых признаках, для этого он начинал стучать старым башмаком по стойке бара и прекращал стук только тогда, когда скандал затихал. Не смотря на то, что сильно пьяным он никогда не казался. Он себе этого не запрещал. В случае выпивки, его улыбка становилась шире, его глаза мутнели, это были редкие вечера, которые он называл «случаем» и могли быть праздник святого Патрика, Хелловин, Новый год или другой день после собачьих бегов, когда один из его воспитанников добавлял очередную медаль на свой живот. Чаще всего, на другой день после выпивки он чувствовал себя неважно и стеснительно, посылал Сканти за Отцом Кланси, священником церкви святого Доминика. Когда он исповедовался, то густо краснел, становясь на колени, перед иконами в задней комнате и кидал соверен в ящик для пожертвований, который держал в руках молодой священник. Он сердечно относился к духовенству. Перед отцом Фитцджеральдом он испытывал благоверный трепет. Нед имел репутацию порядочного человека, он хорошо ел, свободно тратил деньги, не доверял ценным бумагам и акциям, больше доверял кирпичу и извести. Как только Поли получила наследство от своего умершего брата Михаила, он перестал беспокоиться на её счёт.
Не смотря на свою медленную реакцию Нед, говоря его собственными словами, был озабочен Френсисом. Он любил скромного мальчика. Ему нравились его обдуманность в разговорах, желание спокойном желании. Он поощрял его охоту следовать собственной дорогой, ценил его молчаливую образованность. Мрачность юному лицу, придавали только нахмуренные брови и пробор на голове.
После обеда Френсис мог сидеть с ним в полупустом баре, расслабленный после еды, слушая со Сканти гениальные речи Неда, солнечный свет высвечивал в туманном воздухе контур церкви. Сканти Магун муж и иждивенец почтенной и глупой Маги, так назывался, потому что никакой пользы от него не было совсем, он был только торс. Он потерял обе ноги от гангрены, которая случилась с ним из-за болезни кровообращения. Он добыл деньги из собственной болезни, он завещал собственное тело докторам, подписав документ, по которому его тело после смерти может быть вскрыто и исследовано. С тех пор как всё имущество было пропито, зловещая аура бедности стала проявляться всё больше, отпечатываясь на болтливом, коварном, невезучем, старом бездельнике. Основой его сегодняшней жизни был страх, за многочисленными чашками кофе он провозглашал себя обманутым простофилей. - «Я никогда и ничего ни от кого не получал. Это всё кровавые спекулянты! Но они никогда и от меня не получат ничего, бедный старый Адам! Проклятый страх Божий! Я стану матросом и утоплюсь».
Иногда Нед предлагал Френсису подать Сканти кружку пива, то ли из милосердия толи просто, чтобы он заправил «мотор». Хватая кружку за ручку слоновой кости, Сканти поднимал и протягивал её Френсису, чувствуя себя волшебником, и провозглашал с пафосом, «Попробуй мальчик этот божественный напиток!» – пенистый напиток был так ароматен и хорош, что ему очень хотелось попробовать его. Нед одобрительно кивал, улыбался медленно и приятно, смотря в искажённое лицо Френсиса. «Надо разбираться во вкусе пива», утверждал он. У него было несколько принципов, таких как - «Женщин и пиво смешивать нельзя», или «Самый лучший друг мужчины это фунтовая банкнота», которые благодаря частым повторениями и глубине смысла, были приняты как эпиграммы.
Эпитафии Неда, наибольший смысл и значения имели тогда, когда они были направлены к Норе дочери Михаила Банона. Он посвящал себя своей племяннице, которая потеряла трёх своих братьев, они умерли от туберкулёза. Её отец заболел этой страшной болезнью два года назад, такой фатальной для рода Цетликов, как никогда. Нед воспитывал и заботился о племяннице, послал её в тринадцатилетнем возрасте в монастырь Святой Елизаветы, самое лучшее учебное заведение в Нортумберленде. Для него доставляло особое удовольствие платить высокую плату за её обучение. Он следил за её успехами с особым вниманием. Когда она приезжала домой на каникулы, он преображался и становился совсем другим человеком: энергичным, никогда не выходящим в подтяжках, непривычно придумывающим прогулки и развлечения, он никогда не обижал её и в баре было чисто.
«Ну» – Тётя Поли полу укоризненно взглянула на Френсиса, который держал поднос с завтраком. «Я вижу, и я хочу тебе сказать обо всём, что произошло. Во-первых, твой дядя решил устроить представление по поводу празднования Хелувина … и» на мгновение она отвела свой взгляд – «Во-вторых, у нас будет гусь, игра выхвати из огня чёрный изюм, и конечно же, яблоки, твой дядя специально заказал их в Ланговом торговом саду в Госфорсе. Может быть, ты тоже поедешь туда после обеда. Это будет приятная прогулка».
«Конечно, тётя Поли. Только я не знаю точно, где это находится».
«Кто-то покажет тебе дорогу туда». Поли спокойно озвучила свой главный сюрприз.
«Кто-то кто приехал домой из школы провести этот продолжительный праздник со всеми нами».
«Нора!» неожиданно догадался он.
«Естественно». Она утвердительно кивнула, взяла поднос и всё что на нём осталось. «Ваш дядя радуется, как петрушка до её отъезда. Вставай скорее, одевайся и будь примерным мальчиком. Мы все пойдём на станцию встречать маленькую обезьянку в одиннадцать».
Когда она вышла, Френсис лежал некоторое время, уставившись в одну точку в спокойном недоумении. Это неожиданное сообщение, что приезжает Нора, вернуло его к воспоминаниям, и необыкновенно возбудило его. Конечно, он всегда любил её. Но сейчас, предвкушая встречу с ней вновь, он почувствовал какие-то новые, необыкновенные ощущения в себе совершенно не похожие на те, что были ранее. К собственному удивлению и смущению, он вдруг почувствовал, что краснеет до корней волос. Он спешно вскочил и стал натягивать на себя одежду.

Френсис и Нора встретились в два часа, чтобы начать свою прогулку, сели в трамвай пересекли весь город до окраин Клермонта и затем пошли пешком по сельской местности к Госфорсу, каждый держался рукой за ручку большую ивовой корзины, которая была между ними.
Прошло уже четыре года с тех пор, когда Френсис видел Нору и глупо не мог сказать ни слова на протяжении всего ленча, когда Нед превзошёл самого себя в затеях и шутках, а он только красноречиво робел в её присутствии. Он помнил её ребёнком. Сейчас, ей было уже около пятнадцати. В её скромной, длинной, цвета морской волны юбке и кофте, она выглядела почти взрослой, более загадочной и недоступной чем раньше. У неё были маленькие ладошки и ноги, маленькое, со следами тревоги, личико, которое загоралось то отвагой, то застенчивостью. Скорее всего, она была высокой и неловкой, но при таком росте, тело было крепким и хорошо сложенным. Её тёмно голубые глаза блестели на её бледной коже. Холодность заставляла их сверкать, а ноздри розоветь.
Случайно, благодаря корзине, болтающейся между ними, его пальцы коснулись Нориных. Ощущение было для него поразительным: сладкая и тёплая застенчивость охватила всё его существо. Её руки были прекрасны настолько, что ничего подобного он в жизни не касался никогда. Он не мог говорить, даже не мог смотреть на неё, хотя время от времени, он чувствовал её взгляд и улыбку на себе.
Золотая пора осени была уже на исходе, хотя листья ещё были ярко красного цвета, но уже увяли. Для Френсиса цвета деревьев, полей и неба никогда не казались такими яркими. Они были, как песня в его ушах.
Вдруг она беззаботно засмеялась и, откинув назад свои волосы, побежала. Так как он держался за ту же корзину, то он побежал, как ветер за ней, пока она не остановилась, запыхавшись, её глаза сверкали, как снежинки солнечным утром.
«Не осуждай меня, Френсис. Я иногда становлюсь дикой. Я не могу с этим совладать. Чаще всего это бывает вне школы».
«Тебе это не нравится?»
«И нравится, и нет. Это забавно и страшно. Можешь ты поверить мне?» Она засмеялась с некоторым надрывом, как бы сожалея о том, что сказала. «Они заставляют нас надевать сорочки даже тогда, когда мы принимаем ванну. Скажи мне, ты хоть иногда думал обо мне, когда был вдали?»
«Да». Ответил он запнувшись.
«Я рада … Я думала о тебе». Она бросила на него быстрый взгляд и замолчала, словно хотела говорить дальше, но ничего не сказала.
Некоторое время спустя они вошли в Гостфорский регулируемый сад. Георг Ланг хороший друг Неда и владелец этого сада, находился во фруктовой его части, стоя среди почти голых деревьев, он жёг листья. Дружелюбно кивнул им, и пригласил присоединиться. Они сгребали граблями коричневые и жёлтые листья туда, где садовник уже нагрёб кучи, пока запах дыма от сгоревших листьев не пропитал их одежду. Это была не работа, а какое-то забавное развлечение. Они забыли своё недавнее смущение и начали соревноваться, кто больше нагрёбёт листьев. Когда он нагрёб большую кучу листьев для себя, Нора, озорничая, развалила её. Их смех разносился по всему пространству сада. Георг Ланг ухмылялся с глубокой симпатией: «Это женщина, парень. Уступи ей свою кучу и смейся вместе с ней».
В конце концом Ланг позвал их к месту, где лежали уже собранные яблоки, это была деревянная постройка в конце фруктового сада.
«Вы заработали сегодня награду. Идите и выбирайте сами!» они пошли за ним. «Передайте мои лучшие пожелания мистеру Банону. Скажите ему, я буду молиться за него иногда на этой неделе».
Собранные яблоки были приятными на ощупь с восковым налётом. Они поднялись по лестнице на чердак, где всё пространство было заполнено соломой и там ряд за рядом, не соприкасаясь, лежали знаменитые плоды сада Рибстон Пиппинс.
Пока Френсис наполнял корзину, склонившись над плодами, Нора села, скрестив ноги на солому, выбрала яблоко, потёрла его о подол платья и начала есть.
«О, как он хорош» сказала она. «Не хочешь ли ты один Френсис?»
Он присел напротив, она взяла яблоко и протянула ему. Вкус был восхитительный. Они смотрели друг на друга и ели яблоки. Когда её маленькие зубы прокусывали янтарную кожицу и впивались в рассыпчатую мякоть, маленькие капельки сока стекали на её подбородок. Он никогда ранее не чувствовал себя так прекрасно, как здесь, на этом тёмном, маленьком чердаке, таким уютном и тёплом, пронизанном радостью жизни. Ему никогда не нравилось жить так, как сейчас, в саду, кусая это яблоко, которое она дала ему. Их взгляды часто встречались, они улыбались; но она улыбалась загадочно, странно и как бы изнутри, всем своим существом.
«Я вижу, ты ешь семечки» заметила она вдруг; и продолжила быстро; «Не делай этого Френсис! Сестра Маргарет Мери говорит, от них бывают колики. Кроме того, новое яблоневое дерево вырастет из каждого семечка. Не забавно ли это! Слушай Френсис … ты любишь Поли и Неда?»
«Очень». Начал он. «А ты?»
«Конечно … за исключением случаев, когда она ухаживает за мной, как за больной, будто у меня постоянно кашель … и когда Нед сажает меня на колени, мне это не нравится».
Она колебалась, бросая на него взгляд, время от времени. «В этом нет ничего предосудительного. Но сестра Маргарет Мери говорит, я недостаточно благоразумна, а как на твой взгляд?»
Он огляделся беспомощно, его пылкое внутреннее отрицание вырвалось как неуклюжий заряд: «Нет!»
Она улыбнулась застенчиво. «Мы с тобой друзья, Френсис, так я скажу старой злой Маргарет Мери. Когда ты станешь взрослым, кем ты хочешь быть?»
Испугавшись, он уставился на неё. «Я не знаю. Почему-то?»
Она нервно отряхивала что-то с шерстяной ткани её костюма. «О, это ничего … только, ну … я люблю тебя. Я всегда люблю тебя. Все эти годы я думала о тебе постоянно, и было бы отлично, если ты … снова не исчезнешь, по каким либо причинам».
«Почему я должен исчезнуть?» засмеялся он.
«Ты будешь удивляться!» Её глаза, ещё детские, были большими и мудрыми. «Я знаю тётю Поли … я снова слышала сегодня. Она мечтает сделать из тебя священника. Тогда ты не сможешь сделать что-нибудь даже для меня». Прежде чем он мог ответить, она вспорхнула, встряхнулась, как бы показывая этим собственную целеустремлённость. «Пошли, не такие мы глупые, чтобы торчать здесь весь день. Это смешно, солнце светит вовсю, хотя уже вечер». Он попытался возразить. «Нет, подожди минуточку. Закрой глаза и ты получишь подарок»
Прежде чем он успел что-либо сообразить, она обняла его, и он почувствовал на щеке мгновенный поцелуй. Быстрое тёплое прикосновение, дуновение её дыхания, близость её тонкого лица с маленькой коричневой родинкой на щеке, потрясли его. Глубоко покраснев, не раздумывая, она скатилась вниз по лестнице и побежала прочь с чердака. Он медленно покрывался тёмным румянцем, дотрагиваясь до того места на щеке, где ещё чувствовался влажный след, словно это была сладкая рана. Его сердце колотилось от волнения.
В этот вечер представление в честь Хеллувина началось в семь часов. Нед, полностью осознавая собственную важность, закрыл бар за пять минут до начала. Все, и даже любимчики были вынуждены покинуть заведение. Гости постепенно собирались в гостиной, которая была украшена вазами, наполненными восковыми фруктами. Потолок над голубыми люстрами был разрисован. Фотография Неда и Поли в отделанной бархатом раме изображали их на Гиант Кейзвей в двух колёсной четырёх местной дубовой коляске, едущей из Килани висела тут же. Азиатский ландыш и лакированная дубинка висела на стене украшенная зелёной лентой, громоздкая мебель, из которой поднималась пыль, когда на неё садились не стесняла никого, и всё это заполняло гостиную. Стол красного дерева был громадным, с ногами, как у толстой женщины, но за него могли сесть человек двадцать. Камин с дымящим дымоходом, должен был представлять африканскую местность. В помещении стоял аромат жареной птицы Маги Магун в кепке и пачке, бегала вокруг, как сумасшедшая. В украшенной таким образом комнате был молодой кюре Отец Кланси, Тадеуш Гилфоил, несколько местных торговцев, мистер Аустин управляющий трамвайной компанией, его жена и трое детей, и конечно же Нед, Поли, Нора и Френсис.
Среди этого шума с добродушным видом и шестипенсовой сигарой в зубах стоя Нед отчитывая по закону собственного друга Гилфоила. Бледный, ординарный и слегка простуженный молодой человек, тридцати лет Тадеуш Гилфоил клерк по газовым работам, который в свободное время подрабатывал у Неда на Варел-Стрит. Присутствовал и церковный служитель из церкви Святого Доминика, очень болтливый, но всегда готовый на любую работу, даже случайную по сути противозаконную. «Проходите вперёд», как только он голосом Неда произнёс эту фразу началось - кто никогда не слышал этих двух слов, препятствовали друг другу с простодушием, думая, что зовут его. Те кто как-то понимал происходящее кружились на том месте, где находились, ожидая, когда затейник скучный и безразличный, укажет на кого захочет, все тяжело дышали в нос и тыкали пальцем в собственную метку, рыбий глаз, звериный след, образ святого, замок, желая чтобы их заметили.
«Ты будешь сегодня произносить речь?» осведомился священник у Неда, таким тоном, словно если вдруг тот откажется, то мир будет безутешен.
«Сейчас я ещё не решил». Скромно объявил Нед, отрезая кончик сигары.
«О, ты должен это сделать Нед!»
«Они этого не ждут».
«Извини меня Нед, если я буду уговаривать тебя в обратном».
«Вы думаете, я должен?»
Со значимостью, «Нед мы оба должны и обязаны!»
«Вы уверены … Я должен тоже?»
«Вы просто обязаны, Нед и вы выступите».
Удовлетворённый Нед, перекатил сигару с одного угла рта в другой. «Тогда была не была, я выступлю», он принял многозначительно петушиный вид. «У меня имеется сообщение … важное сообщение я хочу произнести. Я скажу несколько слов позднее, раз вы так просите меня».
Следуя за тётей Поли, как предвестники главного события, дети начали играть в игры Хелувина – они хватали изюминки из большого китайского блюда с голубым огнём, затем появилась утка с яблоками, и они, зажав вилку между зубами, пытались наколоть на неё яблоки, которые плавали в бочонке.
Как только кукушка пробила семь часов, ребята, работающие по соседству, с разрисованными лицами в причудливых одеждах пришли развеселить всех участников праздника, распевая песни за шестипенсовое вознаграждение по традиции наступающего Хеллувина. Они знали, как угодить Неду. Они пели национальную песню Ирландии «Дорогой мой трилистник», «Дорогая Кетлин», «Меги домашний картофель». Вознаграждение было распределено. Они прокричали напоследок. «Спасибо мистер Баннон! Успехов союзу. Спокойной ночи Нед!»
«Прекрасные ребята. Прекрасные ребята все!» Нед потёр свои руки, его глаза блестели от Селтикского благодушия. «Сейчас Поли желудки наших друзей будут думать, лучше бы их горло перерезали». Вся компания села за стол, Отец Кланси прочёл молитву, и Маги Магун вошла с самым большим гусем в Тинекастле. Френсис никогда не пробовал такого гуся – он весь просто таял от необыкновенного вкуса на языке. Его тело зудело от длительной прогулки на чистом воздухе, и от необыкновенной внутренней радости. Периодически его взгляд встречался с взглядом Норы, которая сидела напротив и сияла ответным пониманием. Не смотря ни на что, он был спокоен, как будто её веселье убивало его. Впечатление от этого счастливого дня, секретная связь, которая образовалась между ними, были похожа на болезнь.
Когда пиршество заканчивалось, Нед медленно встал под рукоплескания. Он настукивал мелодию удовольствия ногтем. Он был совершенно невменяем.
«Ваше уважение Леди и джентльмены мне приятно, я благодарю каждого в отдельности и всех вместе. Я человек и скажу несколько слов», - раздались крики: Нет, Нет от Тадеуша Гилфоила – «Я скажу, что я думаю, а я думаю, что я скажу!» Произошла небольшая заминка, в течение которой Нед попытался принять более благородный вид. «Я люблю видеть моих друзей счастливыми и удовлетворёнными – хорошая компания и хорошее пиво никогда не повредят человеку». Возникла пауза, потому что в дверях появился Сканти Магун, это был известный подхалим и как кукушка повторял. «Помоги Вам Господь мистер Баннон!» – размахивая гусиной ногой, он продолжил. «Вы прекрасный человек!» Нед обернулся невозмутимо – «Каждый большой человек имеет своих льстецов. Как я предполагал, появился муж Меги Магун бездельник и молодчина, поздравить меня …» Общий смех. «Я предпочитаю общественное признание. Я уверен, мы все достойные и довольные, каждый из нас сын или дочь собственной матери, милости просим к нам в нашу семью, бедный сын брата моей жены!» Громкие аплодисменты и голос Поли: «Поклонись Френсис». «Я не помню наши недавние истории. Давайте похороним всё плохое, говорю я вам. Я говорил и говорю это, и буду говорить. Посмотрите на него сейчас, я говорил это и когда он пришёл!» Аплодисменты и голос Сканти в коридоре: «Маги во имя божьей любви, прошу тебя принеси мне кусочек гуся!» Сейчас я не в состоянии трубить в собственную трубу» «Я стараюсь соединить господа, человека и животного». «Посмотри на моих щенков, если ты не веришь мне». Раздался голос Гилфоила: «Наипрекраснейшие собаки в Тинекастле» Длинная пауза, в течение которой Нед потерял нить собственного выступления. «Где я нахожусь?» «Френсис!» быстро промолвила Поли. «Ах да» Нед повысил свой голос. «Когда Френсис пришёл, я сказал сам себе, я сказал, здесь мальчик, который может быть полезным. Поставь его за стойку бара, а он сумеет содержать себя? Нет, и согласно воле Бога, охраняющего наше существование. Отец Кланси разве это не для нас? Мы говорим беды для него закончилось, Поли и я. Бедный мальчик, мальчик был накормлен, перед мальчиком будущее, мальчик брата моей жены. Давайте пошлём его в колледж, мы говорим, мы можем это сделать собственными силами». Нед остановился. «На Ваше уважение, Леди и джентльмены, я готов торжественно объявить, что в следующем месяце Френсис начнёт учиться Холивеле!» Провозглашение имени триумфального заведения, было ключом его выступления. После этого Нед сел под громкие аплодисменты.

4

Хотя тени вязов были длинными и падали на газоны Холивела, северный июньский вечер был ещё светлым, как при луне. Темнота должна прийти позднее, ближе к северному рассвету, как только возможно, но зарницы вспыхивали на высоких, бледных небесах. Френсис сидел за открытым окном, в высоком маленьком классе, который ему нравился. Это была лекция по Философии, сидя с Лауренсом Хадсоном и Ансельмом Милеем, он внимательно слушал, не отрываясь от тетради, почти небрежно записывая, что успевал, ухватывая и красоту, которая мимолётно всплывала перед ним.
Из-за статуи высокого ангела, которая высилась перед ним, он мог видеть школу, из благородного серого гранита. Дворянский особняк, строящийся для сера Арчибальда Фрезера с 1609 года, и законченным в этом столетии, как католический колледж. Часовня, в том же стиле, располагалась направо от ангела, она связывалась галереей с библиотекой, окаймлённой квадратом прогулочной дорожки. Чуть дольше располагались площадки для игры в футбол и гандбол, места для игр, которые сейчас были в самом разгаре. Широко раскинутые пастбища спускались к реке Стинчер, с коренастым, черным, породы Полед Ангус, рогатым скотом, невозмутимо пасущимся по всей широте. Леса из бука и дуба были видны вдали. Рябиновые кусты, при маленьких строениях, обязательно присутствовали на задних дворах, голубые крыши едва виднелись, как пятнышки на территории Абердинширского графства.
Не зная почему, Френсис вдруг вздохнул. Вчера только выяснилось, он владел участком земли в Дауне, расположенном на севере, новичок, напуганный и обезумевший от первого ужасного разговора с Директором школы, отцом Хемиш Макнабом. Френсис вспомнил, как «Расти Мак» великан из страны лилипутов, кузен по крови Макнабам со всех островов, накрытый клетчатым капюшоном, нагибался к собственному столу и вглядывался в него из-под кустистых рыжих бровей, ужасно вопрошая:
«Ну, мальчик, что ты можешь делать?»
«Пожалуйста Сир … ничего».
«Ничего! Ты не можешь танцевать Хайланд Флинг?»
«Нет, Сир».
«Что! С таким известным именем как Чишольм?»
«Простите меня Сир».
«Гм! Не много от тебя пользы, не так ли малыш?»
«Нет Сир, я протестую Сир …» Трепеща от страха «Может быть, я могу ловить рыбу».
«Может быть что?» Вялая, скупая улыбка. «Ладно, возможно, мы станем друзьями». Улыбка стала шире. «Кланы Чишольмов и Макнабов рыбачили вместе, да и боролись вместе ещё тогда, когда тебя и меня ещё не было на свете. А сейчас беги, пока я не передумал сказать да».
А сейчас, перед вторым семестром, он должен был покинуть Холивел. Снова его пристальный взгляд скользил по маленьким группам, взад вперёд прохлаждающихся учеников, по засыпанным гравием террасам возле фонтана. Замок семинарии! Ну и что из этого? Большинство из них должны будут отсюда проследовать в семинарию Сан Моралес в Испании. Он понял своего соседа по комнате, который ехал с ним вместе: «Ансельм, как обычно открытый в своих желаниях, одной рукой поддерживал своего компаньона, другой жестикулировал, весьма приятно на тему, как обеспечить полную победу во Фразер Гуд Феллоушип Прайз! Позади этой пары, входящей в избранный круг, послышались шаги Отца Таранта высокого, хмурого, тонкого, вдобавок ироничного … классически отчуждённого.
По-видимому, энергия молодого священника Френсиса расходовалась неравномерно. Он посмотрел в открытую тетрадь перед ним, в окно лоджии вдаль, достал свою ручку и начал, помедлив, собственное рукоположение. Его сдвинутые в решительности брови не портили здоровый вид его щёк и грустное выражение ореховых глаз. Сейчас, когда ему восемнадцать, его тело было гибким и грациозным. Наивность, которая как ему казалось, не соответствовала его физическому развитию, как раз несла образ непорочности и учёности, который был не притворным и очень шёл к нему.

14-го июня 1887. Сегодня произошёл инцидент такой необыкновенный, захватывающий и неуместный, я должен отомстить себе за эту непристойность в собственном дневнике, тем более что Отец Тарант зарегистрировал это. Я не должен впустую растрачивать эти часы перед вечерней службой – тем более, я обещал Ансельму играть в гандбол – я должен хотя бы вкратце набросать, что произошло в четверг на празднике «Вознесения господа»: Прекрасный день; отмеченный приключениями с Расти Маком, и закончить на этом. Но даже наш язвительный учебный администратор согласился с добродетельностью моего рода – добросовестно - это он мне сказал после лекции: «Чишольм! Я предлагаю тебе делать ежедневные записки, Конечно не для опубликования», его насмешка, была мягкой, - «своего рода экзамен. Вы необузданно страдаете Чишольм, от доброго духовного опьянения. Прописывая ваши глубинные переживания … если это вам по силам … вы сможете, по возможности, уменьшить их».
Я покраснел, конечно, как дурак, такой мой бедный, упрямый характер и объявил «Вы полагаете, я не говорил вам обо всём, что делал, Отец Тарант?»
«Он пристально посмотрел на меня, пряча по привычке руку в сутане, тонкий, мрачный, со сжатыми как при вдохе ноздрями, но бесспорно умный. Так он старался скрыть свою неприязнь ко мне, я имею представление о его старых одеждах, о железной дисциплине, я знаю, как он беспощаден к себе. Но он сказал туманно: «Это просто умственное непослушание …» и пошёл проч.
Этот причудливый образ, воображаемый мною, он как нож врезался в меня, неужели я хотел походить на него? Большинство из нас да. С тех пор как он прибыл сюда, два года назад, он пользовался большим авторитетом, где Ансельм был священником. Может быть, он не может забыть случай, когда на его наставление для нас, «одна вера есть опора религии» я неожиданно заметил: - «Возможно сир, но само рождение Бога, не может ли быть особым подтверждением веры». В полной тишине, которая воцарилась после моего вопроса, он стоял потрясённый, но совершенно холодный. «Какой прекрасный еретик может получиться из тебя, мой хороший Чишольм».
«По крайне мере, мы имеем одну точку зрения, в общем: согласитесь, но я не потерплю никогда вольностей».
Я пишу иронично помпезно, как не оперившийся птенец восемнадцати лет. Возможно, со мной происходит то, что я называю проявлениями моего возраста. Но меня беспокоят … несколько вещей. Во-первых, я ужасно, невероятно абсурдно, беспокоюсь о Тинекастле. Я предполагаю, это неизбежно, один чтобы не прерывать обучение, не покидает дом четыре недели за короткое лето. Эти короткие внутренние каникулы, принадлежали только Холивелу, и имели целью сохранить только фирменный стиль, который напрягает фантазию. Нед никогда ничего не писал. Его почта в течение трёх моих лет в Холивеле была наполнена таинственными мечтами о фантастических съедобных подарках, например о громадном мешке лесных орехов, в мою первую зиму и последующую весну, ящик бананов, три четверти которых были перезревшими и произвели недостойную эпидемию, как среди священников, так и среди мирян.
Но даже в молчании Неда было что-то странное. А письма тёти Поли, вводили меня в ещё большую тревогу. Её дорогие неподражаемые сплетни о местных событиях, были наполнены слабым содержанием, как перечень главных метеорологических фактов. А эти изменения в интонациях были так неожиданны. Естественно Нора не помогала мне. Она оригинальная почтово-открытная девочка, которая пишет свои обязательные сообщения за пять минут раз в году и то когда лежит на пляже. Прошло ни как не менее столетия с её последней прекрасной открытки «Солнечный закат над Скарборовской дамбой»», а на два моих последних письма не удалось получить даже «Луна над Витли Бэй». Дорогая Нора! Я никогда не забуду твой поступок Евы, и яблоко из твоих рук на чердаке. Это ещё потому так много я о тебе думаю, что предчувствую страстно эти приближающиеся каникулы. Мы будем снова гулять с тобой в Госфорсе? Я увижу, как ты выросла, сдерживая дыхание, буду постигать твой характер, в котором чувствую противоречия и развитие. Я знаю, ты как никто другой быстрая, неожиданная, таинственная, впечатлительная и весёлая, немного склонная к лести, полная невинности и шутливости. Даже сейчас я вижу твоё дерзкое, маленькое, узкое личико, которое в зависимости от освещения, и оттого с кем говоришь, принимает различные выражения, одно с тётей Поли другое со мной. Твои тонкие руки грациозно подбоченясь, голубые глаза безрассудные, и манящие, в конце концов, бросающие тебя в танец, с ехидной усмешкой. Всё что я пишу о тебе правда, человечно и жизненно. Искрящаяся вздорность, вспышки темперамента, которые противоречат вашей деликатности, не носят никакого ужасного оттенка. Я знаю, не смотря на ваши недостатки, горячность и импульсивность - существует ваша природа, заставляющая вас бегать с быстротой, которая бросает вас в краску от импульсивности и бесстрашия, но я знаю, что вы готовы прийти на помощь даже бессознательно. Я лежу без сна думаю о тебе, смотрю в твои глаза, размышляю о твоём прекрасном теле с маленькими круглыми грудями …»
Френсис внезапно ощутил стыд, и во внезапном волнении прекратил писать последнюю строчку. Затем, подумав, он закончил. «Во-вторых, я эгоистически думаю о моём будущем, - я сейчас достаточно образован, и здесь Тарант должен согласиться с моим мнением. Мне остался всего один семестр в Холивеле. Возвращаться ли мне тихонечко к пивному ручейку союза торговцев? Я не могу больше быть обузой у Неда, а более точно у Поли, с тех пор как я убедился, что мои доходы практически иссякли, и остался только её скромный заработок. Она прекрасная женщина. Мои амбиции значительно поутихли. Моя нежность к тёте Поли, и моя благодарность не имеет границ, и я вряд ли смогу отплатить все её заботы в будущем. Наибольшее её желание, чтобы я стал священником. Но в таком месте как здесь, где три четверти студентов, или ещё больше друзья между собой все предопределены стать священниками, но уход отсюда более предпочтителен. Каждый хочет распределиться на хорошую должность. Тарант это особый человек, Отец Макнаб думает, я должен получить хороший приход, я чувствую это по его пронизывающему взгляду, дружелюбному поведению, по его поистине Божескому терпению. По всем принципам этого учебного заведения, он должен знать что-то о вакансиях.
На самом деле я порывистый и страстный; и мои смешанные чувства приводят меня к еретическим мыслям. Я не могу претендовать - быть одним из святых юношей. Библиотека нашего колледжа наполнена литературой о таких святошах, которые лепечут молитвы. Несмотря на их юность, делают детские гробницы в лесах, и сладко укоряют маленьких девочек, которые толпятся перед ними на деревенском базаре. «Идите прочь Тереза и Анабела, я не для вас».
«Кто может описать эти события тот вдруг приходит к следующему: к одиночеству на заброшенной дороге в Даун, другие бодрствуют в темноте, в одной из заброшенных комнат и остаются позади, совершенно одни, когда шаркающая, кашляющая и бормочущая толпа врывается в пустую святую церковь. Моменты странных интуитивных предчувствий. Не эти сентиментальные экстазы, которые вызывают у меня тошноту и более того вопрос: почему мне хочется блевануть, когда я вижу лицо притворяющегося священника? – но душевное утешение и надежда.
Я расстраиваюсь, когда пишу такие строки, как эти – думаю, как это выглядит в глазах других людей. Моё частное мнение представляется страшным на бумаге. Ещё я должен согласиться, это неизбежное чувство принадлежности к Богу, которое раздирает меня сквозь невежество, результат глубокого моего убеждения. По собственным меркам, я пришёл к принятию, человек не появляется ниоткуда и не исчезает в ничто. А здесь – это не странно? Я чувствую влияние Даниила Глина, дорого для меня человека, разбившего Холи Дан, чувствую его теплоту и магический взгляд на себе …«Это отпугивает! А Тарант! Я действительно всё это выплёскиваю из собственного сердца. Если я такой «Святой Вили», почему я не могу изложить, или сделать что-либо для Бога, обличая большую массу безразличного, насмешливого материализма, который есть сейчас в мире … в грехе, став священником? Но …я должен быть честным. Я думаю, это во мне есть благодаря Норе. Красота и благородство моих чувств к ней, переполняет моё сердце. Светлый её образ в ореоле и красоте стоит передо мной, даже тогда когда я молюсь нашей Богоматери в церкви. Дорогая, дорогая Нора. Ты та настоящая причина, почему я не взял тот билет на тот единственный экспресс в Сан Моралес!»

Он прекратил писать, и отстранился взглядом от дневника, слегка нахмурив брови, но его губы улыбались. Слегка пересилив себя, он продолжил.

«Я должен, я должен вернуться к утру, к Расти Маку. Это действительно гарантированный выходной, у меня было полдня на собственные нужды. По дороге на почту, когда я бежал отослать письмо к своим, я забежал к директору школы, который поднимался от Стичера со своей удочкой, но без рыбы. Он остановился и снизошёл из собственного величия на болтовню, его обветренное красное лицо казалось подвыпившим, и от этого ещё более приветливым, а рыжие волосы горели огнём. Я люблю Расти Мака. Думаю, он тоже не безразличен ко мне, возможно, это потому что мы оба Шотландцы и оба из рыбаков… и нас только двое во всей школе. Когда леди Фрезер одарила колледж своей землёй со Стичером, Расти отнёсся к реке, как к своей собственности. Ура, патриотическая Холивел Монитор опубликовала,
Я не буду иметь собственных озёр,
Я сорву знаки отличия у дураков…
Он ловко скрыл собственную позицию – под личиной, он сумасшедший рыбак. Это история о нём, в середине литургии во Фрезерском замке, который Холивел обслуживал, когда его верный друг, Пресбитериан Гили, протиснув собственную голову сквозь окно часовни, воскликнул с надрывом и удивлением. «Ваше высочество! Они ведут себя, как дьяволы в Лочаберском озере!» Он имел в виду лосося. Никогда больше так быстро литургия не заканчивалась. Глупое собрание, включая их Высочество, сократили с невероятно стремительной скоростью литургию, далее наступил тёмный период обдумывания местной концепции Дьявола, но они быстро вылетели из ризницы. «Рыба! Рыба! Это спасёт их, они вернуться?»
«Сейчас он посмотрел на меня неприветливо. «Нет рыбы во всей реке. Той, что мне нравится, нет вообще!» Епархиальный Эпископ и застенчивый глава нашей Английской семинарии в Сан Моралисе шёл к ежедневному собственному ленчу в Холивел.
«Я сказал, «Есть рыба в Глибском озере сер».
«Нет рыбы в реке совсем, нет даже мальков…Я ловил с шести утра»
«И не одного»
«Совершенно пусто»
«Я видел их вчера перед плотиной, но я не утверждаю это наверняка».
Он одарил меня своей строгой улыбкой из-под нависших песчаного цвета бровей. «Вы Чишольм развращённый демон. Если вы хотите потерять собственное время – вам моё благословение». Он махнул мне собственной удочкой и пошёл прочь.
«Я спустился вниз к Глибскому озеру, моё сердце учащённо билось, как всегда когда я слышал шум бегущей воды. Блесна на леске была «Серебряный доктор» необходимого размера и цвета именно для этой реки. Я начал пролавливать озеро. Я бросал наживку почти час. Лосося в этом году было действительно очень мало. Внезапно я подумал, что видел движение тёмного плавника в тени противоположного берега. Ничего не думая, бросил туда. Вдруг почувствовал сдержанный кашель. Я огляделся вокруг. Расти Мак был одет в свой лучший чёрный костюм в перчатки и церемониальную высокую шляпу, он остановился поболеть за меня, хотя следовал навстречу гостю на Даун Стейшин.
«Это здесь самые большие лососи Чишольм?» – сказал он с саркастической усмешкой – " тут они всегда и самые тяжёлые!"
Только он это проговорил, я сделал последний заброс на тридцать ярдов поперёк озера. Наживка легла точно в пену от сбрасываемой с плотины воды, прямо к её подножию. В следующее мгновение я почувствовал удар рыбы, и всё завертелось вокруг неё.
«Ура есть один!» крикнул Расти. Затем лосось прыгнул фута на четыре вверх. Что касается меня, то я еле держался на ногах, на Расти это произвело ошеломляющее действие. Я почувствовал его поддержку внутри себя. «Господи помоги!» воззвал он к богу умоляющим шёпотом. Лосось был громадным, таких я здесь в Стинчере не видел, да и рыбацкой хижине моего отца тоже. «Подними ему голову, дай глотнуть воздуха!» Вдруг закричал. Расти. «Мужик, мужик дай ему устать поводи его!»
«Это был мой звёздный час. И в настоящее время рыба была уже под контролем. Она рванулась вниз по течению в сумасшедшей надежде разорвать леску. Я следовал за ней. А Расти следовал за мной.
Стинчер в Холивеле был не такой, как Твид. Он бежал в коричневом русле среди пней и завалов брёвен, делаясь почти непроходимым от валунов, высоких порогов и трещин. В конце десятой минуты Расти Мак и я, были полумиле от нижнего сброса самого ветхого места плотины. А мы всё ещё боролись с лососем.
«Води его, води!» Мак охрип от крика. «Ты глупец, ты дурак не давай ему ослабить леску!». Рыба тем временем уже ослабела, сопротивление в глубине стало стихать, и она стала подаваться к песчаным отмелям.
«Осторожнее с ним, осторожнее!» Мак прыгал в какой–то муке. «Ещё чуть-чуть и я огрею его камнем».
Осторожно, задерживая дыхание, он начал кидать камни, стараясь отпугнуть рыбу на более мелкое место и одновременно не попасть в крючок. Игра продолжалась, агония наступила. Далее опять всплеск, рыба рвалась на свободу, катушка скрипела от скорости вращения. И снова я и Расти начинали всё сначала.
Часом позже или около того на широком тихо плёсе, как раз напротив Даун Вилидж лосось видимо признал своё поражение. Обессиленный, весь в тине, оборванный от бесчисленных рывков и задыхаясь от азарта, Расти дал последнее распоряжение.
«Быстро, быстро! На это песок!» Он кряхтел: «Жаль что у нас не багра. Если он затянет тебя ещё дальше вниз по течению, он точно сорвётся».
Мой рот был судорожно сжат и сух. Нервно измотанный я ждал окончания рыбалки. Лосось шёл свободно, неожиданно сделал последнее сальто. Расти из песчаной заводи прокричал со стоном. Прослабь … прослабь! Если ты упустишь его сейчас, я не забуду тебе этого никогда!
На мелководье рыба выглядела огромной. Я мог видеть её от огромного живота до головы. Неужели я потеряю его! Холодок прошёл у меня по спине. Я вёл его медленно и осторожно в маленькую заводь на песчаной отмели. В абсолютной тишине и молчании Мак следовал за ней, ввёл свою руку в жабры поднял и бросил этого рыбного монстра на траву.
Это сделало прекрасным травяной ковёр, рыба более 16 килограмм, только что рвущаяся из морской стихии в реку лежала на берегу. «Это рекорд, рекорд!» Мак кричал и махал руками, словно это он поймал рыбу, и переживал волну неуёмной радости. Мы радостно махали руками и танцевали фанданго. «Сорок два фунта, и не на унцию меньше, … мы запишем это в памятную книгу». Он заключил меня в объятия. «Мужчина, мужчина – Ты настоящий рыбак».
В этот момент с единственной железнодорожной линии на той стороне реки, раздался громкий гудок паровоза. Расти остановился, посмотрев в замешательстве на клубившийся дым, на замигавший желто-белый сигнал, который вдруг объявился над Даун Вилидж и его железнодорожной станцией. Зов крови заговорил в нём. Он отчётливо представил в собственном уме. «Боже Мой, Чишольм!» Его тон тот же, как у Мастера Холивела «Это поезд Бишопа».
Его проблема встала перед ним: у него было пять минут до встречи важной персоны и пять миль расстояния для того чтобы достичь железнодорожной станции по бездорожью – невозможно, и только два луга до Синчера.
Я мог видеть, как медленно изменяется его настроение. «Взвали рыбу на спину, Чишольм и свари её на обед. А сейчас быстро шагай. И помни жену Лота и соляной столб. Чтобы ты не делал, никогда не оглядывайся назад!»
Я не мог в этом ему отказать. Только я дошёл до первого поворота стремнины, из-за кустарника я рискнул оглянуться, не боясь собственного соляного конца. Святой Отец уже разделся, полностью, и связал собственную одежду в узел. Оставив собственную шляпу на голове, с узлом, который был ещё выше, он ступил обнажённым в реку. Порой, переходя вброд, порой проплывая, он достиг другого берега, оделся в собственный костюм, и помчался со скоростью спринтера навстречу пребывающему поезду.
Я лёг на траву и катался в сердечном восторге. Это было невероятное видение – оно останется во мне навсегда – высокая шляпа бесстрашно плыла на густых бровях, а моральная отвага, которая требовалась, чтобы проделать все эти эскапады запомнилась также. Я подумал: Он должно быть тоже ненавидит наше церковное ханжество, которое стыдится нашего бренного тела и отворачивается от женского тела, как от чего-то постыдного.

Звуки с улицы заставили Френсиса остановиться, он прекратил писать, так как дверь отворилась. Хадсон и Ансельм Милей вошли в комнату. Хадсон смуглый и довольно молодой сел и стал снимать собственные ботинки. У Ансельма в руках была вечерняя почта.
«Письмо для тебя, Френсис», сказал он возбуждённо.
Милей был рослый бело-розовый молодой человек. Его щёки лучились истинным здоровьем. Его взгляд был мягким и ясным, улыбка всегда была наготове. Всегда энергичный, занятый, улыбающийся: никогда не задающий вопросов, он был самым популярным студентом в школе. Его работы никогда не были превосходными, но преподаватели его любили, обычно его имя было в списке самых первых. Он был хорош в файвз и теннис, но не в грубых играх. Он был гением мероприятий и процессов. Он обегал добрую половину клубов филателистов и философов. Он знал и к месту произносил такие слова как «кворум», «минуточку» и «мистер председатель». Когда бы ни образовывались какие-то общества, советы Ансельма, будьте уверены, принимались и автоматически он становился их президентом. В восхвалении церковной жизни он был лириком. Но наперекор всему существовал один единственный парадокс: Ректор и несколько особо влиятельных духовных служащих, совершенно не любили его. На отдыхе он был героем, и использовал собственный успех с открытой улыбкой скромности.
Сейчас, когда он протянул Френсису письмо, он одарил его тёплой обезоруживающей улыбкой. «Надеюсь, он полон хороших новостей мой дорогой друг».
Френсис распечатал письмо. Без даты, оно было написано карандашом на накладной озаглавленной.

Доктору Эдварду Банону
Союз Таверн
Угол Дик и Канал Стрит
Тинекастл

Дорогой Френсис,
Я надеюсь, это письмо, наконец, найдёт тебя, с тех пор как ты покинул нас. Также извини, что пишу карандашом. Мы тут все в трагедии. Огорчает меня, что необходимо сообщить, тебе не надо приезжать домой на эти каникулы. Никто не сожалеет об этом более чем я, потому что не увижу тебя опять с прошлого лета. Но поверь мне это необходимо, мы должны покориться воле Господа. Я знаю ты, не оставишь нас ответа, но в этот раз ты должен в этом БВМ быть моим свидетелем. Я не хочу обманывать тебя, с нами произошло несчастье, которое невозможно было предположить, но ты ничем не можешь помочь, или изменить. Это не деньги, это не болезнь, так что не беспокойся. И это всё может пройти только с помощью Господа и быть забытым. Ты можешь легко пережить это, оставаясь на каникулы в колледже. Нед заплатил всё вперёд. Ты сможешь иметь книги и всё необходимое для себя полностью. Может быть, мы сможем принять тебя на Рождество, так что не обижайся. Нед продал своих гончих собак, но не для денег. Мистер Гилфоил это утешение для всех. Ты не ошибся на счёт погоды, она ужасно влажная. Ты не забывай Френсис, у нас полный дом народу и нет свободной комнаты, ты не приезжай, это было подчёркнуто. Благословляю тебя мой дорогой мальчик, извини за небрежность.

Ваша нежно-любящая
Поли Банон

Стоя у окна, Френсис прочитал письмо несколько раз: смысл письма был ему ясен, но их намерения беспокоили его и были непонятными. С отстранённым взглядом он свернул письмо и положил его в карман.
«Ничего серьёзного я надеюсь?» Милей внимательно изучал выражение его лица.
Френсис напряжённо молчал, с трудом осознавая, сказать ему было нечего.
«Мой дорогой друг, прошу прощения». Ансельм сделал шаг вперёд, дружески положил свою руку, ненавязчиво ему на плечи. «Если есть что-то, что я могу для тебя сделать, по милости божьей, дай мне знать. Возможно» - он сделал паузу для убедительности, - «возможно для того чтобы ты не чувствовал себя очень одиноким по вечерам».
«Нет», пробормотал Френсис. «Я верю, что справлюсь сам».
«Действительно, это было бы хорошо, мой дорогой Френсис!» Колокола зазвонили вечернюю молитву. «Я вижу, что тебя что-то сильно беспокоит. Я помяну тебя вечером в своей молитве».
На всём протяжении вечерней службы Френсис с беспокойством думал о непонятном письме тёти Поли. Когда служба окончилась, он вдруг почувствовал непреодолимое желание поделиться собственными опасениями с Расти Маком. Он медленно поднялся по широкой лестнице наверх.
Как только он вошёл, выяснилось, что Директор не один, отец Тарант сидел у него, погружённые в кипу бумаг, они внезапно замолчали из-за его появления, Френсис имел довольно странный вид, чтобы двое священников продолжали спорить в его присутствии.
«Простите меня сир!». Он уставился своим робким взглядом на Расти Мака. «Я не знал, что вы заняты».
«Это хорошо, что ты пришёл, Чишольм. Присядь». Спокойный, добрый голос покорил Френсиса. Уже в пол оборота к двери, собираясь уйти, он сел в кресло викария, которое стояло возле стола. Медленно своими кряжистыми пальцами он плотно набивал вересковую трубку. «Ну, рассказывай, что мы можем сделать для тебя мой хороший мужчина?»
Френсис покраснел. «Я…Я думал, что вы будете один».
С каким-то странным и разумным взглядом Директор предложил. «Ты не должен таиться от Отца Таранта. Так что произошло?»
Пути назад не было. Бесхитростно, подбирая слова, Френсис начал запинаясь: «Это письмо, я получил…из дома». У него было намерение показать письмо Поли только Расти Маку, но в присутствии Таранта, его гордость не позволяла ему это сделать. «По непонятным причинам они не могут меня принять на каникулах».
«Ох!» Это было ошибкой, неужели он снова поторопился, оказавшись между двумя священниками. «Это должно быть и есть то, что тебя волнует?»
«Конечно, сир. Я чувствую беспокойство. Я был изумлён…на самом деле и пришёл к вам спросить, что я должен делать».
Последовало молчание. Отец Макнаб глубже завернулся в собственную накидку, и только пыхтел своей трубкой. Он знал много мальчиков, знал их изнутри и снаружи, ещё более он знал этого юношу, который сидел пред ним чистый, красивый, с собачей преданностью, которая поддерживала огонь в его сердце. «Каждый из нас имеет свои собственные разочарования, Френсис». Его задушевный голос был слабым, необыкновенно мягок. «Отец Тарант и я имеем одно страдание сегодня. Это новое назначение, на основе закона, в нашу семинарию в Испанию». Он сделал паузу. «Мы назначены туда, я как Ректор, а отец Тарант как мой заместитель по учёбной работе».
Френсис попытался перебить. Святой Моралес, естественно, был престижным назначением, это следующая ступень епархии, но какой была реакция Таранта. Френсис бросил быстрый взгляд на его невыразительный профиль, Макнаб не уважает эти должности. Сухие поля Арагоны, не так уж приятны для человека, который любил зелёные леса и бурные воды Холивела, со всем его духом. Расти Мак улыбнулся приветливо. «Моё сердце навсегда останется здесь. Ты можешь оставаться здесь или ехать куда угодно. Что тебе сказать. Согласны ли мы оба принять испытание от Всемогущего бога?» Френсис старался мужественно донести словами собственное волнение. «Я только…был озабочен…я хотел ехать, если не должен то не поеду, если ошибся, то старался помочь?»
«Я спрошу, если я должен». Отец Макаб быстро обратился. «Что можете ответить вы отец Тарант?»
В полумраке молодой священник шевельнулся. «Трудности, по моему мнению, лучше всего разрешать самому, без помощи извне».
Стало очевидно, больше уже ничего не будет сказано. Директор приподнял лампу в настольном светильнике, это изменило освещение в помещении и выглядело, как сигнал, что разговор окончен. Френсис встал. Не смотря на то, что оба смотрели на него, сбиваясь от волнения, от всего сердца он обратился только к Расти Маку.
«Я не могу сказать, как я сожалею о том, что вы покидаете нас и уезжаете в Испанию. Школа…Я…Я буду вспоминать вас».
«Возможно, мы увидимся там?» В его голосе слышалась спокойная вера и надежда.
Френсис не ответил. Он так и стоял в нерешительности, не зная что сказать, ощущая трудность положения, и боковым зрением он вдруг увидел точно такое же письмо, лежащее открытым, на столе. Нет, это было не такое точно письмо, трудно было это утверждать на таком расстоянии – точно такая же марка мерцала голубым цветом вверху - единственное, что уловил его глаз. Быстро он пригляделся пристальней. Но самое главное он прочитал, «Сан Доминик Пресбитери, Тинекастл.
Дрожь пронзила всё его существо. Что-то страшное произошло в доме. Сейчас он был в этом уверен. Его лицо почти ничего не выражало. Этим двум священникам не должно быть известно ничего об его открытии. Но когда он двинулся к двери, он знал, не смотря на все уверения в противном, именно это письмо говорило - что-то случилось.

5

Поезд прибыл в два часа пополудни в этом душном июне. Прямо с багажом Френсис отправился со станции в дом, сердце его билось всё сильнее, чем ближе он приближался к родному кварталу города.
Необычный запах доносился со стороны харчевни. Думая застать тётю Поли врасплох, он просто летел, легко взбежав по ступеням, вошёл в дом. Здесь тоже всё было спокойно и странно сумеречно, после яркой и пыльной мостовой, никого не было в коридоре и на кухне, не слышно было никаких звуков, только тикали часы. Он вошёл в гостиную. Нед сидел за столом, уставившись в пустую белую стену, опираясь локтями на красную скатерть, которая накрывала стол. Не одинокое присутствие, а совершенно другое состояние самого человека, затормозило Френсиса от восклицания. Нед выглядел так, словно он потерял двадцать килограмм веса, его одежда висела на нём, округлое, доброе лицо превратилось в лицо мертвеца.
«Нед!» Френсис протянул к нему руку.
Стояла пауза, затем Нед медленно огляделся кругом, как бы приходя в сознание, медленно проясняясь из своего собственного несчастного существования.
«Это ты Френсис». Его улыбка очаровательная улыбка быстро угасла. «У меня и мысли не было, что ты появишься».
«Нед, я привидение». Сквозь собственную тревогу он выдавил из себя смешок. «Мы не должны ждать ни минуты. Где тётя Поли?»
«Она в отъезде…Да…Поли уехала на пару дней в Вайтли Бей».
«Когда она вернётся?»
«Скорее всего...завтра».
«А где Нора?»
«Нора!» Тон Неда был ровным. «Она уехала вместе с тётей Поли».
«Я вижу». Френсис опять ощутил надвигающуюся тревогу. «Тогда почему она не отвечала на мои телеграммы. Нед…вы… с вами всё хорошо, я надеюсь?»
«Со мной всё в порядке, Френсис. Может некоторые мелочи от погоды… но на меня они не оказывают никакого вреда». Его грудь вдруг поднялась в тяжёлом вздохе. Френсис с ужасом увидел, как слёзы побежали по его яйцеобразному лицу. «Пойди и перекуси чем-нибудь. Там за прилавком много всего. Можешь взять все, что тебе захочется. Он сейчас внизу в баре. Громадную помощь он оказывает нам, этот Сэд». Взор Неда затуманился, затем опять вернулся на противоположную стену.
В изумлении Френсис отвернулся, сложил свой багаж в собственную маленькую комнату. Когда он шёл вдоль комнат, дверь в Норину комнату была открыта, и он увидел аккуратно сложенное бельё, это заставило его сконфузиться. Он быстро сбежал вниз по ступеням.
Салун был пуст, даже Сканти отсутствовал, его угол, закреплённый за ним, как за арестантом, без него выглядел неправдоподобно, как проран в твёрдой структуре стены. А позади барной стойки в рубашке с коротким рукавом, натирал стаканы Тадеуш Гилфоил.
Сэд приостановил своё бесшумное посвистывание, когда Френсис вошёл. И снова возвратился к нему, на мгновение, прежде чем предложил войти и пожал руку.
«Ну хорош, хорош!», восклицал он. «Сюда, на свет дай рассмотреть тебя моими слепыми глазами».
«Собственный запах Гилфоила был отвратительным. Но Френсис, ошарашенный новостью, хотел узнать, что же случилось, остальное его не касалось. Он сказал безразлично: «Я так удивился, увидев тебя здесь, Сэд? Что случилось?»
«Я оказался от службы», сдержанно ответил Сэд.
«Зачем?»
«Чтобы быть здесь постоянно». Он поднял стакан на свет и профессионально осмотрел его, осторожно дыхнул и начал снова натирать.
«Так они попросили меня об этом…что я ещё мог сделать!»
Френсис почувствовал его нервы уже на пределе. «Ради всего святого, что всё это значит Гилфоил?»
«Мистер Гилфоил», смею вам напомнить Френсис!» Сэд хитро провёл собственным языком по губам, как бы наслаждаясь собственным превосходством. «Эти несчастья заставили Неда предложить это место мне. Френсис, он не такой сейчас, как раньше. Я сомневаюсь, станет ли он самим собой снова».
«Что с ним случилось?» Ты так говоришь, словно он сошёл с ума».
«Он был, Френсис, он был"…запричитал Гилфоил, «иногда он приходит в реальность, сейчас это бедный человек» В его глазах появилась тревога, он остановил Френсиса, недовольно запинаясь и с долей жалости. «Сейчас не спрашивай меня об этом. Я не имею права говорить тебе об этом ничего». Спроси отца Фитцджеральда, если мне не веришь. Я знаю, что никогда не нравился тебе. Я вижу, ты прибыл на каникулы, давай посоревнуемся, ты достиг высоких результатов? Я желаю тебе самых больших грядущих успехов, Френсис. Мы должны держаться вместе…сейчас особенно».
«Почему сейчас особенно?» Френсис стиснул зубы.
О да, да…ты, должно быть не знаешь…будь уверен». Сед притворился, что готов заплакать. «Оглашение брака в церкви было произведено в прошлое воскресение. Ты видишь Френсис, я и Нора пойдём под венец!»

Тётя Поли и Нора возвратились поздно вечером на следующий день. Френсис больной от мрачных предчувствий, с его не способностью понимать такую рыбу как Гилфоил, ожидал их прибытия в страданиях неизвестности. Он постарался сразу зажать тётю Поли в угол.
Но Поли, после своего первого впечатления и оценки обстановки, сразу пошла в наступление, – «Френсис я говорила тебе не приезжать». Имея твёрдое намерение увидеть Нору, тётины слёзы и постоянное повторение формулировки, «Норе очень плохо», ослабили напор Френсиса. «Я говорю тебе, она больна…уйди с моей дороги…я должна идти к ней».
Получив категорический отказ, мрачный, он поднялся в свою комнату, пронизанный каким-то неведомым ужасом неизвестности. Нора, едва взглянула на него, тут же ушла в спальню и легла. В течение часа он слышал Полину возню, с подносами, тазиками, бутылками с горячей водой, прерываемые тихим голосом Норы, которая устала от всего этого навязчивого внимания. Нора была тонкая как былинка, бледная, как будто только и росла в этом больном воздухе. Поли постаревшая, беспокойная и какая-то неопрятная в одежде, обрела ко всему прочему новый жест, быстро давила себе на лоб пальцем. Поздно ночью из соседней комнаты он слышал, как она молилась. Обдумывая тайну, Френсис кусал губы от непонимания, бесконечно ворочаясь под холодными простынями.
Следующее утро было ясным. Он проснулся и согласно своей привычке пошёл на утреннюю мессу. Когда он вернулся, то обнаружил Нору на заднем дворе, сидевшей на старых ступенях сарая, она грелась в тёплых лучах солнца, у её ног пищали и трепыхались цыплята. Она сидела без движения, и никак не отреагировала на его приближение, но когда он остановился, она взглянула на него безразлично.
«Это и есть святой человек… который сохранил уже свою душу!»
Он покраснел от её тона, такого необычного, и такого мучительно спокойного.
«Литургию служил его преподобие Фитцджеральд?
«Нет, это был кюре».
«Немой бык в хлеву! Ах, как он безгрешен».
Её голова наклонилась, она уставилась на цыплят, подперев свой тоненький подбородок худенькими запястьями. Несмотря на то, что она всегда была хрупкой, он вдруг открыл в ней почти детскую слабость, которая выглядела как болезнь, а мрачная зрелость в её глазах и новое серое платье женственное и дорогое, делали её взрослой. Его сердце таяло, он готов был собственным дыханием испепелить всяческую её болезнь. Её сердце играло на струнах его души. Он помедлил и отвёл взгляд. Его голос стал ниже от волнения.
«Ты завтракала?»
Она кивнула. «Поли пихает в меня пищу, я сыта по горло. Боже! Она только что отстала от меня!»
«Что ты делаешь сегодня?»
«Ничего».
Он снова замолчал, боясь сболтнуть лишнего, всё его чувства засветились в его глазах. «Нора, почему бы нам ни отправится на прогулку? Как мы это делали. Такой прекрасный день сегодня!»
Она не шелохнулась. Даже лёгкого дуновения жизни не пронеслось по её бледным впалым щекам.
«Мне вредно волноваться», сказала она с трудом. «Я утомилась».
«О Нора, пойдём…пожалуйста».
Мучительное молчание. «Хорошо»
Его сердце забилось каким-то волнующим порывом. Он влетел в кухню и нарезал в какой-то нервной спешке несколько бутербродов и пирожных, неловко завернул их в пакет. Сейчас Поли здесь не было, тем более, он не хотел с ней столкнуться. В десять минут Нора и он сели в красный трамвай, лязг которого был слышен на весь город. Не прошло и часа, как они шли рядом друг с другом, не сговариваясь прямо в Госфорс Хилс.
Он почувствовал в импульсах, которые она посылала ему, былую простоту и свободу. Сегодня, пробуждающаяся, сельская местность была полна очарования, но это очень прекрасная атмосфера была трепетной и хрупкой. Незаметно они пришли во фруктовый сад Ланга погружённый в туман, он помолчал, стараясь придумать, как разорвать стальное молчание, которое уже тяготило его.
«Посмотри, Нора! Давай побродим вокруг, и поговорим с Лангом».
Она бросила равнодушный взгляд на то, что их окружало, деревья стояли голые, как шахматы вокруг хранилища яблок. Она сказала грубо и горько: «Я не хочу туда. Я ненавижу это место!»
Он не решался ответить. Смутно он понимал, её грубость относится не к нему.
К часу дня они достигли вершины Госфорс Бекон. Он ясно видел, она утомилась и без предупреждения остановился под высоким буком, для того чтобы перекусить. День был необычно тёплым и светлым для этого времени года. Вся равнина, которая раскинулась перед ними, было залита золотым солнечным светом, внизу лежал город, украшенный куполами и шпилями, издалека необычно красивый.
Она едва дотронулась до бутерброда, которые он приготовил, но помня Полино демонстративное давление, он не заставлял её есть. Прохлада успокаивала. Над головой вновь распустившиеся трепещущие листочки отбрасывали довольно густую тень, на землю, покрытую мхом вперемежку с прошлогодними каштанами, на которой они сидели. Воздух был наполнен ароматом пробуждающейся жизни, гортанные крики дроздов доносились с веток, под которыми сидели Френсис и Нора.
Через некоторое время она спряталась в тень от ствола дерева, откинув назад голову и закрыв глаза.
Её расслабление выглядело, как самая великая плата, ему за заботу. Он рассматривал её в глубочайшем волнении и с нежностью, боясь пошевелиться, опьянённый стройностью её тонкой шеи такой красивой и беззащитной. Томление нежности, передалось ему настолько, что захотелось защитить её. Когда её голова немного отклонилась от дерева, он едва не коснулся её. Предположив, что она заснула, он инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать её. В следующее мгновение она подскочила, как ужаленная, глянула на него с ненавистью и, отряхивая, без того чистые колени, закричала истошно и истерически.
«Оставь меня одну! Ты животное! Ты тварь!»
«Нора, Нора! Что случилось?»
Задыхаясь, она повернулась к нему, её лицо перекосила гримаса отвращения. «И не пытайся провожать меня назад. Все вы одинаковы. Каждый из вас скот!»
«Нора!» Он отчаянно пытался защититься от её ненависти. «Умоляю тебя…давай поговорим откровенно».
«О чём мы должны говорить откровенно?»
«Обо всём…почему ты так себя ведёшь…почему ты выходишь замуж за Гифоила».
«А почему я не должна за него выходить?» Она задала этот вопрос с ярко выраженным вызовом.
Его губы пересохли, он не мог говорить. «Но Нора, он такое жалкое существо…Он тебе не пара».
«Он так хорош, как никто другой. А чем ты лучше, чем все остальные? Во всяком случае, он не приставал бы ко мне на твоём месте».
Смущённый, он смотрел на её бледное, искажённое горем лицо. В своём неверии он всё более жестоко сверлил её взглядом, а она в ответ ещё более жестоко сверлила его.
«Возможно, ты думаешь, я должна выйти замуж за тебя…ясноглазый святой мальчик…полу-печёный ковёрный священник!» Её губы скривились в презрительной усмешке. «Дай мне сказать тебе всё. Я думаю, ты шут…блаженный притворщик. Продолжай свой путь, подними к небу свои счастливые глаза. Ты не догадываешься, как ты смешон, ты…святой отец недоношенный. Если бы ты был последним…единственным человеком на земле, я не смогла…». Она задохнулась и судорожно задрожала, мучительно стараясь остановить слёзы, закрывая лицо обратной стороной ладони и, вдруг разрыдавшись, уронила голову ему на грудь. «О, Френсис, Френсис, дорогой, прости меня! Ты знаешь, я всегда любила тебя. Убей меня, если хочешь…я не против».
В то время как он успокаивал её, неуклюже поглаживая по лбу, он чувствовал в себе дрожь ещё большую, чем она. Он испытывал мучения от её рыданий, которые постепенно убывали. Она была, как раненая птичка в его руках. Она лежала на его груди беспомощная и неподвижная, её лицо не было видно в его одежде. Постепенно она пришла в себя. С потухшим взором она достала свой носовой платок, поправила разрушения в причёске, вытерла слёзы и их следы на лице, и произнесла неожиданно спокойным тоном. «Нам лучше возвратиться домой».
«Посмотри на меня, Нора?»
Но она не послушалась, только добавила всё тем же безразличным тоном: «Говори, что ты хочешь сказать».
«Сейчас я всё скажу, Нора». Собственная горячность распаляла его. «Я никуда не пойду, я останусь здесь! Я могу видеть только то, что есть, а не то, что уже позади. Но я хочу докопаться до причины всего этого. Ты не выйдешь за этого дурака Гилфоила. Я люблю тебя Нора. Я останусь только с тобой».
Наступило нестерпимое молчание.
«Дорогой Френсис», сказала она с широкой и благодарной улыбкой. «Ты заставил меня почувствовать, что я жила миллион лет». И в душевном порыве наклонилась и поцеловала его так, как целовала однажды в обе щёки. Они пошли вниз по холму, и только песни дроздов сопровождали их в пути.
Этим вечером с определённой целью, Френсис отправился в многоквартирный дом, где проживала семья Магун. Он нашёл ссыльного Сканти в одиночестве. Маги выгребала золу из камина, в комнате, которая прилегала к той, где они находились. Она делала это без удовольствия, то и дело сновала по комнате, которая была отделена от другой шерстяным ковриком, сквозь него просачивался тусклый свет сальной свечки. То что Сканти сразу определил, кто к нему подошёл, видно было по его заблестевшим глазам, эта радость ещё более усилилась, когда Френсис поставил перед ним бутылку джина, которую он прихватил в баре. Сканти быстро нашёл кружку из дешёвого фаянса, чтобы произвести дегустацию неожиданного подарка.
«Вот это напиток!» Пробормотал он, вытирая губы своим ветхим рукавом. «Только чёрт помнит последний глоток, который я сделал с тех пор, как этот скряга завладел баром». Френсис придвинул кресло без спинки, покрытое шерстью. Он заговорил с мрачной интонацией, полумрак скрывал, текущие слёзы из его глаз.
«Сканти! Что случилось в семействе Банон. Нора, Поли, Нед? Я вернулся три дня назад и до сих пор ничего не понимаю. Ты должен всё рассказать мне!»
Тревожный взгляд передал всё состояние Сканти. Он перевёл взгляд с Френсиса на бутылку, а затем с бутылки на Френсиса.
«Ах! Откуда я могу знать?»
«Ты знаешь! Я вижу это по твоему лицу».
«А разве, Нед ничего не говорил?»
«Нед! Он как глухонемой все эти дни!»
«Бедный старина Нед». Простонал Сканти почти блаженно, отпивая приличную порцию виски. «Храни нас бог! Кто мог хотя бы предположить подобное. Уверен, этот дурень самый лучший из всех нас». И внезапно с истеричным придыханием: «Я не могу сказать тебе, Френсис, это стыдно вспоминать, это не хорошее дело».
«Сканти, если ты скажешь, это будет хорошо, продолжил Френсис. - «Если я узнаю, то смогу сделать что-нибудь».
«Ты думаешь, Гилфоил…» С гордо поднятой головой, Сканти решался, затем он медленно кивнул. Он налил маленькую порцию и опрокинул в себя, его пьяное лицо вдруг начало трезветь, его тон окреп. «Я расскажу тебе обо всём Френсис, если ты дашь мне слово сохранить это в тайне. Правда состоит в том…Господи пожалей нас…что у Норы есть ребёнок».
Последовала пауза, достаточная для того чтобы Сканти опрокинул ещё бокальчик. Наконец Френсис произнёс: Когда?
«Шесть недель назад. Она спустилась в Витли Бей. Там одна женщин приняла ребёнка…дочь…Нора не может её видеть».
Холод и ненависть, Френсис боролся с негодованием, которое разрывало грудь. Он сделал над собой усилие и спросил: «Так что, Гилфоил отец?»
«Эта гнилая рыба!» Презрение Сканти погасило ненависть. «Нет, нет, он был первым, кто пришёл на помощь, когда услышал об этом, объявил готов дать малышке собственное имя, вступить в союз торговцев, благотворитель! Отец Фитцджеральд просил за него, Френсис. Это всё представляется, как приятная картина, они знают чего добиваются. Свадебные документы в первую очередь, это не сердечный союз, а дочь можно взять сюда позднее, как после длительного отдыха. Бог покарает меня смертью, если это не кончится по-свински!»
Обруч безвыходности сжал сердце Френсиса. Он постарался сдержать собственный голос от рыданий
«Мне не было известно, что Нора была в любовных отношениях хоть с кем-то. Сканти… Ты знаешь, кто это был…Я имею в виду отца её ребёнка?»
«Перед Богом говорю тебе, я не знаю кто это!» Кровь ударила Сканти в лицо, он покраснел, вскочил и закричал дьявольским голосом. «Я не знаю ничего обо всём этом. Сколько можно мучить такое больное существо, как я! И даже Нед не знает всей правды! Нед, всегда казался мне правильным человеком, культурным и приятным, за исключением, когда в отсутствии Поли он перепивал малость. Нет, нет Френсис, ты выслушал меня и забудь, нет надежды найти этого человека!
Снова ледяное молчание воцарилось за столом. Услышанное, бежало перед глазами Френсиса. Он почувствовал себя смертельно больным. Через некоторое время с большим усилием он встал.
«Благодарю тебя Сканти, что ты мне всё рассказал».
Он вылетел из комнаты, опрометчиво спустился в бар по ступеням. Его лоб, и ладони покрылись холодным потом. Явное желание посетить уютную, белую и нетронутую комнату Норы завладело им. Он не чувствовал ненависти только жгучая боль выворачивала ему душу. Оказавшись на заднем дворе, он худой и истощённый остановился возле старого фонаря и его начало рвать, казалось, выскочит сердце.
Он почувствовал холод, но это не изменило его намерений. Он направился к церкви святого Доминика.
Настоятельница церкви встретила его без удивления и шума, что типично для Пресбитери. На минуту она исчезла в полуосвещённом холе, оставив его одного, вернувшись и улыбнулась. «Френсис вам повезло,. Его преподобие может принять вас». В момент, когда Френсис вошёл, отец Жеральд Фитцджеральд нюхал табак, его манера строгости смешанная с ожиданием, его ухоженные руки, украшенные настоящими французскими драгоценностями, хорошо смотрелись. На стенах висели искусно выполненные копии Итальянских примитивистов, в вазах стояли лилии, наполняя помещение ароматом.
«Ну, молодой человек, я думаю, вы прибыли с Севера? Присаживайтесь! Как там все мои друзья в Холивеле?» Во время последующего молчания, он сделал понюшку табака и уставился в форменный галстук, который Френсис носил с удовольствием. «Я сам родом отсюда, перед тем как попал в Холи Сити…это место высшей гражданственности. Дорогой, старый Макнаб. И отец Тарант. Классный наставник в моём Английском колледже в Риме. Прекрасный совершенный человек! Ну а что у вас Френсис». Он замолчал, его внимательный взгляд придворного интригана изобразил озабоченность. «Что можем мы сделать для вас?»
Болезненно расстроенный, запыхавшийся от быстрой ходьбы, Френсис опустил свои глаза на пол. «Я пришёл к вам по поводу Норы».
Надрывная фраза наполнила комнату ясностью, но это не сделало положение лёгким.
«А что про Нору ты хочешь узнать?»
«Её свадьба с Гилфоилом…Она не хочет идти за него…Она несчастна…Это выглядит глупостью и не только…такой выход ужасная затея, не так ли?»
«Откуда вы знаете, что это ужасная затея?»
«Ну, потому что…во всем, что произошло… она была не виновата».
Воцарилось молчание. Ухоженные брови Фитцджеральда показали его неудовольствие, он смотрел на стоящего перед ним расстроенного юнца с видом высокомерного сожаления.
«Мой дорогой юноша, если ты ступил на стезю духовенства, а я надеюсь это так и будет, ты должен, хотя бы наполовину понять, насколько несчастен я, и ты поймёшь, что эти специфические общественные нарушения являются качественным лекарством. Ты потрясён этим» – он приостановился на этой фразе, с лёгким наклоном головы – «ужасная затея. Я не согласен. Я даже предвидел это. Я знаю и ненавижу торговлю виски за то воздействие, которое этот напиток оказывает на тупых прихожан нашего прихода. Ты и я можем позволить себе наслаждаться «Оплакиванием Христа», как настоящие граждане. Но не такие, как мистер Эдуард Банон. Достаточно! Это не голословное заявление. Я говорю, мы имеем дело с несчастьями не только с теми, кто проводит время в исповедальне». Фитцджеральд замолчал и изящно сделал очередную понюшку. «Что мы должны делать с этим? Я тебе вот что скажу. Первое узаконить и окрестить к окончанию весны. Второе выдать замуж мать, если мы сможем найти достойного мужчину, и она не против. Мы должны всё узаконить и упорядочить. Создать хорошую католическую семью, без заблуждений и путаницы. Положить конец распространению народной молвы и слухам. Поверь мне, для Норы Банон высочайшее счастье стать женой Гилфоила. Он может не слишком яркий, но надёжный. Через пару лет ты увидишь её на литургии с мужем и семьёй…совершенно счастливой».
«Нет, нет». Мучительный протест вырвался из крепко сжатых губ Френсиса.
«Она никогда не будет счастлива – только разбита и унижена».
Голова Фитцджеральда слегка поднялась. «И счастлива, как того требует наша земная жизнь, не так ли?»
«Она сделает над собой что-нибудь ужасное. Вы не можете заставить Нору. Я знаю её лучше, чем вы».
«Ты можешь знать её ближе». Фитцджеральд улыбнулся с холодной учтивостью. «Я надеюсь, вы не имеете личного физического интереса к самой женщине».
Тёмно красные пятна выступили на щеках Френсиса. Он забормотал: «Я очень нежно отношусь к Норе. Но если я люблю её – это не может компрометировать вашу исповедальню. Я умоляю вас» – его голос стал низким прерываясь от мольбы. «Не принуждайте её этим замужеством. Она не такая как все…она милосердна и высокодуховна. Вы не можете бросить на её грудь дитя и мужа,…потому что… в её невинности, она была…»
Как ужаленный Фитцджеральд бросил табакерку на стол.
«Не читайте мне проповедь сударь!»
«Простите меня. Вы видите, я сам не знаю что говорю. Я умоляю вас использовать ваш авторитет». Френсис собрал все свои убывающие силы для последнего убеждения. «По крайне мере, дайте ей немного времени».
«Достаточно Френсис!»
Приходский священник, большой знаток других людей и самого себя. Он знал, как оставаться выдержанным и терпеливым, вдруг резко встал из своего кресла и посмотрел на свои большие золотые наручные часы. - «У меня собрание в братстве в восемь часов. Ты должен меня извинить». Френсис поднялся, священник, похлопывая его по спине, продолжал увещевать. «Мой дорогой мальчик ты очень молод. Может быть, я даже скажу маленькую глупость? Но спасибо Господу у тебя есть разумная старая мать в Святой церкви. Не бейся головой в стены Френсис. Они стояли много веков, против завоевателей значительнее сильнее тебя. Но здесь и сейчас я знаю ты хороший парень. Приезжай, поговорим о Холивеле, когда свадьбы свершится. А пока, как маленькое искупление за твою грубость, не замолвишь ли за меня за меня словечко Святой Регине, чтоб исполнилось моё желание?»
Наступило молчание. Невероятно тяжёлое, очень тяжёлоё. «Да отец».
«Спокойной ночи сын мой…храни тебя Господь!»
Ночной воздух был сырым и холодным. Побеждённый, и сломленный, собственным поведением Френсис поплёлся прочь от Пресбитери. Его шаги гулко раздавались в узком пространстве улицы. Так он добрался до ступеней часовни, ризничий закрывал боковые двери. Когда последний луч света погас, Френсис стал в поклоне на колени в полной темноте, его глаз уловил видение смерти в верхнем ряде окон. Последнее что он произнёс перед тем, как потерял сознание: «О Господи! Сделай всё самое лучшее для всех нас».
По мере того как день свадьбы приближался, Френсиса охватывал смертельный ужас, он почти не спал, но обстановка в таверне не изменялась, как будто ничего не произошло, как в заброшенном пруду. Нора была спокойна, Поли на что-то надеялась, и хотя Нед проводил время в одиночестве, неотвратимый ужас из его глаз исчез. Сама церемония должна была быть закрытой. Но невозможно сохранить в тайне приданое, выкуп невесты, тщательно подготовленный медовый месяц в Киларни. Дом был в беспорядке наполнен платьями и богатыми тканями. Поли устраивала очередную примерку, со ртом полным булавок, она примеривала на невесту кипу платьев и украшений, погружая её в этот романтичный туман.
Гилфоил тайно подсматривал за всем этим, покуривая самые лучшие сигары, которые были приготовлены в Союзе таверн, для изредка происходящих высокопоставленных переговоров, и купленные на общественные деньги ещё Недом. Большой проблемой выглядели их партнёрские отношения, надлежащим образом представленные, со сложными разговорами об их регулировании и приспособлении к новому управлению. Уже, многочисленные родственники Седа начали занимать дом, пока льстиво заглядывая в глаза хозяину. Его замужняя сестра, мисс Нели и её дочь Шарлота были наиболее наглыми.
Нора ничего не могла сказать. Однажды, встретив Френсиса в магазине, она остановилась.
«Ты всё знаешь…не так ли?»
Его сердце было разбито, он не смел поднять на неё глаза. «Да я знаю».
Наступило нестерпимое молчание. У него не хватило сил сдерживать рыдания, которые рвались из его груди. Последовал бессильный взрыв рыдания вперемешку с детскими слезами и словами: «Нора…Мы должны что-то сделать. Если ты знаешь как, я полностью к твоим услугам…я вижу как тебе тяжело – я готов на всё для тебя. Нора позволь мне увезти тебя отсюда».
Она обратилась к нему каким-то странным, болезненным и безвыходным тоном. «Куда мы можем уехать?»
«Куда угодно». Он говорил страстно, его щёки блестели от слёз. Она не ответила. Она сжала его ладонь, ничего не говоря, и быстро отошла, как будто примерять платье. За день до свадьбы, её настроение нисколько не изменилось, её мрачное состояние было очевидным. Вдруг после очередной чашки чая, которыми её накачивала Поли, она объявила: «Уверена, мне необходимо съездить в Витли Бей сегодня».
Оцепенев, Поли, как эхо спросила: «Витли Бей?» – затем испуганно добавила, «Я поеду с тобой».
«В этом нет нужды». Нора помолчала, осторожно отодвинула чашку и добавила. «Ну, если вы очень хотите то…»
«Я сделаю, как ты хочешь моя дорогая!»
Успокоенная этой благодушной репликой, так свойственной былой Нориной манере – словно бар переместился в старые добрые времена, когда в нём играла музыка - Поли согласилась на эту прогулку без беспокойства. Её видать успокоила мысль, что Нора всегда будет «где-то рядом». Как только чаепитие было закончено, она продолжила разговор о прекрасном озере в Киларни, которое она однажды посетила, когда была девочкой. Лодочник был очень забавным.
Две женщины оделись для прогулки, и отправились на станцию через час после обеда. Как только Тётя отвернулась, Нора посмотрела наверх через окно, туда, где стоял Френсис. Она смотрела секунду, завлекательно улыбнулась, и помахала рукой. И пошла вслед за тётей.
Новости о случившемся достигли района быстрее, чем тётя Поли в кебе прибыла домой в состоянии шока. Сенсация, охватившая город, была впечатляющей. Интерес толпы был возбуждён глупостью молодой женщины оступившейся и упавшей между платформой и движущимся поездом. Добрачные соглашения, сделали события ещё более необычными и бурными. Из ближайших домов выбегали женщины, собирались в группы, вопили и размахивали руками. Виновником трагедии объявили новые башмаки жертвы. Это было невероятным оправданием для Тадеуша Гилфоила и для семьи, и предостережение для всех молодых женщин желающих выйти замуж, и имеющих привычку ездить на поездах. Ходили разговоры о публичных похоронах, с общественными выступлениями для искоренения пережитков прошлого.
Этой же ночью Френсис, сам не понимая как, очутился в церкви святого Доминика. Это был очень пустынный район. Тусклый свет церковных лампад слабо освещал его измученные глаза и тщедушное тело. Стал на колени, слабый и бледный, как избранник, беспощадно лишённый права на собственную судьбу. Никогда прежде он не знал такого одиночества и покинутости. Он не мог даже плакать. Его губы холодные и сухие, не могли шевелиться в молитве. Ну, за что его так мучают, разум мог это принять, как жертву за греховные мысли. Первыми были его родители, сейчас Нора. Он не может больше игнорировать эти знамения сверху. Он может уехать отсюда…он должен уехать…к Отцу Макнабу…в Сан Моралес. Он может посвятить себя Богу. Он должен стать священником.

6

На Пасху 1892 года в Английской семинарии Сан Моралес произошло событие, которое привело всех в ужас. Один из студентов, почти выпускников, исчез из расположения семинарии на полных четыре дня.
Естественно, за время здорового существования Семинарии были случаи, которые нарушали мерное течение жизни, всё-таки учебному заведению, основанному в Арагоне, было пятьдесят лет. Однажды студенты взбунтовались на час, или около того, они спрятались в трактире, как раз возле стен семинарии, нарушив мерное течение жизни, они курили сигары и пили местную водку. Один или два раза была необходимость при помощи протекции вытаскивать заблудших студентов Виа Амороза из неприятных историй в городе. Но этот случай был невероятен – среди бела дня студент вышел через ворота, и среди бела дня, почти через неделю вернулся в те же ворота, грязный, небритый, растрёпанный, как бы предлагая своим появлением каждому встречному, ужасный и беспутный образ жизни. Объявил, без всякого покаяния и объяснения «Я был на прогулке». Упал на кровать и проспал 12 часов, это были измена и отступничество.
В споры и обсуждения этого события проводились студентами в страхе и тайне. Маленькие группы тёмных фигур в закатных лучах солнца, можно было видеть в виноградниках, обрызганных купоросом и тенистых аллеях Семинарии, с бело-Розовыми гвоздиками по краям двора.
Пришли к общему согласию, Чишольм бесспорно должен быть исключён.
«Комитет Осуждения» был немедленно сформирован. Согласно существующим правилам, все дисциплинарные взыскания исходили от Ректора, администрации, декана непосредственно курирующего студента, и Главы семинарии. После некоторых предварительных дискуссий, решили всё обсудить в открытом судебном процессе в главном зале на следующий день после возвращения ренегата.
Слухи просочились наружу. Зрелые чёрные оливки падали с деревьев, лопаясь на солнце. Запах цветущих апельсиновых деревьев доносился из рощи, которая была позади изолятора. Подсохшая земля скрипела под ногами. В это время Френсис вошёл в белую с высокими колонами комнату, с пустыми, холодными, тёмного полированного дерева скамейками, он бы спокоен. Чёрная шерстяная сутана подчёркивала хрупкость и худобу его тела. Его волосы, расчёсанные и опрятно уложенные, подчеркивали худобу его лица, усиленную тёмным блеском его глаз. Волнение выдавали слегка дрожащие руки. Перед ним на возвышении для обсуждений, сохраняя Френсиса главным объектом внимания, стояли четыре стола, на которых расположились отец Тарант, монсеньер Макнаб, отец Гомес и дьякон Миалей. Осознавая смесь внимания и неприязни, устремлённую на него от этой группы, Френсис поднял голову, пока ровный голос Гомеса декана факультета читал обвинительное заключение.
Затем воцарилось молчание. Заговорил отец Тарант.
«Какие у вас есть объяснения?»
Несмотря на спокойствие, которое вдруг разрушилось, Френсис начал рыдать. Его голова поникла.
«Я ходил на прогулку!» Его слова были еле слышны.
«Этого объяснения недостаточно. Мы пользуемся нашими ногами, независимо оттого, каковы наши помыслы, плохие или хорошие. Кроме того – явный грех покидать семинарию без разрешения, а ваши намерения были греховными?»
«Нет».
«Во время вашего отсутствия вы принимали спиртное?»
«Нет».
«Вы были на корриде, ярмарке, в казино?»
«Нет».
«Вы общались с женщинами лёгкого поведения?»
«Нет».
«Тогда что вы вообще делали?»
Снова наступило молчание, затем еле слышный лепет Френсиса. «Я говорил Вам. Вы не могли меня понять. Я…я ходил на прогулку!»
Отец Тарант скупо улыбнулся. «Вы хотите нас уверить, что на протяжении всех четырёх дней, вы прогуливались взад вперёд по сельской местности?»
«Ну,…практически».
«До какого пункта вы дошли по-настоящему?»
«Я-я попал в Коссу!»
«В Коссу! Но это пятьдесят мил отсюда!»
«Да, скорее всего, это так».
«Вы были там с какой-то определённой целью?»
«Нет».
Отец Таррант сжал свои тонкие губы. Он не терпел противодействия. Он вдруг почувствовал желание продолжить пытку, чем угодно: испанским сапогом, колесованием и т.д. Лёгкое сожаление, что этими инструментами пользовались в средневековье, пронзило его. Эта ситуация, оправдывала их применение.
«Я уверен, что вы лжёте Чишольм».
«Почему я должен вам лгать?»
Невнятное восклицание вырвалось из декана Миалея. Его присутствие было чисто формальным. Как главный человек, отвечающий за дисциплину, он сидел здесь, как символ наказания самого студенческого тела за конкретный проступок. Но видать, он не забыл своей прежней профессии адвоката.
«Пожалуйста, Френсис! Для успокоения всех студентов,…всех нас, кто любит тебя…Я…умоляю тебя расскажи всё откровенно». Так как Френсис продолжал молчать, отец Гомес, молодой испанский учитель-священник наклонил свою голову и прошептал Тарранту на ухо. «По-моему здесь не всё ясно,…но кто-то его видел в городе. Мы можем послать запрос в приход Коссы».
Таррант недовольно взглянул в худое лицо испанца.
«Да, это дельное предложение».
Тем более что ректор уже готов был объявить перерыв. Старый, почти такой же, как сам Холивел, он подался вперёд, и заговорил медленно и доброжелательно.
«Естественно Френсис, ты должен понимать, в этой ситуации только полное признание будет воспринято правильно. После всего что произошло, играть в простого прогульщика, это только нарушать законы Семинарии неповиновением – лучше осветить факты, действительно имевшие место. Скажи мне! Неужели ты был несчастлив здесь?»
«Да, я был счастлив».
«Хорошо! Ты не жалеешь и не боишься выбранной профессии?»
«Нет! Я хочу более чем когда-либо делать всё хорошее в нашей профессии».
«Это меня радует. Ты хочешь, чтобы тебя исключили из семинарии?»
«Нет!»
«Так расскажи нам своими словами, как ты путешествовал и твоё собственное мнение о поразительном приключении».
В атмосфере такого доброго отношения, Френсис поднял голову. Видно было, это стоило ему больших усилий, его глаза смотрели в сторону, его лицо выражало беспокойство.
«Я…я только был в часовне. Но я не мог молиться, я не удостоился этого, я был без сил. Алтарь был разрушен, горячий ветер делал меня совершенно бессильным, правила, которым меня учили в семинарии, казались мелкими и незначительными. Внезапно я увидел за воротами дорогу, белую и приятную объятую туманом. Я не мог помочь себе сам. Я ощутил себя, идущим по этой дороге. Я шёл всю ночь милю за милей. Я шёл, шёл…».
«Весь следующий день». Отец Таррант отпустил ехидное замечание. «И следующий!»
«Это всё, что я делал».
«Я никогда не слышал столько чепухи за всю мою жизнь! Это неуважение к состоятельному Комитету».
Ректор с возрастающим возмущением вдруг зашевелился в кресле.
«Я надеюсь, мы временно отложим обсуждение». Пока два священника уставились на него в удивлении, он решительно обратился к Френсису. «Ты можешь идти отдыхать. Если мы сочтём необходимым, мы вызовем тебя опять».
Френсис покинул комнату, в мёртвой тишине. Только после этого Ректор обернулся ко всем присутствующим. Он произнёс холодно: «Уверяю Вас, запугивание не принесёт ничего хорошего. Мы должны быть осторожными. И не верить только собственным впечатлениям и взглядам».
Страдая от принуждения, отец Таррант двинулся в нападение.
«Это высшее проявление несоблюдения правил поведения».
«Нет, это не так». Возразил ректор. «Он был активным и упорным с первого дня, как только прибыл сюда. И не случилось ничего, что опровергало это, не так ли отец Гомес?» Гомес перелистал страницы журнала, который лежал перед ним на столе.
«Нет». Сказал он медленно, читая карточки. «Несколько безобидных шуток. Прошлой зимой он поджог Английскую газету, когда отец Деспард внимательно читал её в общей комнате. Спросили почему,…он засмеялся и ответил. «Дьявол воспользовался моими безвольными руками!»
«Никогда не слышал ничего подобного». Сказал ректор резко. «Мы все знаем отца Деспарда, как человека, тайком читающего все газеты, которые приходят в Семинарию».
«Далее». Заключил Гомес, - «Когда в трапезной выбирали желающего читать вслух, он тайно подменил «Жизнь святого Петра в Алкантаре» на трактат «Когда Ева сотворила лесть» и читал его пока, не остановили, чем вызвал непристойное веселье».
«Безобидная шутка».
«Далее…» Гомес перевернул страницу. «В комической процессии, которую организовали студенты, представлялось таинство крещения – вы можете помнить, один студент был одет, как младенец, которого представляли к крещению, двое другие представляли родительскую пару и так далее – всё это было сделано, разумеется, по разрешению администрации. «Но». Гомес бросил мимолётный, неуверенный взгляд на Таранта, «на спине человека, отвечающего за святое помазание, Чишольм приколол карточку со следующим текстом:

Здесь лежит отец Таррант,
Огласить подписанный приказ я рад,
В любое время –

«Этого достаточно». Бросил Таррант в раздражении. «Мы здесь собрались не для того чтобы слушать эти абсурдные пасквили».
Ректор кивнул. «Абсурдно, да. Но не злонамеренно. Мне нравятся молодые люди, которые могут осветить смешно некоторые моменты жизни. Мы не можем не учитывать тот факт, что у Чишольма не простой характер, очень не простой. Громадное чувство долга и огонь. Он чувствителен, склонен к некоторой меланхолии. Но это всё маскирует его высокую духовную силу и веру. Вы видите, он борец, и никогда от этого не отступится. Он необычная смесь детского восприятия и логической открытости. И сверх всего этого он полная индивидуальность!»
«Индивидуализм самое опасное качество в богословии», кисло усмехнулся Таррант «Это привёдёт нас к реформам».
«А реформы позволяют нам лучше понимать и принадлежать к Католической церкви». Ректор улыбнулся, глянув на потолок. «Но мы должны исходить из существующих фактов. Я не отрицаю, имеют место серьёзные нарушения дисциплины. И наказание должно свершиться. Но оно не должно быть разрушительным. Я не могу освободиться от такого студента, как Чишольм, не будучи уверенным, что он заслуживает исключения. Следовательно, давайте обождём несколько дней». Он глянул на всех несколько наивно. «Я уверен, вы все согласны».
Трое священников покинули подиум. Гомес и Таррант вышли вместе.
В течение следующих двух дней, в воздухе зависла несчастная судьба Френсиса. Он был не сдержан. Нет, очевидное отлучение ещё не отразилось на его учёбе. Но когда время от времени он приходил в библиотеку, трапезную или общую комнату, напряжённое молчание охватывало его однокашников, тишина наступала мгновенно, подчёркивая ещё более неловкость, которую никто скрыть не мог. Известность, что он находится в трудном положении, сопровождалась сочувствующими взглядами. Его Холивелские одноклассники, Хадсон, а также дьяконы донимали его своим повышенным вниманием и сочувствующими взглядами. Асельм Милей позволял себе такие поступки, которые оскорбляли его самого. В развлечениях они старались развлечь одинокую фигуру. Милей был оратором
«Мы не хотим бить тебя, когда ты и так уже повержен, Френсис. Но это касается всех нас. Это унижение всего студенчества. Мы чувствуем, молчание это большее украшение и мужество, чем признаться во всём, что сделал фривольного.
«В чём мне признаться?»
Милей пожал плечами. Наступило молчание. Что может он сделать ещё? Подумал Френсис. Милей повернулся к Френсису и как бы от всех, сказал:
«Мы решили сделать тебе тёмную. Я чувствую себя намного хуже, чем другие. Я надеюсь, ты поймёшь меня, потому что был моим лучшим другом».
Френсис принял их претензии твёрдо и спокойно. Он был вынужден прекратить на время прогулку вокруг семинарии, и начал понимать, эта прогулка ему просто вредна. Он на пороге исключения, для Тарранта и других профессоров, он уже фактически исключён. На лекциях он уже ничего не слышал. На вызов к ректору он ещё как-то надеялся, но вызова не было.
Его собственное беспокойство росло. Он не мог себя понять. Он был бессилен решить эту головоломку. Он тяготился общаться с теми, кто предполагал, что его не исключат. Его преследовало дикое желание быть мирским братом где-либо в самом отдалённом и ужасном приходе. Он начал искать церковь, очень осторожно. Но сверх всего, необходимость простого существования в данный момент, претило его внутреннему миру.
Это случилось утром на третий день, в среду отец Гомес вручил ему письмо. Потрясённый, но глубоко удовлетворённый собственной находчивостью, он побежал в контору. Он стоял в ожидании, доброго слова или порции масла, пока Отец Таррант читал послание, а он как учёная собака ждал поощрения
..

Мой друг.
В ответ на Ваш официальный запрос от Воскресного Солнечного дня, я с уважением имею честь информировать вас, факт появления семинариста, такого поведения, веса и комплекции, как вы описывали, имел место в Коссе 14 апреля. Его видели входящим в дом некой Розы Оирзабл поздно вечером, а уходил он следующим утром. Женщина, о которой идёт разговор, живёт одна, известна своим поведением и редко ходит на службы последние семь лет.
Я глубоким уважением дорогой падре, Ваш покорный слуга в Иисусе Христе.

Сальвадор Болас. РР Косса.



Гомес пробормотал: «Согласитесь с тем, что выбран правильный путь?»
«Да, да!» С невероятным грохотом и яростью Таррант бросился наверх. Держа письмо как что-то гадкое, он устремился в комнату ректора, расположенную в конце коридора. Но ректор служил мессу. Он должен был ждать без малого час.
Отец Таррант не мог ждать. Он как вихрь пронёсся по двору, и без стука ворвался в комнату Френсиса. Она была пуста.
Понимая разумом, что Френсис должен быть на литургии, он боролся с собственной яростью, как норовистая лошадь с собственными поводьями. Внезапно он присел, усилием заставляя себя обождать, его тёмная, худая фигура искрилась от возбуждения.
Потолок был ниже, чем в других кельях такого рода, неприхотливая кровать, сундук, стол, стул на котором он расположился. На сундуке стояла одна фотография в рамке, ангельского вида женщина в большой шляпе держала на руках девочку в белом: С любовью от тёти Поли и Норы.
Таррант подавил презрительную усмешку. Но его губы искривились от единственной картины на свежевымытой стене, крошечная копия Сикстинской мадонны Рафаэля, наша дама вне порочности.
Вдруг на столе он заметил открытую тетрадь; дневник. Вновь в нём проснулась норовистая лошадь, его ноздри расширились, в глазах появились красные огоньки. На некоторое мгновение он приостановился, борясь с искушением, затем порозовел и двинулся к тетради. Он был джентльменом. Он считал подглядывать это отвратительно, это вторжение в частную жизнь. Но это был его долг. Кто мог предположить, какие ещё грехи хранят эти страницы? С непреклонной решимостью на лице он прикоснулся к исписанным страницам.
…был этот святой Антоний, как говорили о нём «больной судья, твердолобый и развратный?» Я должен уберечь себя от величайшего отчаяния, глубину которого я даже не представляю, это есть самая главная мысль! Если они пошлют меня прочь отсюда, моя жизнь будет разбита. Мой извращённый мелочный характер, не даёт мне воспринимать мир как другие, я не могу заставить себя бежать с украденным завтраком. Но с моей преданной душой я желаю страстно служить Богу. В доме нашего Отца много комнат! Нашлись дела и для таких совершенно непохожих, как Иоан из Арки, ну …блаженный Бенедикт из Лабри, который только и делал, что вычёсывал собственных вшей. Несомненно, эта комната, как раз для меня!
«Они просили меня объяснить им. Как может один объяснить нечто – или объяснить очевидное, так чтобы не стало стыдно?» Френсис де Сеилс сказал: «Я стану земляной пылью раньше, чем разрушу традицию». Но когда я уходил из семинарии я не думал о традициях, или об их разрушении. Скорее всего, это импульсы подсознания».
«Это помогает мне записывать происходящее; это даёт моей греховности сходство с разумом».
Неделями я спал плохо, страдая от духоты местных ночей и от нервного беспокойства. Возможно для меня здесь всё намного труднее, чем для других – судят за малейшую неточность в фактах в многотомной литературе. Где у священников ляпсусы, то их судят сурово, у людей аналогичные поступки принимаются за безобидные, спокойные шутки, которые встречаются одна за другой. Если бы наши любимые прихожане знали, как одному тяжело бороться с искушениями.
В моём случае, самое невыносимое, было чувство неудовлетворения от физического бездействия – что я такого мистического и плохого сделал! Всегда раздражался от сплетен, неясных слухов, проникающих к нам из внешнего мира. Я понял в свои двадцать три, я ещё ничего не сделал никому, и не помог ни одной одиноко живущей душе, я только нахожусь в лихорадочном возбуждении от волнения.
«Письма Вилли Тулоча, которые цитировались отцом Гомесом, как наносящие вред устоям, меня стимулировали. Сейчас этот Вилли квалифицированный доктор, а его сестра Джоан образованная медсестра, оба работают в Тинекастловской больнице для бедных, получают от этого удовлетворение, не гнушаются лечить в трущобах. Я чувствую, тоже должен, как они быть там и бороться с невежеством.
«Конечно, я ещё успею, и однажды …я должен пострадать. Но моё настоящее положение выглядит удручающим, отягощается отсутствием новостей от Неда и Поли. Я был счастлив, когда они решили переехать с верхнего этажа таверны и забрать Джуди ребёнка Норы, и жить с ней на маленькой квартире, которую снимала Поли на окраине Клермонта. Но Нед заболел, Джуди была очень беспокойна, а Гилфоил вышел из управления Советом Таверн, совершенно не удовлетворяя своей работой партнёров. Нед фактически разорился, вышел из союза и никого не хотел видеть. Этот порыв слепой глупости полностью доконал его. Оглушённый человек, вынужденный переживать это».
«В жизни иногда необходимо сильно бороться. Дорогая Нора! Это можно разрешить при помощи тысячи способов, эмоций и чувств. Когда отец Таррант давал нам практический совет - «за и против» - он сказал наивысшую истину: «Некоторые искушения не могут быть побеждены, от некоторых можно отгородиться, от иных можно просто уйти!» Моя экскурсия в Коссу, как раз попытка такой борьбы.
«Вначале задумавшись, я шёл быстро, и не думал уйти далеко, даже когда прошёл через семинарские ворота. Но облегчение от ощущения ухода от себя, которое интенсивно поднималось во мне, подгоняло меня. Я обливался потом, как крестьянин на полях – солёный пот, стекающий по мне, очищал меня от человеческой грязи. Моё настроение поднималось, моё сердце начало петь. Я хотел идти и идти пока не упаду!
«Я шёл весь день без пищи и воды. Я прошёл большое расстояние, пока наступили вечерние сумерки. Я почувствовал запах моря. А первые звёзды стали появляться на посеревшем небе. Я стоял на холме и понял что внизу Косса. Деревня расположилась на берегу узкой бухты, море слегка шумело невдалеке, цветущие акации выстроились на единственной улице, всё это было почти небесной красоты. Я валился с ног от усталости. На моей пятке был мозоль от длительной ходьбы. Но я спустился с холма вниз и насладился покоем, который наполнял всю жизнь вокруг.
На маленькой площади, жители наслаждались прохладным воздухом, который был наполнен запахами распустившихся цветов, кое-где сумерки разрывались освещением из маленьких домов. По сторонам открытых калиток стояли две скамейки из соснового дерева. Перед скамейками в лёгкой пыли, старики играли деревянными мячами в национальную игру. От лагуны доносилось стройное кваканье лягушек. Дети бегали и смеялись. Всё это было просто и красиво. Только сейчас я подумал, в моём кармане нет ни песеты, от неожиданности я присел на скамейку возле дороги. Мне приятно было просто отдохнуть. Я уже поглупел от усталости. Вдруг в спокойных сумерках раздался звук каталонской жалейки. Не громкий, не навязчивый, созвучный ночному настроению. Кто не слышал этих звуков, тому он мог показаться назойливым, ни одна приятная местная мелодия не могла меня так обрадовать как эта. Я был очарован. Может быть, я был как Скот, и пел всеми артериями своего тела. Я сидел в наркотическом опьянении от музыки, от сумерек, а красота ночи способствовала моему духовному пробуждению.
Я собирался идти спать на пляж. И только я подумал двинуться туда, лёгкий туман налетел с моря. И таинственно опустился на деревню. В пять минут площадь наполнилась удушливыми испарениями, деревья затрещали и все люди кинулись по домам. Мне внезапно пришло на ум, я должен идти в ближайший приход, быстро подняться и получить ночлег, но вдруг женщина, сидевшая на соседней скамейке, заговорила со мной. Некоторое время я чувствовал на себе её взгляд, смесь жалости и презрения, которое у простых деревенских христиан вызывают служители церкви. Она как будто прочитала мои мысли и сказала: «Они, эти люди, живущие здесь, довольно жадные. Они не пустят тебя к себе».
Ей было около тридцати лет, она была одета во всё чёрное, с бледным лицом, и тёмными глазами и тонкой фигурой. Она продолжила бесстрастно:
«В моём доме найдётся кровать для тебя, если это тебя устроит».
«У меня нет денег, чтобы заплатить за ночлег».
Она засмеялась презрительно. «Ты можешь заплатить мне своими молитвами».
В это время начал накрапывать дождь. Жители стали закрывать ставни в домах. Мы оба сидели на мокрых скамейках под скрипящей акацией на опустевшей площади. Совершенной глупостью было не послушать эту женщину. Она поднялась.
«Я иду домой. Если ты не полный глупец, то воспользуешься моим приглашением».
Моя тонкая сутана стала намокать. Я начал дрожать от холода. Я подумал, что могу выслать ей денег за ночлег после моего возвращения в семинарию. Я поднялся и пошёл вместе с ней вниз по узкой улице.
Её дом стоял посередине улицы, по которой мы шли. Мы поднялись на две ступеньки и оказались в кухне. Она засветила лампу, сняла с себя чёрную шаль, поставила на огонь горшок с шоколадом и вытащила свежий хлеб из духовки. Застелила на стол скатерть в красный горошек. Аппетитный запах подогретого шоколада и горячего хлеба распространился в маленькой чистой комнате.
Подогретый шоколад она разлила в толстые глиняные чашки, и посмотрела на меня через стол. «Тебе лучше сейчас помолиться. Это прибавит вкуса!» Думаю, не ошибся, иронии в её голосе я не услышал. Я прочёл молитву. Мы начали есть хлеб, запивая его шоколадом. Вкус действительно невозможно описать.
Она продолжала наблюдать за мной. Она действительно, не так давно была красива, но пережитые страдания отпечатались на её овальном приятном лице. Её маленькие уши не были видны из-за головы, но были украшены большими золотыми серьгами в виде колец. Её руки были пухлыми, как у мадонны кисти Рубенса.
«Ну, маленький падре, тебе здесь нравится. У меня нет любви к священникам. В Барселоне, встречаясь с ними, я открыто смеялась им в лицо.
Я не смог сдержать улыбку. «Вы не удивили меня, это первый предмет, которому нас учили – терпеть, когда нас обсмеивают». Самый лучший мужчина, которого я знал, проповедовал на открытом воздухе. Весь город не слушал и смеялся над ним. Они называли его в насмешку Святой Даниэль. Вы видите, как чьи-то маленькие сомнения сегодняшнего дня, позволяют называть любого, кто верит в Бога лицемером или глупцом!»
«Она медленно пила шоколад и смотрела на меня поверх своей чашки. «Ты не глупец. Скажи мне, что ты обо мне думаешь?»
«Я думаю, ты прелестная и добрая».
«Это мой крест, быть доброй. Я прожила несчастную жизнь. Мой отец был Кастилианский дворянин, у которого Мадридское правительство всё конфисковало. Мой муж командовал большим кораблём Военно-морского флота. Он пропал в море. Сама я актриса – живущая здесь незаметно в надежде, что моего отца реабилитируют и вернут прежнее положение в обществе. Конечно, ты вправе не верить мне».
«Невероятно!»
Она не восприняла это как шутку, на что я и надеялся. Она мгновенно покраснела. «Ты тоже умник. Но я знаю, почему ты здесь, мои приключения со священниками дают мне на это право, ты такой же, как все». Она вскипела в негодовании и насмешке: «Ты отрекаешься от матери-церкви, во имя матери Евы».
Я был в недоумении, пока, наконец, смысл её слов дошёл до меня. Это было так абсурдно, что я хотел смеяться. Но это одновременно и раздражало – я предположил, что должен удалиться. Я закончил пить шоколад с хлебом. Поднялся и взял свою шляпу. «Спасибо тебе за восхитительный ужин. Всё было прелестно».
Её настроение изменилось, вся злоба преобразилась в удивление. «Так ты к тому же ханжа». Она сжала свои губы в презрении. Я уже выходил в дверь, но она внезапно сказала: «Не уходи!»
После некоторого молчания, она сказала вызывающе. «Не смотри на меня так презрительно. Я имею право делать то, что я выбрала. Я довольна собой. Ты мог видеть меня в субботу вечером, сидящей, в кафе Барселоны – это более забавно, чем все, что ты видел за всю свою короткую жизнь. Иди спать наверх».
Наступило молчание. Её внимание в этот момент было обоснованным; я услышал, как на улице шумит дождь. Я заколебался, но двинулся по направлению к узким ступеням. Мои ноги были отёкшими и растёртыми. Я вынужден был прихрамывать, не в силах этого скрывать, она вдруг объявила холодно: «Что случилось с твоими драгоценными ногами?»
«Ничего… натёр немного».
Она изучала меня своим странным, бездонным взглядом.
«Я помою их для тебя»
Несмотря на все мои протесты, она заставила меня сесть. Когда она убедилась, что вода в тазу тёплая, она стала на колени и сняла мои туфли. Мои носки были протёрты до дыр и влажны от пота. Она намочила их и осторожно сняла. Её неподдельная доброта и мягкость потрясли меня. Она вымыла обе моих ступни и чем то их намазала. После этого легко поднялась.
«Теперь ногам станет легче. Твои носки будут готовы к утру.
«Как я смогу отблагодарить вас?»
Она ответила бесстрастным слегка повышенным тоном. «Чего только не приходится делать в такой жизни, как моя!» Прежде чем я мог ответить, она взяла в свою правую руку кувшин, - «И не читай мне проповедь или я ударю тебя по голове. Твоя кровать на втором этаже. Спокойной ночи».
Она отвернулась от меня к огню. Я поднялся наверх, там оказалась маленькая комнатка под самой крышей. Я спал как младенец.
На следующее утро, когда я спустился вниз, она уже хлопотала на кухне, готовя кофе. Она угостила меня завтраком. Так как мне пора было уходить, я попытался отблагодарить её. Но она резко оборвала меня и подарила свою необычную улыбку. «Тебе на роду написано быть священником. Тебя ждёт большое будущее».
Я начал свой путь назад в Сан Моралес. Я был хром и напуган своим поведением. Я боялся возвращаться. Но у меня не было времени.
Отец Таррант вернулся к окну и оставался неподвижным долгое время, затем спокойно положил тетрадь на стол, воспоминание как вспышка напомнило, что он первым просил Френсиса хранить и вести дневник. Методически он разорвал письмо Испанского священника в мелкие клочки. Выражение лица было спокойным и сосредоточенным. На первый взгляд его огорчило, что железная суровость на будущее уже не имела смысла. Это отразилось на его молодом лице, светлым благородством и задумчивостью. Со сжатыми руками, ещё удерживающими обрывки разорванного письма, медленно почти бессознательно он глубоко задумчиво вздохнул три раза подряд. Затем он оглядел комнату и вышел проч.
Пока он спускался по широкой лестнице, крепкая голова Ансельма Милея показалась и стала следить за ним со спиральной балюстрады. Наблюдая за отцом Таррантом, примерный семинарист отважился прервать паузу. Он восхищался главным Администратором. Быть замеченным им, считалось для него величайшей радостью. Он робко обратился:
«Простите меня, сир. Мы все очень озабочены. Меня интересует, есть ли некоторые новости…относительно Чишольма?»
«Какие новости?»
«Ну…о его исключении».
Таррант оглядел своего собеседника с немым удивлением.
«Чишольм не будет исключён». И добавил с явным раздражением, «Вы дурак!»
Поздним вечером Френсис, как всегда сидел и учился, потрясённый и не верящий в чудо его прощения, которое один из служащих колледжа вручил ему в конверте. Который содержал великолепное изображение собора Вирджин Монтсерат, написанное Испанским живописцем пятнадцатого века. Никаких дополнительных извещений не было. Не было и никаких слов объяснения. Вдруг, по какому-то высшему прозрению Френсис вспомнил, он видел этот офорт в прихожей отца Трранта.
Когда он встретился с ректором в конце недели, и тот, положив собственный палец на все прегрешения, записанные на бумагу, сказал следующее. «Это поразило меня молодой человек, вы так легко отделались за ваши зловредные, греховные деяния. В мои молодые годы игра в прогульщика – мы это называли «гудеть» - заслуживало наказания, как преступление». Он задержал на Френсисе свой пронизывающий и не мигающий взгляд. «В наказание ты должен написать мне эссе – в две тысячи слов на тему «Добродетель от прогулки».
В маленьких помещениях семинарии все стены имели уши, а двери замочные скважины. История приключений Френсиса выплыла на свет и была смонтирована вольно кусок за куском. Росла и обрастала новыми подробностями, передаваясь из уст в уста, хотя и тайно. Самодеятельная конечная версия этого шедевра переросла в легенду и стала классической семинарской историей. Когда отец Гомес собрал полные сведения, и описал их основательно своему другу священнику из прихода Коссы. Отец Болас был потрясён. Он написал в ответ пылкое письмо на пяти листах, в котором финальный параграф был приблизительно таким.
Естественно кульминацией пришествия было покаяние женщины Розы Оирзабл. Как это было прекрасно, она пришла ко мне, плакала стоя на коленях в правдивом раскаянии, потрясённая апостольским появлением молодого священника! Но, увы! Она нашла себе партнёра в одной из женщин, и они открыли публичный дом в Барселоне, который по моим сведениям очень популярен и процветает.

открыть: Глава 3. Неудачливый Викарий