| назад | главная |

перевод: Миронов Валерий Михайлович


Ключи от Рая

Кронин Арчибалд Джозеф (1896 – 1981)



Глава 1. Начало конца

Поздним вечером в сентябре 1938 года старый Отец Френсис Чишольм брёл вверх по тропинке из церкви Святого Колумба к собственному дому, который стоял на вершине холма. Он предпочитал этот путь, не смотря на то, что его болячки усиливались после трудного подъёма на возвышенность Меркат Винд, где стоял его дом. Достигнув узкой калитки собственного сада, он остановился с чувством наивной радости – успокаивая собственное дыхание и осматривая окрестный пейзаж, который он всегда любил.
Под ним извивалась река Твид, большой широкой змеёй серебристо шафранного цвета в лучах осеннего заходящего солнца. Далеко внизу склон северной оконечности Шотландского берега упирался в окраину города Твидсайда с его черепичными крышами, которые как стёганое одеяло, раскрашенное в фиолетовые и жёлтые цвета, повторяло путаницу узких выложенных булыжником улиц. Высокие каменные валы окружали этот отдалённый пограничный район, с одинаковыми наблюдательными вышками, они использовались чайками для разделки крабов, которых чайки вылавливали в заливе. Устье реки смотрелось, как призрачные рисунки на песке в переплетении рыбацких сетей растянутых на просушку. Многочисленные мачты, торчали внутри бухты, они тянулись вверх хрупкие, тонкие и неподвижные. Островной туман уже наползал на ещё бронзовый от заката Дерхамский лес, который как раз и замедлял его быстрое продвижение. Воздух был чистым и прозрачным, наполненный запахом туманного леса и тонким ароматом яблок падающих от раннего мороза.
С довольным видом Отец Чишольм, повернул в собственный сад: который представлял собой клочок земли, его усилиями, возделанный в селении Хил Бриллиант Грин Джейд. Вполне приличный, и как все Шотландские сады, заполненный множеством прекрасных фруктовых деревьев, которые были похожими со стороны на нежную зелёную стену. Ряды ранних груш в южном углу, были самыми лучшими. Пока его не видел тиран Доугал, он осторожно, глядя на окна кухни, сорвал самую спелую грушу, со своего собственного дерева и спрятал её под сутаной. Жёлтая, шершавая поверхность плода была спелой. С радостью, прилежно скрывая собственную добычу, прихрамывая, он спустился вниз на гаревую дорожку, опираясь на своё приобретение - тартановый зонтик, который сменил предыдущий, подаренный ему в Паи-тан. Здесь, перед парадным крыльцом, он обнаружил автомобиль.
Его лицо медленно сморщилось в огорчении. Хотя память его была никудышной, и привычное отсутствие двоедушия, вечно были препятствием в его отношениях с церковной администрацией, он вспомнил предупреждение из письма Бишопа, о приезде его секретаря Монсеньора Слиза. Тогда он бросился вперед, чтобы радушно встретить гостя.
Монсеньор Слиз, оказался в гостиной, он стоял, худой, мрачный и неприступный; слегка не в своей тарелке, спиной к холодному камину. Чувство собственного достоинства преувеличенное бюрократической должностью, окружало его, отгораживая от всех, как он сам того и добивался. Он выглядел очень индивидуально, как что-то необыкновенно изящное, напоминая собой изделие из фарфора, или лаковую миниатюру с древнего востока. Апартаменты явно были бедны и убоги, для такой личности. Стулья набитые конским волосом и покрытые бедной клеёнкой, дешёвая каминная доска, на которой подальше от глаз в углах, он уже разглядел, спутанные клубки шерсти и кучки мелких монет. Более того, он и не старался скрыть собственное недовольство. Нахмурив свои брови, он подавлял Отца Чишольма своими грациозными и величественными манерами.
«Ваш слуга уже показал мне мою комнату. Надеюсь, не стеснить вас, пока вам придётся, потерпеть меня здесь несколько дней. Какой прекрасный день был сегодня. Феерия красок! – когда я ехал из Тинекастла, я почувствовал себя в родном Сан Марале». Он бросил взгляд, сквозь темнеющее окно, но там ничего не было, кроме сумерек.
Старый человек слегка улыбнулся этой копии Отца Таррана из Семинарии – элегантность Слиза, его похожесть на клинок и намёк на неприятный запах в помещении позволили ему следующую реплику.
«Я надеюсь, вам будет удобно, у нас», пробормотал он. «Мы будем рады вам всё время. Извиняюсь, что не могу с вами отобедать. Мы приглашаем вас на наш обычный шотландский чай.
Слиз слушал в вполуха, рассеянно кивая. Внезапно, в гостиную вошла мисс Моффат, задёрнула оливковые шторы и начала накрывать на стол. Слиз не мог бессознательно и иронично, как нейтральное существо, не отметить неприязненный взгляд в свою сторону, очень соответствующий этой обстановке. Вначале это вызвало в нём раздражение, как посторонний человек она не должна была присутствовать при разговоре. Но её присутствие позволило ему отложить на некоторое время, предстоящий, неприятный разговор.
Пока оба священнослужителя рассаживались за стол, Слиз расхваливал мраморный барельеф, который Бишоп привёз из Каррары для того чтобы украсить им новую Тинекастловскую кафедру. Несмотря на отменный аппетит, который подогревали ветчина, яйца и почки, лежащие перед ним, Слиз предпочёл для начала чашку кипящего чая из простого британского металлического чайника. Он спокойно слушал разговор хозяина, намазывая маслом поджаренный тост
«Вы не будете возражать, если Андрей съест свою овсянку с нами? Андрей, это монсеньор Слиз»
Слиз резко поднял свою голову. Мальчик лет девяти, бесшумно появился в комнате, он стоял в ожидании, нервно перебирая фалды своей куртки, его продолговатое бледное лицо было сильно взволнованным. Он скользнул на своё место и механически потянулся за кувшином молока. Он так наклонился над собственной тарелкой, что закрыл её своими мокрыми, каштановыми волосами, которые стараниями мисс Моффат были чисто вымыты, и из-за них был виден только его орлиный нос. Его глаза удивительной синевы, выражали детскую настороженность, им было нелегко оставаться опущенными.
Секретарь Бишопа обдумывал своё положение, медленно поглощая пищу. После всего что произошло, момент для серьёзного разговора был не подходящий. Время от времени он пристально смотрел на мальчика.
«Ты и есть Андрей!» Сухо спросил он без оттенка суровости. «А ты ходишь сейчас в школу?»
«Да…»
«Так значит ходишь! Давай посмотрим, каковы твои успехи». Он задал несколько простых вопросов, довольно благосклонно Мальчик краснел и немел, сбивался с мысли от стеснения, его волнение было похоже на невежество.
Брови монсеньора Слиза поползли вверх. «Отвратительно», подумал он. «Довольно неприятный ребёнок».
Он положил себе ещё одну почку - наступила пауза, было слышно, как один разделывает натуральное мясо, а двое других едят овсянку. Он покраснел, этот показной аскетизм старого человека, казался ему притворным.
Скорее всего, Отец Чишольм имел другое мнение по этому поводу. Священник тряхнул головой: «Я обходился без хорошей шотландской овсянки так много лет, что сейчас никак не могу привыкнуть, что её много».
Слиз встретил его реплику молчанием. Своим испуганным взглядом, встревоженным и немым, Андрей умолял позволить ему уйти. В добавление к своему мятежному взгляду, он стучал ложкой, и двигал локтями. Его жёсткие ботинки, неловко зашаркали к двери.
Опять наступило неловкое молчание. Заканчивая трапезу, монсеньор Слиз легко вернулся в состоянии безразличия, без видимых желаний, бестелесный, как каминный коврик. С широко расставленными ногами, руками, сжатыми за спиной, он задумался, без видимых на то причин. Его старший коллега, который продолжал сидеть, находился в состоянии любопытства и ожидания. Благословен Господь, думал Слиз, какой жалкий представитель духовенства – убогий человек, в засаленной сутане, грязно-серого цвета, с землистого цвета засушенной кожей! На одной щеке безобразный шрам, который выворачивал нижнее веко так, что казалось голова была повёрнута вниз и в сторону. Впечатление было таким, будто перекошенная шея компенсируется хромотой ноги. Его глаза, обычно опущенные, редко поднимались на кого-либо, но если вынуждены были подниматься, это приводило в замешательство.
Слиз прочистил собственное горло. И сделал паузу, прежде чем заговорить и, придав голосу официальные нотки, он начал: «Как долго вы служите здесь Отец Чишольм?».
«Двенадцать месяцев»
«О да. Это был благородный жест «Его Преосвященства» послать вас по возвращению в ваш родной приход».
«И его!»
Слиз наклонил голову в знак согласия. «Я был осведомлен, «Его Преосвященство» благоволит вам, потому что вы здесь родились. Как мне кажется вы уже в приличном возрасте. Святой отец? Вам уже около семидесяти, не так ли?»
Отец Чишольм кивнул, и добавил с простоватой старческой усмешкой: «Я не старше чем Ансельм Милий»
Суровость Слиза растаяла в некую фамильярность и полу приветливую улыбку. «Не сомневаюсь – но жизнь потрепала вас довольно внушительно. Если быть кратким», – он собрался с духом и решительно, без лишней доброты продолжил, - «Бишоп и я, оба чувствуем, ваши трудные, продолжительные годы служения должны быть вознаграждены; поэтому вы должны, как можно скорее уйти на покой!»
Наступила тревожная тишина.
«Но у меня нет желания отдыхать».
«Это мой служебный трудноисполнимый долг, приехать сюда» - Слиз, сохраняя самообладание и спокойствие, разглядывал потолок – «изучить и доложить «Его Преосвященству». Имеется ряд невыясненных обстоятельств».
«Каких обстоятельств?»
Слиз раздражённо встрепенулся. «Около десятка обстоятельств и причин это точно! Не в моей компетенции обсуждать их с вами – восточные странности к примеру!»
«Я извиняюсь!» Странный огонь засверкал в глазах старого человека. «Вы должны помнить, что я провёл тридцать пять лет в Китае».
«Дела Вашего прихода сейчас в безнадёжном упадке».
«Я что-то должен?»
«Как будто вы не знаете? Не опирайтесь на ваши квартальные и полугодовые отчёты». Голос Слиза повысился, он заговорил немного быстрее. «Всё так …и не так одновременно.… Например, когда паломник Бланд оплатил по счёту три фунта за свечи в прошлом месяце, вы дали ему сдачу, только медной монетой?»
«Это то, что жертвуют нам» Отец Чишольм посмотрел на своего гостя проникновенно и углублённо, так словно хотел заглянуть внутрь его души. «Я всегда не умел обращаться с деньгами. Я никогда не имел их, вы видите.…Но после всего… Вы действительно думаете, деньги так необычайно важны в нашем деле?»
После такого ответа Монсеньор Слиз почувствовал, что краснеет. «Это только слова». И продолжил решительно. «А у нас сейчас другой разговор. Некоторые из ваших проповедей… советы, которые вы даёте… точки зрения на официальные догмы». Он обратился к роскошному, из Марокканской коже блокноту, который оказался в его руках. «Они подтверждают эти ужасные странности».
«Не может быть!»
На троицу вы говорили вашим прихожанам «Не думайте, что царствие небесное на небе… оно здесь ваших руках … оно везде и здесь, и там». Слиз осуждающе нахмурился и перевернул несколько страниц. «И снова … здесь немыслимые свидетельства, что вы высказывали на Страстной неделе. «Атеисты не все попадают в ад. Я знал одного, кто не попал в ад. Ад есть только для того, кто плюёт в образ Божий». Отлично понимая, эту опасность продолжил: «Христос был совершенный человек, но Конфуций имел больше юмора!» Ещё одна страница была перевёрнута с возмущением. «А этот ужасающий случай… когда одна из ваших самых добропорядочных прихожанок мисс Гленденинг, которая не может, удержаться в посте, из-за собственной тучности, пришла к вам для духовной исповеди. А вы посмотрели на неё и воскликнули, «Есть надо прекратить. Ворота Рая узкие». «Но почему мне необходимо продолжать?» Монсеньор Слиз решительно захлопнул свой великолепный блокнот. «Каждый факт вопиёт, вы утратили способность властвовать над душами людей».
«Но…» И далее спокойно: «Я не хочу властвовать ни над одной душой».
Лицо Слиза побагровело. Он не чувствовал необходимости вступать в теологический спор с этим выжившим из ума стариком.
«Давайте вернёмся к этому мальчику, которого вы почему-то так нетрадиционно усыновили».
«Кто ещё присмотрит за ним, если не я?»
«Наши собственные сёстры в Ралстоне. Это самый прекрасный приют в епархии».
Снова Отец Чишольм распахнул свой, непонятно куда глядящие, глаза. «Могли бы вы добровольно послать ваших собственных детей в этот приют?»
«Есть ли необходимости говорить о персонах Святой Отец? Я могу сказать обстановка не допустимая … ситуация совершенно невозможная и должна быть разрешена. Кроме того…» он освободил свои руки. «Если вы уедете далеко – мы найдём для ребёнка достойное место».
«Вы решительно настроены, избавится от нас. Могу ли я переселиться к сёстрам вместе с дитём?»
«Конечно, нет. Вы можете поехать в Дом для престарелых священников в Клинтоне. Это прекраснейшее место для отдыха».
Старый человек откровенно рассмеялся - сухим надрывным смехом. «Я буду иметь достаточно прекрасное место для отдыха, когда умру. Пока я жив, я не хочу общаться с престарелыми священниками. Вы находите странным, что я никогда не был способен долго находится среди большого количества священнослужителей?»
Усмешка Слиза была кривой и болезненной. «Я думаю, ничего странного в этом нет Святой Отец. Простите мне, но я говорю это неспроста… ваша репутация, даже до вашего отъезда в Китай…ваша тогдашняя жизнь была не совсем обычной!»
Наступила пауза. Отец Чишольм сказал спокойным голосом: «Я отчитаюсь за свою жизнь перед Богом».
Молодой человек опустил глаза с несчастным видом разочарования. Он зашёл слишком далеко. Не смотря на то, что по натуре он был холоден, он старался быть вежливым и даже деликатным. Он посмотрел довольно холодным взглядом. «Естественно я не претендую быть вашим судьёй – или вашим инквизитором. Ничего ещё не решено. Как раз поэтому, я здесь. Мы должны решить, что нам делать дальше в ближайшие дни». Он твёрдо шагнул к двери. «Я пойду сейчас в церковь. Пожалуйста, не беспокойтесь. Я знаю дорогу». Его рот перекосила вымученная улыбка. И он вышел.
Отец Чишольм продолжал сидеть неподвижно за столом, закрыв глаза руками, в глубокой задумчивости. Он почувствовал угрозу своему существованию, к которому он привык. Внезапно, над его трудно завоёванным покоем нависла опасность. Мысль об отставке, долгих хлопотах, отказе принять её. Всё это навалилось на него, и он почувствовал себя пустым и покинутым, не нужным ни Богу, ни людям. Обжигающее одиночество перехватило дыхание. Такая маленькая вещ, но значит так много. Ему хотелось кричать всем: «Мой Бог, Мой Бог, почему ты покинул меня?» Он тяжело поднялся и пошел наверх.
Здесь в мансарде, в небольшой комнате мальчик был уже в кровати и спал. Он лежал на боку, одна худенькая ладошка лежала перед ним на подушке, безжизненно. Рассматривая его, Отец Чишольм достал грушу из кармана и положил её на одежды, которые лежали на стуле возле кровати. Было очевидно - делать ему уже было нечего.
Лёгкий ветерок шевелил занавески. Он подошёл к окну и взглянул наружу. Звёзды светились в морозном небе. Под этими яркими звёздами, вся его жизнь, которая подходила к концу, казалась неуместной, построенной на его ничтожном желании обойтись без наград или званий. Она казалась такой короткой по времени. Когда-то он сам, мальчиком бегал и смеялся в этом самом городе - Твидсайде. Его мысли потекли назад. Если и был в его жизни пример, когда первый удар определил его путь в этой жизни, то точно это было шестьдесят лет назад в апрельское Воскресенье, когда его счастье так внезапно и глубоко оборвалось.

открыть: Глава 2. Странное призвание