написать мне письмо
от автора
лирика
одуванчика след
весна вечности
красоты наваждение
светлое похмелье
люди всегда найдут сказать
росинки с губ твоих
я - гражданин
любовь живет всегда
лавка старьевщика
лирика
рассказы
опьянение трезвостью - повесть
разводы с бахусом - пьеса
ключи от рая - перевод
жить трезво
материалы аа
управление своими эмоциями
форум аа

форум лирики
дружественные сайты - ссылки

Mihailoff V.

написать мне письмо

from me

Дата обновления: 17.01.2017

Как-то раз попал я на Тверскую:
Пушкин там нахмурившись стоит.
Показалось мне, что я блефую,
когда думаю, что я пиит.
Захотелось мне подняться выше,
руку с уважением пожать,
оказаться на соседней крыше,
над гордыней собственной поржать.
Рифмовать слова довольно просто,
у Незнайки этот опыт есть, 
Шадрин и Онегин два прохвоста,
Пушкин умудрился их подсечь,
разъяснил любовное коварство:
Шадрин сволочь, больше ничего,
Пугачёв позарился на царство,
а Онегин только комильфо.

***
Меня позвали в дюны загорать.
Я согласился: внове было это.
Но быстро стал на солнце подмерзать
балтийское, однако, было лето.
Температура там морской воды
по меркам черноморья ледяная.
Погорячился, что сказал: «Лады!»
- До вечера! - кричал я, убегая.
Моржом не стал и не бывал в мечтах.
Нырять в купель, в Крещение? Как можно?
Гулял по полюсу я в меховых унтах,
но было то во сне и осторожно.
***
По мне молчание полезней,
чем мадригал и барабан.
Чем славословие помпезней,
за ним скрывается обман.
Ну предположим на поэму
вдруг замахнулся я в бою.
По силам ли я выбрал тему?
И про любовь ли я пою?
Много творений мной слагалось, 
но мир об этом не узнал.
Гора листов небес касалась,
если сложить на пьедестал.
Так что писать уже не надо?
А чем мне душу занимать?
Когда стою над водопадом,
ужель не стоит мне нырять.
Прошли года, а дни летели,
порой совсем наоборот:
мама сидит возле постели
и рыбий жир мне подаёт.

***
На слёзы старушек мне больно смотреть,
а дети слезой убивают.
Готов ли я в танке железном гореть,
в окопах лежать, где стреляют?
Казалось, по жизни мне так повезло
не надо идти добровольцем. 
За правое дело врагам всем назло
сражаться с казацким упорством.
Играют оркестры, салюты горят,
знамёна от ярости рвутся.
Выходит с цветами отряд октябрят,
и слёзы от радости льются?

***
Я спросил сегодня у кабуки,
почему меня влечёт к тебе?
У меня в Киото были внуки
в цифровом экране иль во сне?
Замерли от радости две маски,
третья маска чистый самурай,
показалось строила мне глазки,
умирая от смертельных ран.
Я натёр лицо японским мелом
и прищурился, как только мог,
задрожало сердце под прицелом:
Репетиция - судьбы глоток!
Молча продолжаем представленье,
непонятна мне такая жизнь.
Попросил у маски я прощенья
вышел за кулисы покурить.

***
И совершенно мне не стыдно
за страсть, что вспыхнула внезапно. 
Порою чуточку обидно
что-то исчезло безвозвратно,
но не подёрнулось туманом,
возобновилось на рассвете,
не показалась мне обманом,
о чём пишу сейчас в куплете.
Струны эмоций издавали
концерты, фуги и кантаты,
порой мы песни напевали,
но, слава Богу, не трактаты.
Живу и радуюсь всему я,
не забываю наслажденья.
Жду с нетерпением зиму я:
возраст не камень преткновенья.
Весенняя акаций снежность
перемешалась с ароматом,
напомнила твою мне нежность,
что я решил не быть богатым.
Мне расхотелось быть упрямым
и важным быть на заседанье,
закат казался мне багряным,
а поплавок привлёк вниманье.
Я оказался на рыбалке,
вокруг знакомые все лица,
и улыбнулся я Наталке…
- Зачем мне эта заграница?

***
Равелины смотрят на меня,
в каменных бойницах мнятся пушки.
Адмирал командует: Огня!
Жизнь врага не стоит и полушки.
Бережёт он каждого стрелка,
без солдат победы не бывает.
Мама ждёт любимого сынка,
и от неизвестности страдает.
Представляю дяди Сэма флаг,
я над Константиновским редутом,
если он заявится, как враг,
моряки займутся шелапутом.
Дан приказ: мы вытесним врага!
Ну, а коль окажет противленье.
Победим! И больше никогда
не решится он на повторенье.
А на гюйсе реет русский стяг,
и у нас всегда хватает силы.
Любим тех, кто на добро мастак,
ненавидим тех, кто точит вилы.

***
Ветер рябит стекло морское.
Волной накатанный песок
слегка пружинит под ногою,
когда я делаю нырок.
Вода прохладой обнимает,
дыханье замерло в груди,
но тело навык вспоминает
мне кто-то говорит: «Плыви!»
Руки вперёд, ноги лягушкой
на дне рыбёшки и трава.
Ныряю за цветной ракушкой,
что-то не тонет голова?
Ноги поднял и устремился
на небольшую глубину,
я в море с детских лет влюбился
и без купанья не могу

***
Кораблей раскрашенные скалы
я на рейде вижу каждый день,
трубы, как дымящие вулканы,
словно курит в трюмах Берендей.
Он решил по морю прокатиться, 
надоела тишина лесов,
в городах приходится ютиться
по подвалам белых корпусов.
Загудел, корабль: «Даёшь фарватер,
мне пора. До встречи! А пока
быстроходный белоснежный катер
заплясал на волнах гопака.
Озорник, он ветра не боится,
за штурвалом отставной корсар
дали ему малость прокатиться,
он, как в прошлом, боевой гусар.
Но серьёзно танкер наплывает,
закрывая видимость ему.
Здравый смысл у кэпа побеждает,
оставляет катер глубину.


***
Письмо Кубанских казаков президенту США.

На перекрёстке Красной и трамвая
я оказался, посмотрел вокруг…
А казаки, любовно привечая,
сказали мне: Присаживайся друг!
- Как видишь, удалились мы из Сечи,
Кубань родная нас не предала,
а делать «За порогами» нам неча,
не в моде там «казацкая гульба».
Фашистские наводятся порядки,
бандеровский расходится душок,
чтоб не сказать, с бандитов взятки гладки,
давай напишем кой-кому стишок.
Узнали мы, султан за океаном?
Барак или Хусейн не разберёшь,
но свастика гуляет по полянам,
где сеяли пшеницу мы и рожь.
Что за напасть? Как только от России
мы отрывались сразу же беда.
Приходит новоявленный «Мессия», 
и в головах зудит белиберда.
И мы решили написать Обаме,
чтоб про себя у турка прочитал.
А нам его послать к «Известной маме»,
как будто Вседержитель прописал.
Не повторять же сальные словечки.
Сейчас гуторить их - не времена,
но танцевать советуем «От печки»
и вспомнить чем закончилась война.
От шведов и Батыев мы отбились,
ну не пугать же Гитлером опять.
Антанта? Те по-нашему умылись,
и по Донбассу лучше не стрелять.
Вы всё из-за угла или ракетой.
Слабо сразиться в поле? Страх берёт!?
Мы с «калашом», а вы мабудь с «береттой»…
Почто вы убиваете народ?
Иван Сирко? Его узнал я сразу,
Кубань наполовину из таких.
Они идут на бой не по приказу,
а защищают сирых и больных.
Я подписался под письмом душою.
Они мне дали люльку покурить,
а в сердце что-то въехало большое,
чего нельзя за доллары купить.

Пионер

Я вспоминаю Родину свою,
по пионерским слётам и салютам,
там я под красным знаменем стою, 
не кланяясь зелёненьким валютам.
«Зарница» это школа храбрецов.
А карабин в руках мой из фанеры.
А кличь у пионеров: Будь готов!
- Всегда готов! Как в фильме «Офицеры».
Я оказалось Родину люблю,
когда по братьям бомбы и торпеды,
готов помочь родному кораблю
за Севастополь биться до победы.
Во мне проснулся вдруг патриотизм,
когда по школам залпами стреляли.
Учитель мне внушал: «Милитаризм
для мира рукотворное цунами!»
Свободе был я рад, и полетел в Париж, 
но радость оказалась краткосрочной, 
там Карлсон улетает из-под крыш,
Европа показалась мне порочной.
 Я славянин, татарин и сармат,
немного скиф, стреляющий из лука,
но для меня любой землянин брат, 
когда жалеет старика и внука.

Андрею Вознесенскому.

- Айда в кино «Застава Ильича»!
Кричит во мне  Андрея выраженье.
Остолбенел! И смерти приближенье,
лишь подтверждает хрупкость бытия.
Не думал я о нём! Его стихами
я не зачитывался, - «ямба нет!»
Но он махал квадратными руками,
вбивая в память каждый свой куплет.
Болел политехническим музеем,
не раз смотрел «Юнону и Авось»,
а с Пиросмани, я афиши клеил,
и собирал букет из Алых роз.
Поэты не уходят, их молитвы
незримо охраняют горизонт,
а наступает время братской битвы,
поём их песни и идём на фронт,
«Вставай страна огромная, родная!»
Единодушием сердца горят,
поэт Андрей, я ревновал слагая,
хотел себя вогнать в калачный ряд.
И тишина! Кресты стоят, как плюсы,
но между датами жизнь, лишь тире:
Ты жил, кричал, писать тогда не трусил,
покоя тебе там, «На небесе!!!»

Белла Ахмадулина.

Твоё имя роман про Печорина!
Ты в романтику рифмой звала.
Суицид это выбор Тригорина,
неприемлем он был для меня. 
Для дуэли рождён я классической,
дунуть хочется мне в пистолет,
и кричал мне Грушницкий панически,
- Ненавижу тебя с детских лет!
Ты была Карагёзом оплачена,
и скучать не давала Ты мне,
Да, «Живёт такой парень» и тащится
на ГАЗоне по русской земле.
Но я сам в алкоголь погрузился,
в абстиненции утром проснулся,
стало легче, когда похмелился,
засмеялся, но вдруг поперхнулся.
А твой стих в алкогольном тумане
оставался прозрачным и чистым.
Не хотелось тебе хулиганить,
и при партии быть пианистом.
В этом лагере с «кодексом чести»,
мне приятнее слыть скандалистом.
Говорю я стихами без лести,
в Белле нет волоска одалиски!

Краснодар

Город начинается с колодца,
что нашёл поникший караван,
все устали с жаждою бороться,
их от солнца спрятал балаган.
Город начинается с людей,
и никто не думал про столицу,
напоили казаки коней,
попросили землю у царицы.
Город начинается с прошенья.
- Можно мы построим Божий храм,
было здесь святое откровенье!?
- объяснили царственным властям.
Город начинается с царицы!
В бронзе отливается указ.
- Будет здесь основана станица,
усмирять задиристый Кавказ!
Город начинается с реки,
на крутом брегу редут построен,
по хозяйски бродят казаки,
каждый за курень теперь спокоен.
Пацаны смеются и воюют,
смена здесь достойная растёт,
а девчата ласково воркуют,
про любовь которая придёт.
Город начинается с людей,
ими обустроены проспекты,
в парке уже пара лебедей,
впереди великие проекты.
				
***
Я наклонился за грибом,
но это пробка от бутылки,
подумалось, что за холмом
ждёт меня шляпка, но опилки
мне говорят, что человек
здесь побывал, и под осиной
оставил с мусором пакет,
распространяющий токсины.
Пишем на досках: «Не сорить!»
и «По газонам не бродите!»
Всех убеждаем: «Не курить!
Здоровью своему вредите!»
Мне хочется приехать в лес,
и развалиться на опушке,
отбросив мнимый политес,
задать смешной вопрос кукушке…
Слушать с иронией ответ,
считая каждое кукунье,
я принимаю, как привет, 
восход, закат и  новолунье

***    
Моя жизнь удалась

Я Че Геварой не болел,
и Спартаком не увлекался.
Быть архитектором хотел,
но за мечтою не погнался.
А у Вселенной на меня
совсем другие виды были,
не виноваты времена,
что нас обману не учили.
Кибернетических зарниц
для увлечения хватало,
фанфары из передовиц,
звенели, сердце аж пылало.
БАМ, целина и Абакан…
«Комстроек» по стране в избытке,
мой романтический накал
порвался, как гнилые нитки.
С тоской включаю ящик я
хочу назад, в мечту убраться,
и понимаю жизнь моя,
так продолжает удаваться.

***
Город был построен у реки,
как форпост в защиту государства.
Доки на все руки казаки
не привыкли загнивать от барства.
На базу ребёнок, плуг и конь,
женщины погружены в бытовку,
уж горит  под котелком огонь,
но казак не забывал винтовку.
Нападёт черкес, или абрек
отхватить надел, или скотину,
времени хватает на разбег,
отстоять любимую долину.

***
Одни понты сменить другие
всегда готовы в полчаса.
Желания вполне благие,
и раздаются голоса,
которые меня уносят,
куда не погружали сны.
Мне кажется, планету косят
пришельцы из созвездья «Псы»
Об эрудиции не модно
сегодня даже рассуждать.
Не всё что в интернете годно
цитировать и предлагать.
Я понимаю вы другие.
Вам мышка, башня, монитор,
с рождения уже родные,
как для меня пила, топор

Сергию Радонежскому.

Он выбрал путь на Маковец,
когда кричал в пределе храма,
и паства приняла венец,
который шёл от Авраама.
Крестился, как Варфоломей,
земной он грамоте учился,
не получалось быть взрослей,
но вот чернец к нему явился.
И указал тернистый путь,
в миру служения и веры,
в уединении забудь
соблазны славы и карьеры.
Служил он Троице Святой,
по наставлению от Бога,
в чаще дремучей и густой,
в лавру проторена дорога.
Дмитрий был призван и Донской
он титул получил по праву! 
Мечи скрестились, грянул бой
Сергий молился не за славу.
Бились монахи и народ,
все понимали Русь Святая 
только тогда себя найдёт,
коль сбросит иго от Мамая!

***
Монах будто на площади всегда.
Под фонарями любопытных взглядов.
Мне непонятна суть его обрядов,
намного интереснее дела.
Мне не постичь поста, или пострига.
Одна надежда - милость Бога есть.
Висит упрёком древняя верига,
святой приходит и приносит весть:
- Учись любить безвестных и убогих,
врагов, друзей, растратчиков, воров…
Бивали предки рыцарей двурогих,
ну а жульё швыряли из дворов.

Шурину!
15.09.11.

Читаю смерть я на твоём лице,
как раньше я читал твоё веселье.
Мы разливали наше угощенье
вино и водку, как и при отце.
Мы говорили долго, беспредметно.
Сближала быстро тонкая струя
про женщин, про работу и про детство,
нам интересны были - ты и я…
Бутылка в серебристой бескозырке, 
нам помогала раздолбить порог
соединялись мы не по открытке
я вижу твёрдый профиль, ты пророк.
Сидишь, слегка качаясь безрассудно,
я понимаю смерть это не рок
Свободно жить, но это так абсурдно.
На кладбище лишь со звездой венок.

***
Я не могу назваться недобитком,
мне честь такого шанса не даёт.
В моей душе предательства с избытком,
Иуда отдыхает и поёт.
На эту роль его Отец назначил,
а режиссер и Бог одно лицо.
Поэтому Исус его подначил,
- Целуй меня, чтоб знали подлецов!
Легко ли отделить зерно от плевел?
Не надо много знаний и ума,
кто делал революции тот метил
стереть аристократию с гумна
познания, прогресса и науки.
Невежество над нами правит бал,
законность под прицелом из базуки…
Такого, ну никто не прославлял…

***
Капли оставляют на бумаге
слабые прозрачные следы,
я пытаюсь жизни передряги
смыть с души при помощи воды.
Слёзы помогают отстраниться
от обиды, что ещё свежа,
горькая из глаз течёт водица,
исчезая в кружевах платка.
Взял перо, подвинул белый листик…
Бьётся сердце, улетает боль…
Я поэт и в этой роли мистик,
Бог уводит тяжкую юдоль

***
Над водою изморозь тумана,
от байдарки серый силуэт,
и рыбак похожий на болвана
ожидает рыбный пируэт.
Селезень кряхтит подле блондинки,
но она достоинства полна
в камыше, что пробивает льдинки
спряталась, как будто замерла.
Над водой морозно, руки зябнут,
нет охоты разрезать волну.
Внучкин взгляд, и я уже не зяблик,
выгребаю в нужную струю.
И бесшумно вёслами шагая,
аромат тумана я вдыхал,
на картинах Босха и Шагала
никогда такого не видал.

***
Открыл я старенький альбом,
смотрю на море фотографий
вот бабушка, вот старый дом,
в котором жили мы без мафий.
Отец с товарищем стоит
почти торжественный и строгий
ждёт, когда птичка улетит,
и озарит тот мир убогий.
Много на карточках людей,
которые мне неизвестны
на фоне диких лебедей,
они мне тоже интересны.
Как жаль ушла моя родня
в ворота мрачные Харона.
И  не нашлось у мамы дня,
для объяснения урона.



дата обновления: 22.07.11.

***
Я алкоголик Имярек,
других амбиций просто нет.
Река событий и трагедий,
притворств, страданий и комедий,
предательств, клеветы, похмелья
Не найдено такого зелья,
чтобы 15-20 капель
остановил глотать! Ваятель,
- Ломать - не строить! Говорить,
смеяться, верить и любить,
быть нежным, преданным, глубинным,
не слыть скучнейшим, тонкоспинным.
Не рассуждать при всех пространно,
- “Не понят миром!”  Постоянно…
Кто-то стучится мне в окно,
в котором засветло – темно,
разводит в ревность и обиду,
компрометирует – “Либидо,
Тебе по слухам не даётся?”
И хоть жена, как кошка трётся,
в мрак алкоголя погрузился,
забыл когда, и кем родился,
нет матери и нет отца,
нет и лихого молодца.
Круг синевы опух глазами,
пройдёмте гражданин за нами,
прилёг опять на нары эти…
Где Ты, прекрасная на свете?
Недалеко, лишь за порогом.
Поди жь, какая недотрога!
 
***
Родина – Мачеха!? Не рада этому.
Не в силах стать мамой каждому!
Но государству надо
защищать границы.
Наглецы в нарукавниках
провозглашают
с каждого плаката
и трибуны,
- Родина – Мать зовёт!
Неважно куда,
вопиёт их голосами
в истерике,
чтобы не думая бросились,
на амбразуру смерти…
- “А кто уцелел?”
Повезло ему вроде,
остался дышать и кушать
в военном обороте,
среди воротничков
не нашлось места…
Стряхнули они благодарность,
которую обещали…
Живите там, где нищали…
Вам не хватает места?
Вы что из другого теста?
- “Прыгайте в печку,
мы вам сказали!”
Погибнем от радиации?
Обещали реанимации?
Дождались благодарности, 
когда все посгнивали…
Всесильные бюрократы
надели Коко и Армани,
сиганули в Порше,
готовы бежать до Панамы…
Ветераны сняли шляпы,
не долго осталось
дышать и жить.
На лицах усталость.
В России надоело тужить?
А слыть героем просто
оказалось. - Деньги отмоем
Купим Ла – коста.
Для куража раскрасим
стены Кремля,
на лобном месте 
постоим Славы Для!
После приходят домой,
кто может ходить.
Забыли про раны?
Ноги начали ныть?
Стоять на гробах
устали они  каждый год,
с румяными в рядах.
Герой Союза банкрот,
“Слава Cолдата” забыта,
“Брендом” стала она, 
для коллекционера…
Ржавым гвоздём прибита,
- “Вам благодарна страна!”
Кидает в лицо истукану
награды седой командир,
он всё отдал Сталинграду,
случайно в окопах не сгнил,
сейчас без воды и тепла,
газа, клозета, внучка…
Не кончится война,
никогда! Он как Иов,
верил в светлое будущее
для внуков своих.
Правительство тусующее
Боже! О Кто Их!

***
Венки на памятник кладут,
в великой скорби воскрешенья,
Девятого и там и тут
оркестры, ордена, волненья.
Но не салют во мне гремит,
печально слёзы в сердце льются,
душа моя всегда скорбит,
а марши просто не поются.
Лишь “День Победы!” теребит
во мне признательности струны,
десантный батальон спешит,
отдельный шепчут мои губы.
И “Тёмной ночью” по степи,
свистят шальные Марка пули,
Утёсов, слёзы не запив,
поёт “Землянку” и “Катюшу”.
Сейчас не могут написать
слова, и самого Бессмертья
теоретически понять,
и запевать без междометья,
про торжество, священный звук,
про Родину, что за спиною.
Зависит мужество от мук?
Но ноги не бегут из боя!

***
Многоголосие фанфар,
пока сердца для чести живы,
мой друг отчизне посвятим,
души прекрасные порывы.
Неизгладимая печаль
во мне на май всегда клубиться,
ночами часто тёща сниться,
и говорит со мной, как встарь,
- “Победа для тебя не праздник,
а дар от дедов и отцов,
не поднимай зазря тостов,
мужчина ты или проказник?”
Парады, стоят ли ослов,
за дурней нас они считают,
в литаврах звон монет скрывают,
не избежать и им оков:
гнева, Христового клейменья,
попытки лживо отреченья…
Сумеют подкупить Богов?
Кто защитит нас от врагов?
 
***
Дым над водой,
туман над волной
Россию разводит
«Ди пёпла» прибой.
Воистину, нету царя в голове,
Он как на престоле,
раскрутка в вине,
эмоции ширятся,
клиповый ряд:
- “Салют пионеру!”
В кремле говорят,
- “Нет группы моднее,
на все времена!”
Как винт, кокаин,
героин, конопля…
А я неспокоен, 
балет навязал
мне Анны Карениной 
клип и накал.
От трёх балерин, 
но тоска то одна,
как мне показалось
легка и вольна, 
и ей в свете рампы 
не до меня, 
но молнией вдруг
арабеск на волне
летит вся в испуге,
- “Мужик в кумаре!”
Подстрелен известием, 
словно на взлёте,
хотелось узнать, 
как теперь Вы живёте,
как дети, как мама
машины, курорты, 
строительство дома,
как крыша, как торты,
но чёрная яма
из ломок, кумаров,
баянов и варок…
Не видеть бы этих
живых «кочегаров»,
не знать, что от дозы
зависеть отвратно,
хотя поначалу
легко и приятно.
Я всё принимаю,
живу, как умею.
Христу поклоняюсь,
порой даже верю.
Учусь благодарности
Всем. Как умею…			

***
Спасибо Тебе Господи за всё!
Она по Твоей воле позвонила,
меня от хамства приостановила?
Стряхнула меланхолии фуфло,
и нет вокруг безгрешно-просветленных…
Такие мы? Как в “Бытие” живём,
я не хочу терпеть в степях безводных
суровый голод, Рай же за ручьём.
А трезвость - манна Саваофа,
на день один – на завтра не годна,
и как бы ни было мне плохо
наступит здравомыслия пора.

***
Я в глубине очарований,
тех, что сам наспех набросал,
как Наутилус в океане,
не вымер, но когда всплывал
почувствовал, - Меня не ждали!?
Кусто немало наснимал,
и я остался не в опале,
но и без пропуска на бал,
Где в окружении кораллов,
в безмолвной водной красоте,
под свист дельфинов и маралов
кидали чепчики в толпе.
И воздавали мне помпезно
за то, что так реликтен я.
Моё величество небрежно
всё принимало и тая,
от этой чарки ликованье,
я погружался в глубину.
Остолбенел? Мило признанье,
но остальным не по нутру
таинство водной преисподни,
где зародился я, когда
ломались горы, и земля
вздымалась в воздух, эти козни
были серьёзней, чем чума,
от грома ласт аплодисментов,
я чувствую, что это бред
можно унять одномоментно,
на глубину надо залечь,
и эйфория возвратиться,
хотя вокруг сплошная тьма,
зато ничто не станет литься,
не будет встряхивать Луна.
Я погружаюсь, Мартин Иден,
не признанный совсем в миру,
ещё укол, таблетка – идол,
меня склоняет. Я умру
от дозы, или на рассвете,
особой разницы здесь нет.
На нюх отвратен опий детям,
но как понять им сей завет?

***
Сирень запахла в декабре,
в сочельник Рождества Христова.
Не понимаю в мерзлоте
я ничего, а мне кайфово,
от солнца, что  украсит небосвод,
от ароматов вешнего цветенья.
Оракул мне покоя не даёт
нашёптывает светопреставленья.
Мне Бог однажды указал,
- “Живи мгновеньем, счастье ощущая,
на завтра ничего не оставляй”…
Я так и жил, нисколько не стесняя,
себя обетом воздержанья,
ни в алкоголе, ни в любви,
Но то, что мысли берегли,
совсем не счастьем оказалось, 
а профанацией любви,
которой просто занималось
но не любилось. Для души
сосем немного оставалось.
Притворство в чувствах не пиши…
Любовь от лжи не загоралась! 


Св. Муч. Екатерине
	7.11.10.

Большое хочется сказать,
двумя словам передать
всю глубину любви моей,
ни к той, ни к этой вдали дней,
о ком сегодня так бурлит,
без рюмок быстрых, как гамбит
у мастера, и без фанфар,
а восхищенье просто пар.
Без орденов и степеней,
хапать их модно средь людей,
если сказать, - “Мне безразлично,
хвала от суеты столичной!” 
Конечно, это будет ложь.
На сумасшедшего похож?
Но увлечение “Пшеничной”,
мне стала, как любовь “Опричны”,
когда хвостами запугала
всех, но меня она хватала
на наслаждение с собой,
за огорчение, за сбой,
за счастье, и когда прилично
себя я вёл, и всё отлично,
казалось мне, в семье жилось,
- Однако выкусь! Удалось
мне распрямиться и идти,
ну не по Млечному пути,
но все же больше молоком,
я заливал, чтобы тайком
не пригубить хвалы от змея,
не очень лёгкая затея,
но выполнима - по программе,
в моём бессильи, как в панаме,
Христос нас к трезвости ведёт 
“Добро пожаловать, народ!”

***
Я не хочу ни с чем бороться,
ни с коммуналкой, ни с ГАИ,
я не хочу ходить к колодцу,
чтобы на чай набрать воды,
я не хочу дрожать от страха
на улице, и по ночам
не думать, на меня из мрака
накинется вдруг хулиган.
Я не желаю унижаться,
мять шапку, прежде чем войти,
считать копейки, пресмыкаться,
на службе где-то до шести,
и выть в бессилии найти
достойный выход и леченье,
ремонт, обслугу, приключенье.
В горах, на море и в тайге,
путёвка отдыха при мне,
в Австралии, или в Рязани,
в реке, на лодке, в океане
в каньоне, даже на Луне,
всегда уверен я в Тебе,
Ты моя родина - Россия,
та, что меня порой бесила
не бросит и не НОНгратит,
всегда приветит и простит,
не будет топать на перроне,
слюной отчаянно брызжа, 
что для такой, как я персоны
в России только лагеря.
Чтобы погоны честь имели,
за мзду хвостами не мели,
и в ресторанах есть тефтели
я не пугался, как травы,
что на лугах покрыта влагой,
искриться в утренних лучах,
и мне не надо для отваги
“Сто грамм” под утро, натощак.
***

дата обновления: 15.09.10.

***
Скажи ка дядя, ведь недаром,
Москва, спалённая пожаром
французу отдана?
Во мне кипела гордость в детстве,
что мы не отдали Москвы,
и сердцу становилось тесно,
от слёз, которые текли,
на каждом фильме про разведку,
нет, не про бабку и про репку,
а партизанскую борьбу…
Как лихо мы и даже дерзко
раскидывали немчуру.
Когда узнал победе цену,
то опечалился вдвойне.
- Парад Победы просто сцена,
чтобы отмазаться втуне.
Спросил себя я, - Ты боишься,
что в мясорубку попадёшь?
Поднимут выше кнутовище,
и ступишь на весенний лёд,
супротив шведа и француза,
Мамая, турка утром мглистым,
и горы стали как огузок,
- “Страна свободы террористам!”
И не бегут по мне мурашки,
от гордости за Стать России,
разбитые от “дружбы” чашки,
иносказания косые…
Я верил, что живу по-братски,
с Ямала и до жаркой Кушки,
с Калининграда и до Братска,
до Сахалина и Аляски.
Но передел настал и люди
к друг другу задом повернулись,
присели около орудий,
фитиль зажгли, переметнулись
в лагерь противников России,
единой верой захлебнулись, 
как будто не было мессии…
Совсем легко, переобулись!?

***
Порой я в шоке, не дано понять,
как двигают своё пространство,
те кто, ну не желают стансов,
другому не желают внять,
а просто рубят, как придётся,
как у базарного колодца,
тридцатилетия Москвы,
когда она Олимпиадой,
так опустела, с той поры,
пока французов повстречала,
но это праздник, так сказать,
чтоб поняли, какая стать
в душе у нас сформировалась
На месте там, где тонко рвалось…
А может всё-таки рвалось?
И мне до Вас не домогалось?
А невлюблено - не жилось!

***
Почему так пасмурно сегодня?
Солнце светит, прямо разгуляй…
День рожденья Ленина проходит,
а я трезвый - сущий негодяй!
Желчью ящик на меня исходит,
будто там, в семнадцатом году,
я поверил, я нахороводил
эту большевистскую беду.
Я родился, чтобы жить счастливым,
во стране – её свободней нет.
Кремль в столице, он такой красивый,
а под ним кладбище, там портрет,
коммуниста, воина, злодея?
Рассказали будто всё равно!
Тридцать лет назад, от счастья млея,
мы клялись ему, а он говно!?
Что всем скажут, лучше не поверить…
По церквам и храмам образа…
Чем мы можем героизм измерить?
Нас рассудят только времена.
Как измерить глубину паденья
с пьедестала жизни «За народ».
Замутили наше вдохновенье 
проститутки и партийный сброд.
И сидит старушка на скамейке,
ветеран и молит К  ПСС,
я смотрю на призрак в телогрейке,
а в глазах читаю ДНЕПРОГЭС!
На губах её портвейн вонючий,
- “Нализалась?” Думалось визгливо,
сам пивал в субботники покруче,
под знамёна, гимны и призывы.

***
Дымит упавший пистолет,
застыла на лице гримаса,
это впервые за сто лет
я захотел уйти от Спаса.
Прошу, молю, впиваюсь в пол
ногтями, и скребусь как кошки.
- Неужто это приговор? Неужто всё?
А дальше блошки? 
И червячки во мраке гроба?
Не надо только утешать…
Мы в поисках другого брода
в «Преображенье», так сказать!!!
Но страстотерпец поменялся,
во мне Иуда вдруг взалкал,
из крови, что он нахлебался,
когда Исуса продавал.
Сценарий Господом одобрен,
лишь для того чтоб поняла,
вся оголтелая толпа 
в чём суть предательства, подлога, 
мздоимства, кражи и вранья,
из любопытства одобряла, 
- “Святого на голгофу?” – ‘Да…!!!’
Иуда мученик в Исусе…
Он сам себя казнил за то,
что предавал меня не в СУЕ,
а по заданию ЕГО!

***
- “Айда в Кино!” Застава Ильича,
внутри меня Андрея выраженье,
остолбенел…И смерти приближенье,
лишь подтверждает хрупкость бытия…
Не думал я о нём, его стихами
я не зачитывался – “ямбы нет”.
Но он махал квадратными руками,
врезая в память каждый свой куплет.
Болел Политехническим музеем,
балдел морской «Юноной на Авось»,
от Пиросмани на клеёнке млея,
я собирал охапки Алых Роз…
Затихло вдруг и хочется иконе
поставить свечку, что поможет мне,
спастись от лицемерья, как Ионе,
или стерпеть страданье на кресте…
Изогнутые руки, безголосье
- не наказанье, это результат.
Кто вопиёт в пустыне бестолочной,
при жизни уж правительством распят.
Поэты не уходят – откровенья,
крестители, угодники, моленья
слегка приукрашают нашу жизнь…
А где стихи? О них мы вспоминаем,
когда ломают кости, лбы трещат,
и конница несётся на Мамая,
и Ярославны раздаётся плач…
“Вставай страна огромная” – стенаем
и единеньем все сердца горят…
Поэт Андрей - я ревновал, стегая,
себя вгоняя, в Ваш «калашный ряд!»
И тишина, кресты стоят как плюсы,
но между датами всегда тире,
что сделал, сотворил, писать не трусил
покоя Тебе там – “Нанебесе!!!”

***
Есть два Каляева в России:
один повешен на осине,
другой на мраморной доске, 
с звездой героя на петлице
указывает цесарице, 
что неподсуден он деснице…
Христовой, огненной и честной,
земной, Владимирской, небесной,
что охраняет нашу Русь…
Стала героем эта гнусь…
Юдоль наполнена проклятьем,
фасад горит - Каляев с ятью
в насмешку вывел пионер,
чтобы ребятам был пример,
а комсомол рапортовал
Каляев наш! Лесоповал
мы перевыполнили вдвое:
одни в земле, другие в коме,
неразбериха и хаос…
Вперёд наш Красный паровоз!
А в нём Перовская и Ленин,
Бухарин, Сталин, Троцкий – гений
так нам внушали! Как жилось!?
Внезапно всё оборвалось.
Я призадумался, обман
- идеология живая, 
автоматический капкан,
несёт меня, – Куда? Не знаю,
на грабли сам, и прямо в лоб,
пока усвою свой урок
и научусь свободно мыслить,
чтоб различать ныне и присно…
Чужой же опыт, это миф:
Пеле, Гаринча и Круиф…
А мирно жить необходимо
сегодня, зримо, терпеливо,
работать, мыслить, открывать,
а не в бессилии вздыхать,
и завистью всё отравляя,
кричать, - “Нет, нет не надо рая!”

***
Я третье отреченье пережил,
от православья, сталинизма, Маркса.
И только тот, кто голову сложил
достойны, чтоб в душе моей остаться.
И больно мне за детство, юность, жизнь,
что оказались лживой кодировкой.
А рассуждать за счастье и за мысль
нам удавалось только лишь за стопкой.
Но пережить рассвет не каждый мог,
и продолжалось мрачное застолье…
Уж очень хрупок трезвости порог,
чтоб устоять! А нам кричат, - “Безволье!”
А голову я Бахусу отдал,
охотно с ним компании мешая,
он утешал, учил и согревал,
мне на троих водяру разливая.
Я не жалею, тупо не ропщу,
а радуюсь я солнцу ежедневно,
и прошлое в душе не полощу,
его исправить точно бесполезно…

***
Погода прекрасная, дождь ушёл,
солнышко светит, всем Хорошо…
Как заклинанье звучало тогда,
энтузиазмом вся жизнь полна…
Всем хорошо – очень хорошо!
Череп от пули прохудился?
Какая-то Брик замешана в этом?
Суета? Безнадёжно в России поэтам:
предсказывать будущее, создавать корифеев,
с ними брудершафт холодом веет,
улыбаясь – жить веселее и легче,
страх геморроя сводит задницу…
Бога мать - бесприданница,
без рода и племени, 
осталась случайно живой,
в похмелье от крови, что лилась рекой
с улыбкой – “За правое дело!”
Поднимались винтовки,
летели в затылки пробки,
делая нас свободными
совершенно и беспредельно,
без осознанной необходимости,
которую невозможно вынести.
А я гордился
- “Другой страны не зная”,
где только мучают людей,
как овец без закланья
в жертву революции, 
для устрашения всего мира 
ледорубы впивались в головы, 
руками Сикейроса.
Пантеон Свободы
в колючей проволоке
алкогольного братства
с лобызаниями слюнявства,
стоя на русском мужике,
в которого всосались все,
кто вопит о равенстве,
из собственной зависти,
чванства и лицемерия.
Пресловутая Иверия, 
Таврия и Туркмения
Свободные страны!? 
В постель прыгнули?
Имея сухие выгоны, 
думая осчастливили 
сами себя. Не без выгоды… 
Соскользнули с вымени,
которое в рыло ненасытное
совала лапотная Россия, 
себя не жалея,
в обмен не просила…
Остались без имени,
те, кто погибли, 
им показали фиги,
мы себя высекли…

***
Государство рыбьими глазами,
смотрит на меня и 
различными фразами,
требует денег, это притон…
Хлопает щелью почтового ящика
через милицию, таможню,
прокуратуру, суд, всё возможно,
когда разведка направлена внутрь,
разделяя друг друга…
Наши эмоции это трут,
который вспыхивает от недуга,
его нет, и он сразу тут,
как неразборчивая подруга,
готовая дать за пять минут.
Вот такая квадратура Круга, 
который пел блатняк, 
воспевая, их справедливость,
надеясь на милость. 
Одна паршивость 
рожает другую сырость.
Эта песнь оправдания,
романтика обаяния,
там нет ничего кроме мрака,
человек там бешенная собака,
заражённая вирусом без Баха, 
Чайковского, Пастернака,
Ван Гога, Рафаэля, однако,
не надо плакать. 
Не укради, не убий, 
не целуй сатрапа…


дата обновления: 30.08.09.

***
Серов мне Иду Рубинштейн,
представил, как каприз.
Фавизм, кубизм и классицизм,
кумиром был Эйнштейн.
Улица Ньютона один,
была моей мечтой,
читал, как просто Насреддин,
смеялся нал муллой.
Как Павка тесто табаком,
заквасил у попа,
Петя Бачей любил тайком,
и возбуждал меня.
Кипела, пенилась весна,
цвели вокруг глаза.
Импрешин полный, по утрам
Пиаф, - Па-дам! Па-дам!
Рулетка памяти как взрыв,
зелёным цветом глаз.
Вы как виденье, как порыв…
Вы как ночной «намаз»

***

Краснодар!
Неужели так важно сейчас?
Кто дарил этот город красивый?
Был пустырь, основания час,
и народ, далеко не пугливый. 
Он его основал, отстоял,
понастроил домов, колоколен,
на свободе его настоял, 
как вино, что лишь крепнет в неволе.
А когда о себе заявил
он в боях за Россию родную,
царский род свою милость явил,
подарил красоту именную.
Эта странная страсть к именам.
От названия что-то зависит?
Но порою так хочется нам, 
изменить, что от нас не зависит.

Выборы.	
Оплывают в Октябрьском дыму
купола, принесённые в жертву.
В жертву дьяволу, разуму, СМЕРШу
и кому-то ещё, не пойму.
В этом ядом смердящем дыму
ни крестов, ни людей, ни раздолий.
Наваждение неких подобий,
отрицание истин, магнолий,
милосердия, радостей, болей,
по утраченным милым глазам.
И желаний творящий бальзам…
всё куда-то уходит…
Только глотки лужёные там,
обещаний промозглая низость,
утопических мерзостей близость,
и дороги извилистой склизость.
О! Не верьте вы в этот бедлам.
Человек по натуре свободен,
и он вправе желать и мечтать,
и в любовном тумане летать,
и разумно порой созидать.
Человек – ты же Богу подобен.
Даже жизнь если надо отдать,
но за что? За идею утопий.
Полно, люди, – не хватит ли копий?
мы устали – прозрите на миг:
в столбняке и фатальности бега,
мы утратили собственный лик,
остановка нужна для разбега.

***
Хорошо из-за дальних морей
говорить, что я верю в Россию.
Не сносив испытаний цепей
говорить; мол, я жажду Мессию.
С ностальгией, как будто на ты,
и порою Вам хочется плакать,
но, простите, на ваши мечты,
мне хотелось бы просто накакать.
Там, за морем, быть может тоска,
там, за морем, чужие вам души
не хватает родного матка,
что в троллейбусе лезет вам в уши.
Ностальгия, – уехать могу,
но кому и зачем я там нужен?
Здесь на Бежином, росном лугу
мы России любимой послужим.
По любимым оврагам пройдём,
поплутаем в её буераках.
Мы привыкли и ночью и днём
колготиться в «уютных» бараках.
Ну а если сойдёт благодать,
от неё мы не будем в угаре.
Вам останется только стонать,
что вас не было здесь на «Пожаре»

***
Жить страстями,
алкать мастями.
Карты страданий,
желаний, мечтаний.
Разворот событий,
видений, наитий.
Говорим о быте,
парим в зените.
Испарина секса.
Бессилие Зевса.
А мы человеки,
греховны, калеки.
Любви очищенье,
всего лишь мгновенье,
а дальше пороки,
циничны, жестоки.
Сирот наважденье,
ханжей откровенье:
«От этого дети?
Нет, только не эти».
Конечно другие,
умны, волевые.
У этих ручонки
рахитично тонки.
Их мамы, как тени,
исполнены лени.
Немые упрёки,
не наши уроки.
А вспомни былое,
утех удалое,
сопенье шальное.
И тело младое
упруго с испуга,
а я как хапуга,
своё получивши,
святое почивши.
Пудов покаянье,
икон лобзанье,
а слёз испытанье
не наше призванье.
Служу я молебны,
они, мол, не тленны.
Но я не убуду,
и ликом в Иуду,
смотрю, как в зерцало,
мне лгать не пристало.

***
Меж оазисов двух
жажда жизни моей иссыхает.
Один крепок, как Дух, 
что за веру в Христа призывает,
другой ярок, но глух,
постоянно меня искушает.
На деянья лихие,
может быть, не плохие,
но они одиозны,
и футбольно тиффозны.
Здесь одни озаренья,
не любовь, а мгновенья.
Не тоска исцеленья,
а желаний томленья,
загоняет в страданья,
жажда лжепризнаванья.
Хоровод сновидений,
я не признанный гений.
Мечу бисер по свету,
призывая к ответу,
всех, кто не понимает
и меня попирает,
как ребёнка не слышит,
не вникая, чем дышит,
моё чувство немое,
вроде, как не земное.
Ан сплошные упрёки,
завяжи эти склоки
Я само откровенье,
и поймите стремленье,
иссушиться стихами,
а оазисы сами
появляются в мире,
как снега на Памире.

***
Арлекин, что со скошенным взглядом,
от тоски, со слезою молчит,
он далече, но мысленно рядом,
он во мне о любви говорит.
Хохот резких пощёчин и тычек,
равнодушно мучительный вид,
он страдает, и в общем, обычен,
а по жизни, вполне деловит.
На полотнах симметрии нет,
круговерть из размазанных пятен,
сей сюжет, если даже приятен,
не даёт однозначный ответ.
О любви, что астральна и вечна,
вплетена в хоровод пирамид.
Жизнь, она, как известно конечна,
но не этим она нас манит.
Это чувство, сочувствия боли,
это чувство богатства, во дне.
Люди! Люди! Доколе? Доколе?
Будем гибнуть в гражданской войне!

***
Встаём, одеваемся,
читаем газеты,
ищем ответы,
верим в приметы, 
слагаем куплеты,
дарим букеты.
Идём на работу, 
как на голгофу.
Жизнь в радость?
Монотонно гадать.
Бумаги, приказы,
интриги, проказы,
перекуры и мазы.
Вахтёры, монтёры,
жужжат полотёры.
Машины, ангины,
тошнит от малины,
но нет рассвета,
и нет заката.
Нытьё без просвета,
кольцо без агата.
Услуги проката,
жизнь в вес карата,
слегка непривычна,
спасибо «Столичной».
И демократична.
Слезами излился
в стакан «Анапы»,
плевками на пол, 
а рядом шляпы.
В тени притаился,
опохмелился,
а если нет денег,
на них молился,
на Бога злился
и докатился.
В мольбе к Иисусу,
Обратился.
В покаянье – головой
притворно бился.
Как бы утешился,
и грех понимая,
на пыльную полку,
икону закинув,
последнюю брошку,
от бабушки, на кон…
дьяволу взятку кинул.
А хватит ли времени?
Веры вымя,
прикусить сосцы.
Навоз сладкого греха вдохнуть,
ужаснувшись напоследок.
Муть всколыхнуть, 
вспомнив соседок,
что плотью дышали,
дурманили,
и все цвета радуги,
в их глазах колдовали
колосья рук.
Мягко давали,
что скопцы в снах не видали,
мрак и холод греховного тлена.
Помоги, О Святая Елена!

***
Иной раз кажется,
что тебя не было.
Чего-то жаждется,
чего-то ханжется.
Ушло и далится,
зашло и меркнется,
на ноль не делится,
по математике.
А жизнью мелится,
как в акробатике,
кульбиты разные,
ну как наркотики.
Богообразные,
а суть, кокоточки.
Но не судилище,
моё бездарное,
не распускаю я
молву базарную.
Без Вас, суетное,
моё влечение, 
любовь бессмертная,
как облачение,
в те ризы белые,
для погребения.
Ан всё порушили,
богинь ограбили,
но вы нас слушали,
и вы нас славили.
Мы были мелкими,
мы были скряжными,
прозрачно тонкими,
порой сутяжными,
в порок заряжены.
Земля обломками, 
вокруг усажена,
любовно комкали,
мы эти сажени.
Нам извращения,
всегда желаннее,
коловращения
в непонимании.

***
Такое это междометье:
Ох! Ах! Угу… Гм. Ау!
А жизнь, сплошное «лихолетье»
у мёртвой речки, на брегу.
Предлоги на понятность речи:
За, для, о, под, у – страсть моя.
На новгородском был я вече,
душа растаяла, а я?
Всё видел, чувствовал, ломался,
вставал и падал, изгалялся,
порою вздрагивал, ругался,
молился, молча напивался,
в тоске и жажде похмелялся.
И снова свет, и мрак – мгновенно,
через стихи одновременно,
душу раскаянье кольнёт,
меня ребёнок мой клянёт.
И нет исхода из темницы,
от жажды духа нет водицы.
Запой, забвенье, вновь прозренье.
Как обрести мне откровенье?
О Господи! Веди меня
в известные Тебе края.
И если вера заполняет
мне сердце, душу, естество,
Господь мою натуру знает.
Ему я предан. И тепло 
Его меня не покидает.
Но хватит ли у жизни лет?
Прочесть и выполнить завет,
который я ещё не понял.
О Господи! Тебя я донял.
Тебя воистину достал,
помилуй мя – я Твой вассал.

***
Когда случилось?
На страстной.
Я вспомнил вашу беспокойность,
погоды пасмурность, отстойность.
Тому цветение виной.
Но жизнь всегда «сложнее» притчи,
обычаев, смешных приличий.
Дождём вдруг солнечность прервёт,
а снежность слякотью снесёт
ковром под ноги нам персидским.
И не изведаны дороги,
пути Господни и веленья,
лови счастливые мгновенья,
живи сегодня – смысл в нём.
А завтра? Нет его в былом.

***
Воры, предатели, «жиды»,
опять охранникам неймётся,
а мысли: «Слово отзовётся»
им в одночасье не даны.
Пройдохи! Жулики! Ненастье
от этих выкриков стеклось.
Смотрел их морды вкривь и вкось,
и думал: «Где оборвалось?
Интеллигентности начало,
которым Русь всех врачевала».
Наше алканье не сбылось,
а святости совсем не стало,
когда иконы и кресты,
под улюлюканье толпы,
в огонь без всякого кресала 
святая Русь, изматерясь, бросала.

***
Опять  плевки, кругом окурки.
Бомжи в остекленевшей куртке,
сквозь матершинный говорок
стоял, упал.  Его мирок
так незатейлив и так жалок,
он без японских зажигалок,
в метро, на улице, трамвае,
и оскудевший хуторок,
без черепиц и без дорог,
облезлой сукой громко лает,
бабёнка - пьянь рукой махает.
А я из спального вагона
без любопытства в Русь смотрю,
ломаю спички, «Бонд» курю.
Смешно, что пятая колонна,
могла нас чем-то запугать,
да ей не выехать, застрять -
трудней два пальца обсосать.
Авторский сайт  ©  Все права защищены